ОЧЕРК ФЛОРЫ КРЫМА

07 Июл
0
ФЛОРА КРЫМА

Встречи спрофессором С.С. Станковым

Я знаю, что деревьям, а не нам
Дано величье совершенной жизни
Н. Гумилев

С.С. Станков в Никитском ботаническом саду. 1958 г.     Фамилия Станков вошла в мое сознание с первых лет жизни и олицетворяла стройного сухощавого человека с коротко подстриженными каштановыми волосами и усиками, удлинявшими худощавое лицо. Он был строг, подтянут, говорил негромким ровным голосом, а на безымянном пальце правой руки носил золотое обручальное кольцо. В те аскетические времена редко кто из мужчин носил обручальное кольцо — даже женщины пренебрегали этим символом супружеской верности. За годы войн, голода и разрухи российское золото мало у кого уцелело. Оно утекало как вода.
      С именем Станкова ассоциировались бесконечные научные разговоры, которые вели мои родители, и, конечно, золотая сказка о ботаническом саде, который энергичный профессор мечтал превратить в мировой ботанический центр.
      Одна из первых работ Станкова так и называлась ‘Волшебный сад’. Он написал ее в 1917 г., когда после окончания Московского университета впервые приехал в Крым и начал там работать, околдованный буйством южной растительности, обретя на полуострове свою вторую родину.
      Сергей Сергеевич родился 13 июля 1892 г. в семье сельского учителя в приволжском селе Катунки, что возле Балахны, в Нижегородской губернии. В посвящении к своей книге ‘Очерки физической географии Горьковской области’ он писал: ‘Народный учитель и народная школа окружали мои детские и юношеские годы, воспитывая во мне стремление к знанию и любовь к человеку’. На юношу, его духовное и нравственное формирование огромное влияние оказал первый нижегородский флорист В.А. Раевский, автор увлекательнейшей книжки ‘Ботанические экскурсии’. Блестяще окончив нижегородскую гимназию, Станков поступает на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, где он слушает лекции крупнейших ботаников того времени — М.И. Голенкина, Ф.П. Крашенинникова, Л.И. Курсанова. Тогда же, в студенческие годы, он начал изучать флору Крыма под руководством выдающегося ботаника Н.И. Кузнецова, директора Никитского ботанического сада. Заведующий ботаническим отделом сада Е.В. Вульф помогал ему в практической работе.
      По окончании университета молодой ученый был оставлен при кафедре М.И. Голенкина для подготовки к профессорскому званию. Весной 1917 г. Голенкин командирует Станкова в Крым для продолжения работ по изучению флоры Южного берега. Революция и Гражданская война на несколько лет отрезали его от Москвы. Застигнутый врасплох, он бедствовал, но оставался верен науке. Став ведущим специалистом в области изучения крымской флоры, Станков заведовал гербарием Никитского ботанического сада с 1 мая 1917 по 1 декабря 1922 г. Именно в эти годы выходят его работы, положившие начало полномасштабному исследованию растительности древней Тавриды, в частности ‘Растительность Парагельмана и Гелин-Кая’, ‘К вопросу о синонимике крымской сосны’, ‘О некоторых новых и интересных для флоры Южного берега Крыма видах’. Блистательный флорист и геоботаник, Станков впервые дал обстоятельное научное описание Никитского ботанического сада, старейшего сада России.
      Одно из своих печатных выступлений Станков назвал ‘Мысли вслух о Никитском ботаническом саде’. Основанный в 1812 г. по мысли и докладу тогдашнего Херсонского военного губернатора Дюка де Ришелье и по плану Христиана Стевена ‘экономо-ботанический сад при деревне Никита несет в себе богатства природы ‘Русской Ривьеры». Христиан Стевен (1781-1864), швед по национальности, окончив курс в Петербургской военно-медицинской академии, начал служить по инспекции шелководства сначала на Кавказе, а затем в Крыму, флору которого изучал всю жизнь. Он был почетным членом Петербургской Академии наук. Ему мы обязаны чудесами крымской растительности: пробковый дуб, веерная пальма, древовидная юкка, тюльпанное и земляничное деревья, магнолия и даже кипарис благодаря Стевену чувствуют себя на Южном берегу Крыма как у себя дома. Долгие годы сотрудники Никитского сада оберегали от разрушения и ветшания маленький домишко, где ученый находил уют и пристанище до самой смерти.
      То, что задумал создать Стевен, граничит с жизненным подвигом. Сад создавался им в течение 12 лет. Все эти годы Стевен занимался акклиматизацией растений, после чего передал свое детище в количестве 450-ти средиземноморских видов растений, распространившихся потом по Южному берегу, Гартвису. Станков пишет: ‘Растительность южнобережных садов, распростертые кроны пиний и уходящие ввысь кипарисы, лавры и магнолии — вот воплощение тех идей, которые Стевен вложил в свои создания’. У Стевена был грандиозный план освоить далекую пустынную окраину, где почти не было научных сил, персонала и нужных средств. Работая в области акклиматизации, сад собрал свыше 1000 видов растений разных стран и континентов.
      Умножение акклиматизируемых пород успешно шло и при Гартвисе, и только сменивший Гартвиса в 1854 г. новый директор Цабела постепенно прекратил прирост новых пород. К 1880 г. сад располагал достаточным количеством образцов средиземноморской флоры, а работающие там ботаники продолжали следовать замыслу его основателя — плану ‘экономо-ботаническому’.
      Станков, проштудировав труды Стевена, написанные по-немецки, свято чтил его рекомендации. Имена Стевена и Станкова отпечатались в моей памяти как созвучные друг другу. Несмотря на то, что между ними пролегала пропасть длиною в 110 лет, казалось, они были современниками, настолько Станков сжился с образом Стевена.
      ‘Мысли вслух’ были напечатаны в 1928 г. в журнале ‘Крым’ (? 2/7) и выражали глубоко наболевшее: ‘Никитский сад — один из самых богатых и крупных научно-опытных учреждений. Все те поразительные по роскоши живые памятники славного прошлого сада: рощи ливанских кедров, пробковых дубов, крупноцветных магнолий и кипарисов, могучих чинар, хвойных пальм и веллингтоний ставят Никитский сад на первое место среди всех русских ботанических садов, превосходя их по богатству коллекций’.
      ‘Мысли вслух’ открывают не только историческую, но и географическую панораму сада: ‘Сад раскинут на нижней полосе южного склона на пространстве свыше 150 десятин. Здесь простор для изучения морской и горной флоры. Юрский кряж Крымских гор представлен близ сада особым отрогом — Никитской Яйлой. С Яйлы исследователи спускаются с тяжелой добычей природных форм и образцов… Перевалив через Яйлу, на северный склон, вы попадаете в роскошные буковые леса. Это Крымский заповедник (бывший Космо-Дамиановский монастырь) девственных буковых лесов, сохранивших свою естественную прелесть, еще мало изученных. Буковые леса перебрасываются мощнейшим зеленым потоком на меловой кряж Крымских гор, любопытный по своей форме’.
      В своих работах и замыслах Станков опирался на мировой опыт. Изучая условия произрастания и генезис яйлинской флоры, он мечтал превратить сад в научно-исследовательский институт ботаники наподобие высокогорной биологической станции во французских Севеннах или научной станции Тифлисского ботанического сада. Подобная станция была организована при Туркестанском университете, а профессор Сорбонны Ив Деляж создал нечто подобное в северной Бретани.
      Для создания института имелось немало предпосылок: в Никитском саду, убеждал Станков, раздолье не только ботанику, но и практику-растениеводу. Библиотека сада насчитывала 1500 наименований книг, в числе которых и старинные фолианты. Подлинная гордость сада — один из крупнейших в стране гербариев (25 000 листов-уник). Судьба гербария сложится драматично, но об этом позже. А пока ‘Мысли вслух’ рождают все новые и новые сравнения, создавая дифирамб уникальному саду: ‘Это русская Ривьера’, ‘единственный клочок Италии, приросший к суровой Скифии’. Как современно звучат слова ученого, каким восторженным оптимизмом они наполнены! В то лето ему исполнилось 36 лет, он был полон сил и надежд.
      …Спидометр видавшего виды ‘виллиса’ накручивал километры. Миновав Ангарский перевал и обогнув Чатырдаг, оставив позади в низине Алушту и Гурзуф с припавшим к воде Аю-Дагом, мы приблизились к белой колоннаде, которая служила входом и въездом в Ботанический сад, носивший почему-то имя В.М. Молотова. Правда, маленький бюстик основателя сада Стевена все-таки был оставлен — скромно притулившийся в тени вечнозеленых реликтов. Но что Стевен перед Молотовым, распоряжавшимся картой мира…
      Сергей Сергеевич проявлял чудеса гостеприимства, поселив нас в огромной солнечной комнате, где все дышало чистотой и аскетизмом настоящего ученого: ничего лишнего, все просто и удобно. Высокая стеклянная дверь вела на широкую веранду, где стоял стол и складные стулья. С веранды открывался великолепный вид на море и на мыс Ай-Тодор со знаменитым маяком, за мерцанием которого было приятно следить южной ночью. Над верандой цвела ленкоранская мимоза, розовые соцветия которой были похожи на хвостики райских птичек. Одноэтажный дом, сложенный из неотесанных камней, стоял по соседству с такими же домами, где жили сотрудники сада.
      Утро начиналось с экскурсии. У нижнего входа в парк под сенью вавилонской ивы собирались группы экскурсантов, которых поджидали почтенного вида ботаники. Они знали много удивительных историй про каждый цветок, куст и дерево. В нижней части парка бассейн с водяными растениями — лотосами, викторией региной, которые я видела впервые. Сказка о Дюймовочке, плававшей на листке, становилась реальностью.
      Возле бассейна росла японская хурма, изящное деревце, отбрасывавшее кружевную тень. Далее — аллея веерных пальм, восхищавших своей стройностью. Вдоль пальмовых стволов — пампасская трава. Пронизанная солнцем, она клубилась, как зеленоватое марево, сминаемое волосяными пальмовыми ногами. Выше — беседка в мавританском стиле, рядом бюст Гартвиса, преемника Стевена. Потом шли заросли бамбука. Возле них я переносилась воображением в Древний Египет, на берега Нила, побывать на которых мне довелось только в 1978 г.
      Дендрарий Никитского сада поистине уникален. Никогда и нигде мне не приходилось видеть в такой непосредственной близости деревья со всех континентов. Здесь и гигантские секвойи (мамонтово дерево) — величественная диковина Нового Света, и гингко белобо с упругими листочками, напоминавшими миниатюрный веер, хранившими священную память о том времени, когда земной шар был покрыт девственными влажными лесами, населенными динозаврами. Земляничное дерево, или бесстыдница, мощный ветвистый ствол которого меняет кожу, как бы иллюстрируя известные строки Гумилева: ‘Только змеи сбрасывают кожу, мы меняем души и тела…’ В параде стволов, вытянувшихся перед изумленными экскурсантами, запомнились тюльпанное дерево, ничего общего не имеющее с цветком, и хлебное дерево. Корявое иудино деревце обливалось кровавыми слезами алых лепестков, символизируя грешника, продавшего Христа за тридцать сребреников. Подстриженный кустарник самшита образовывал бордюр, формируя архитектонику сада, раскинувшегося на верхней и нижней террасах. Дорога вверх шла вдоль ступенчатого каскада водоемов, а на самом солнцепеке, разделенные тропинками из гравия, раскинулись плантации кактусов, нечто вроде мексиканского уголка. В тени разлапистых пиний возле водоема стоял беломраморный бюст Молотова.
      К полудню сад наполнялся целебным ароматом. Станков безошибочно определял в струящихся ароматических дуновениях смолистое дыхание секвойи, гималайского кедра, крупноцветной магнолии, глиции, кипарисов, можжевельников, эфироносов — розы, лаванды, табака, ладанника. С гор стекал сосновый и можжевеловый настой. Среди многообразия древесных пород присутствовал и клен Стевена, встречающийся только в Крыму и впервые описанный основателем Никитского сада. В узких просветах между зеленью искрилось море. Спуск к нему вел среди меловых наслоений горного отвесного склона, мимо площадки с клумбой посередине и несколькими молодыми кипарисами, стоявшими, как стражи, у морских ворот.
      Пляж был совершенно безлюдным. Крупные валуны, обросшие зеленой слизью, затрудняли вход в воду. Плоские камни, покрытые зелеными водорослями, казались мне ночным пристанищем русалок, тем более что на таком же валуне, только большего размера, установлена скульптура русалки возле Мисхора. Море также было пустынно — ни паруса, ни лодочки, ни корабля на горизонте. Говорили, что в море довольно часто попадаются мины, поэтому сообщение между курортами побережья происходило по суше, да и то чаще всего на попутках.
      Станков с истинным радушием раскрывал перед нами сокровища сада, его редкостная эрудиция потрясала даже таких дотошных ботаников, как мои родители. Не менее увлекательными были его экскурсии в прошлое. Он любил вспоминать о том, как молодым ботаником был обласкан и принят в семью работников сада. В его рассказах часто упоминались фамилии руководителей Ботанического сада послереволюционных и предвоенных лет — Н.И. Кузнецова, Е.В. Вульфа, В.И. Палладина. Это были кормчие ботанической науки, крупнейшие исследователи крымской флоры. Сергей Сергеевич сблизился с ученым-садоводом Александром Васильевичем Цингером и Эдуардом Андреевичем Альбрехтом, последний неутомимо вводил его в курс дел, заряжая творческой энергией. Цингер был неизменным спутником Станкова во время экскурсий по Никитскому саду и его окрестностям. Для блистательной троицы — Цингера, Альбрехта, Станкова — таинственная жизнь растений была полна аналогий с чувственной эмоциональной сферой человеческой жизни. Человек и растение дополняли друг друга, являясь неразрывной частью великой гармонии Вселенной. Отголосками этих философских бесед стали статьи Станкова, названия которых читаются как поэтические строчки: ‘Свадебный пир зеленого царства’, ‘Зеленый лист и красный цвет’. Позднее, когда мне довелось познакомиться с поэзией Николая Заболоцкого, тончайшего лирика и убежденного пантеиста, стало ясно, что в научном и художественном взгляде на природу у них много общего. В тот период Сергей Сергеевич, вероятно, переживал нечто похожее на буйное цветение розария Ботанического сада, что еще более усиливало сходство с лирическим сюжетом стихотворения Заболоцкого:

Были тут огнеликие канны,
Как стаканы с кровавым вином,
И седых аквилегий султаны
И ромашки в венце золотом.
…И водитель сквозь сонные веки
Вдруг заметил два странных лица,
Обращенных друг к другу навеки
И забывших себя до конца.
Два туманные легкие света
Исходили от них, и вокруг
Красота уходящего лета
Обнимала их сотнями рук.
(‘Последняя любовь’)

     Рано овдовевшего Станкова привыкли видеть либо в кругу коллег-ботаников, либо с многочисленными и обожавшими его учениками, среди которых было немало очаровательных красавиц, ‘жриц науки’, боготворивших своего наставника. С ними Станков был по-отечески добр, внимателен и требователен. Он всегда переживал за любимых учеников, особенно за Лидочку Симанскую, которая в 1940 г. по его рекомендации была направлена на работу в Никитский ботанический в отдел дикорастущей флоры. Она была влюблена в свою работу, и жизнь ее складывалась успешно. И вдруг — война, оккупация.
Лидия Симанская      Немцы вывозили из Крыма древесину. Вывезти сад, его куртины, плантации они не могли и решили конфисковать знаменитый гербарий. Сопровождать этот ценный трофей, едва уместившийся в вагоне поезда с награбленным добром было приказано Лидии Симанской. Только она знала, как довезти гербарий без потерь, ибо коллекция засушенных растений, основанная в 1914 г., требовала не меньше забот, чем самый нежный цветок. Выбора у Лидочки не было, и она отправилась в долгий и мучительный путь в логово врага.
      В Берлине ее потащили в гестапо: миндалевидные глаза, тонкий нос с горбинкой, роскошные темные волосы — уж не еврейка ли? Спасла случайность. В Германии пришлось работать в каком-то ботаническом центре. Правда, к чести германских ученых, к ней относились гуманно.
      Когда к Берлину подошли советские войска, фашисты решили спрятать гербарий и увезти его в неизвестном направлении, как знаменитую янтарную комнату. Но Лидочка не теряла бдительности, крепко запомнив, в каком вагоне хранилась коллекция растений. Так гербарий был обнаружен и отправлен на родину, а его спасительницу ждал СМЕРШ, длительная проверка, допросы, подозрения. Она вернулась в Крым пешком. Себе на горе. Ее осудили по 58-й статье как врага народа. ‘Вина’ Симанской заключалась в том, что она сотрудничала с врагами. Срок отмерили тоже солидный — 15 лет. Волголаг.
      Заключенная Симанская плела рыболовные и маскировочные сети, работала по озеленению лагеря, уверенная, что деревья и цветы облегчают жизнь заключенных. Не сдавалась, организовала кукольный театр, писала исторические повести, рисовала и получала письма с воли не только от родных и близких, но и от профессора Станкова, который помогал ей и морально, и материально. В 1954 г. она получила наконец досрочное освобождение, а спустя два года — реабилитацию ‘за отсутствием состава преступления’.
      Из лагеря она вернулась в родной Нижний Новгород, где и прожила более 40 лет. В апреле 1992 г. в Нижегородском государственном университете проходила научная конференция, посвященная 100-летию профессора Станкова, много сделавшего для биологического факультета. Съехались ученые Москвы, Липецка, Саранска, Никитского ботанического сада. Крымский ученый С.А. Шарыгин рассказал о подвиге Симанской в докладе ‘Судьба гербария Никитского ботанического сада в годы Великой Отечественной войны’. Симанская скромно сидела в зале, ее приветствовали аплодисментами.
      …Вскоре после войны прошел слух, что Станков женился на вдове репрессированного авиаконструктора. В тот наш приезд я впервые увидела его жену (Марию Федоровну, тезку предпоследней императрицы). Она была моложе мужа на 6 лет.
      А Крым 1949 г. жил своей жизнью, с весны отмечая пятилетие освобождения от немецко-фашистских захватчиков и одновременно со всей страной — 150-летие со дня рождения А.С. Пушкина.
      Газеты трубили о том, как осуществляется знаменитый сталинский план преобразования природы. В Ореанде выращены рощи съедобного каштана, а в Никитском саду удачно идет выведение позднецветущих цитрусовых и ореховых. Мы уже успели познакомиться с селекционерами — помню Ржевкина. Отделом субтропических и плодовых культур заведовал А.А. Рихтер. Начали регулярно выходить ‘Труды Никитского ботанического сада’. Сотрудник Н.М. Чернова готовила научную статью ‘Растительный покров западных яйл и их хозяйственное использование’, которая вошла в двадцать пятый том, вышедший в 1951 г.
      Однако сталинский план преобразования природы шел параллельно с наведением порядка в биологической науке под руководством Т.Д. Лысенко, объявившим генетику буржуазным мракобесием и применявшим самые жестокие карательные меры к непокорным, наиболее стойким ученым.
      1949 г. трагичен для биологической науки. Чистка рядов, объявленная Лысенко, нанесла огромный урон, уничтожив лучшие кадры. Общая атмосфера, царившая среди биологов, была мрачной, а порой и безысходной. Мне тогда было двенадцать лет, и, вращаясь среди отцовских друзей и единомышленников, я довольно рано усвоила, что между официальной и подлинной наукой подчас обнаруживается непреодолимая пропасть, а от ученых требуется не меньше мужества и героизма, чем на полях сражений. Биологи тогда жили под перекрестным огнем ‘противника’.
      Но не таков был Станков, внешне всегда спокойный, вежливый, деликатный, погруженный в тайны растений. Всю жизнь занимавшийся геоботаникой, он, казалось, находился вне опасности, заведуя созданной им кафедрой геоботаники биолого-почвенного факультета МГУ. Трудно было представить, что именно он примет удар на себя, чтобы защитить честь биологической науки. 26 марта 1954 г. газета ‘Правда’ опубликовала письмо С.С. Станкова ‘Об одной порочной диссертации’, которая положила начало восстановлению подлинно научных взглядов и преодолению засилья лысенковщины со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями. Это скромное, по-старомодному безукоризненно вежливое письмо произвело переворот в научном мире, затеплилась надежда на восстановление чести и достоинства несправедливо забытых и заживо похороненных имен лучших ученых. Станков в открытую вступил в схватку с голиафом на страницах самой главной советской газеты, определявшей политику во всех областях жизни страны: ‘Глубоко надеюсь, что справедливость восторжествует. Ведь то, о чем я сообщаю в письме, нельзя рассматривать иначе, как глумление над советской наукой’.
      Деятельность профессора С.С. Станкова получила высокую оценку государства. Он был удостоен правительственных наград — орденов Ленина, Трудового Красного Знамени и медали ‘За доблестный труд в Великой Отечественной войне’. Возглавляя Ботанический сад МГУ, он одновременно заведовал кафедрой геоботаники и руководил планированием нового ботанического сада на Ленинских горах. Был членом ученых советов всех ботанических садов страны.
      Особенно чтят Станкова в Нижнем Новгороде, с которым он был связан не только годами детства и отрочества, но и многолетним сотрудничеством с Нижегородским университетом и педагогическим институтом. В Нижнем Новгороде Станков создал ботанический сад, который недавно отметил свое 60-летие. На плантациях этого сада в годы Великой Отечественной войны проводил опыты по выращиванию шелкопряда выдающийся генетик С.С. Четвериков, несправедливо ошельмованный в годы лысенковщины.
      В 1900 г. в Париже проходил I Международный ботанический конгресс. Станкову тогда было восемь лет, и вряд ли он о нем знал в далекой приволжской глуши. Зато на VIII Международный конгресс он приехал как ведущий советский ученый в составе большой делегации, возглавляемой академиком А.Л. Курсановым. На этом конгрессе Станков выступил с докладом. В архиве Нижегородского университета хранится рукопись, в которой, как лепестки в гербарии, собраны впечатления той поездки.
      Летом 1956 г. мы всей семьей вновь побывали в гостях у Станковых, на сей раз в Москве. Новый университетский городок уже был достроен. Станковы получили квартиру в одном из жилых корпусов, возведенных специально для профессорско-преподавательского состава. И хотя квартира по нынешним понятиям была невелика, но Сергей Сергеевич имел свой кабинет, что по тем временам считалось невероятной роскошью. Небольшая комната казалась еще теснее от книжных полок, стол был завален рукописями и письмами. На книжных полках выстроилось многотомное издание ‘Флора Крыма’ — определитель растений крымской флоры, бессменным редактором которого с 1947 по 1960 гг. был Станков. Этот справочник и по сей день является настольной книгой флористов Тавриды. Труды Станкова по ботанике не утрачивают своей научной ценности; без созданного им ‘Определителя высших растений’ не обходится ни один исследователь. Сергей Сергеевич любил историю ботанической науки и увековечивал имена великих ботаников в названиях растений. Ему всегда хватало места на зеленом пиру природы.
      Сергей Сергеевич скончался в 1962 г., похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище. Над его надгробием шумят вечнозеленые можжевельники, навевая грезы древней Тавриды.

М.В. Ногтева