Blog

07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава I. Год 1917

Таврическая губерния в феврале 1917 года
Таврическая губерния представляла собой к 1917 году крайне своеобразную административную единицу Российского государства. Она складывалась из двух, различных по всем параметрам, частей: Северной Таврии (Днепровской, Мелитопольской и Бердянские уезды), населенной преимущественно украинцами, и многонационального, многоконфессионального Крыма (Симферопольский, Ялтинский, Феодосийский, Евпаторийский, Перекопский уезды). Особый статус имели Керчь-Еникале и Севастополь — база Черноморского флота.
Национальный состав полуострова был уникален. В общей численности его населения (по переписи 1917 года) — 808903 человека — русские и украинцы составляли 49,4% (399785 тысяч), крымские татары и турки — 26,8% (216968), евреи, включая крымчаков, — 8,4% (68159), немцы — 5,1% (41374), далее — греки, армяне, болгары, караимы и прочие, всего — 34 национальности [1]. С марта в Крым возвращаются сосланные царским правительством в отдаленные губернии крымские татары — подданные Турции. Эта пестрота отразилась в трактовке авторами того времени названия главного города губернии как собравшего, «соединившего в одно различные национальности — русских, греков, поляков, армян, татар, цыган, караимов, евреев и других»[2]. В самом деле, в Симферополе жили около 60% русских, 15% евреев, 10% татар, еще армяне, цыгане, караимы, греки, турки, немцы, грузины, эстонцы, поляки, крымчаки[3]. В городе действовало 9 православных церквей, костел, кирха, две армянские церкви, 12 мечетей, синагога и караимская кенасса[4].
Плотность населения в Крыму была относительно невелика: к началу первой мировой войны 28 человек на квадратную версту. Наивысшей цифры она достигала в Ялтинском уезде, населенном преимущественно татарами (91 человек), наименьшей в степных Перекопском и Евпаторийском (соответственно 10 и 14). В 1917 году население полуострова плотность увеличилась до 36 человек [5]. Позднее генерал А. И. Деникин отметит, что «жизнь края» обособляется «резко в замкнутых рамках городов и сел»[6], связи между которыми были слабыми.
По роду деятельности жителей Крым распадался на порой довольно резко очерченные регионы. Прекрасный климат благоприятствовал развитию сельского хозяйства — основной отрасли крымской экономики — и связанных с ним перерабатывающих предприятий. Крестьянских хозяйств, по переписи 1917 года, насчитывалось 69625 (64945), 40% из которых были безземельными. Лучше всего землей были обеспечены немецкие колонисты: безземельных практически нет. Хуже всех — татары (многие из которых потеряли участки из-за отсутствия на них документов) — 65% безземельных[7], затем — русские.
77,8% крестьян были малоземельными (с наделами 10 и менее десятин). Земли сосредоточивались в руках крупных владельцев: имеющим участки свыше 100 десятин (11,5% хозяйств) принадлежало почти 90% всей земли (данные по С. А. Усову и П. Н. Надинскому).
Такая раскладка способствовала широкому распространению аренды. Малоземельные как брали участки в аренду, так и сдавали их, уходя на заработки. Крепкие крестьяне прибегали к аренде с целью заработать и прикупить еще земли. Ежегодно сдавалось в аренду свыше 25 тысяч десятин, из них большая часть — на условиях скопщины. Скопщики селились на владельческой земле и обязаны были отдавать собственнику десятую часть урожая (отсюда название «десятинщики»). Чем дальше, тем больше скопщина превращалась в самую настоящую обдираловку: добавлялись разные штрафы, отработки, а отдавать в качестве платы за землю в ряде случаев уже приходилось до половины урожая. Это усиливало и так высокую в Крыму степень расслоения селян.
Немалую площадь занимали казенные и удельные владения, а также вакуфные[8] земли. Впрочем, они со второй половины XIX века активно прибирались к рукам частными владельцами и казной. Последнее осуществлялось так называемой вакуфной комиссией, созданной в 1885 году. И если ко времени присоединения Крыма к Российской империи насчитывалось около 300 тысяч десятин вакуфных земель, то в 1918 году их осталось только 83 тысячи [9].
Итак, в горах и предгорных районах полуострова преобладала крымскотатарская беднота, центральную часть представляли русские и украинские крестьяне-середняки, а ближе к северу росло влияние немецких колоний, державшихся на наемном труде и уже переходивших к интенсивному земледелию. Разница в средних размерах частного владения составляла: 15 десятин (Ялтинский уезд) — 1000 (Перекопский и Евпаторийский)[10].
К концу XIX века ведущую роль стало играть быстро растущее товарное производство зерна, вытесняя овцеводство и опережая по темпам развития такие традиционные отрасли, как виноградарство и садоводство. Увеличению посевных площадей под зерновые культуры не помешала даже война: в 1913 году злаковыми было занято 664074 десятин, в 1917-м — 696636[11]. Хлеб был главной статьей крымского экспорта. Перед войной ежегодно вывозилось через Феодосийский и Керченский порты 10-30 миллионов пудов зерна и муки.
«Визитной карточкой» Крыма продолжали оставаться сады и виноградники. За полтора с небольшим десятилетия площадь под садами увеличилась в два с лишним раза и составила в 1917 году 12713 десятин [12]. Практически весь урожай крымских садов поступал в распоряжение «москвичей», крупных купцов-фруктовщиков из столицы и других больших городов. Широкой популярностью пользовалась продукция симферопольских консервных фабрик — Эйнем, Абрикосова.
Что касается вина (а его в 1914 году было произведено 439986 ведер [13]), то заметный удар нанесло по экономике Крыма Временное правительство, запретив виноделие в марте 1917 года.
В годы войны продолжали расширяться и площади под табаком (с 2155 десятин в 1914 до 3204 в 1917 году) [14].
В губернии функционировало 9 крупных заводов и фабрик с числом рабочих свыше 500 и 36 предприятий с персоналом в 100 и более человек. Так называемые «мастерские военного порта» Севастополя — морской, машиностроительный и электротехнический заводы — насчитывали 7 тысяч рабочих, Керченский металлургический, к началу 1917 года, — 2215 [15]. Крупным предприятием был Феодосийский коммерческий порт, построенный в 1894-1895 годах. Военный 1916 год обогатил экономику Крыма еще одной отраслью — самолетостроением (завод «Анатра», Симферополь, 700 рабочих, аэропланные мастерские (завод) В. Адаменко, Карасубазар). Численность фабрично-заводского пролетариата Крыма составила на январь 1917 года 32 тысячи человек [16]. Значительная часть его была занята на кирпичных, пищевых и прочих фабричках с 11-12 работниками, которые, как и ремесленные мастерские, представляли собой костяк крымской промышленности.
Городское население сельскохозяйственного края достигало 45% населения (1914 год). За 1900-1914 годы горожан стало больше примерно на 70 тысяч [17]. Жили они в городах: Симферополе, Алуште (с 1902 года), Балаклаве, Бахчисарае, Евпатории, Карасубазаре, Керчи, Перекопе (и Армянском Базаре), Севастополе, Старом Крыму, Феодосии, Ялте. Урбанизация, обычно несущая с собой нивелировку, не помешала сохранению каждым городом своего лица.
Центр судостроения Севастополь к началу войны «очень красивый европейский город, далеко оставляющий за собой большинство провинциальных городов. Прекрасные широкие улицы, превосходно вымощенные гранитными кубиками, с деревьями по обочинам, застроены большими красивыми домами из инкерманского камня, не нуждающегося в штукатурке. По улицам мчатся электрические трамваи, а роскошные магазины с зеркальными стеклами останавливают внимание не одного только провинциала. «Севастопольские дамы по изяществу и умению носить костюмы успешно конкурируют со столицей…»[18].
Керчь — город, живший портом и добычей железной руды. Феодосия — мощный торгово-финансовый центр. Евпатория — город соли и каменоломен — пока оставалась на уровне XIX века. Зато в курортной Ялте с ее чуть ли не 40 тысячами приезжих ежегодно, «где каждый коренной ялтинец — слуга (ничуть не упускающий своей выгоды. — Авт.), а приезжий — барин,»[19] жизнь била ключом. Правда, в 1917 году Ялта уже превратилась в большой госпиталь.
Восточный колорит сохраняли Бахчисарай и Карасубазар. «Пестрота, шум, своеобразность построек, множество кофеен, у которых в ленивых позах сидят за чашкой кофе мусульмане, кривые улицы, узенькие переулки, в которых можно изредка видеть закутанных в белые покрывала с щелью для глаз женщин, минареты мечетей (их было 32. — Авт.), откуда в определенные часы раздаются заунывные призывы к молитве муэдзина…»[20] — так описывал современник Бахчисарай. А Карасубазар — это «узенькие, кривые улицы, по которым с трудом проезжает извозчик, постоянно выкрикивающий: «Айдама» (подожди), предупреждающий, чтобы другой не въезжал в улицу, а то застрянут оба; высокие глиняные стены, маленькие калиточки, окна с решетками, масса мечетей, минаретов, кофеен, грязь, пыль, восточный говор»[21].
Понятно, что экономическим, политическим и культурным центром Крыма был его транспортный узел — Симферополь [22].
Таким образом, набиравшая темпы модернизация, притушенная первой мировой войной, но не заглохшая, не выкорчевала, однако, докапиталистические элементы. Урбанизация не изменила аграрного характера экономики. Масса крымскотатарского населения, прежде всего разбросанного по множеству горных деревенек, продолжала существовать в патриархальном измерении. Полиэтничность полуострова воспринималась современниками не более как экзотика. Национальные взаимоотношения, хотя и таили в себе пока незаметные зерна возможных конфликтов, были спокойными. Социальные противоречия, конечно, наличествовали, но самозамкнутость населенных пунктов, преобладание ремесленных мастерских и мелких предприятий над крупными, политическая девственность населения сглаживала их. Радикальные взгляды не находили опоры: крымские жители предпочитали стабильность. Уровень жизни, сравнительно с другими губерниями, благодаря климатическим условиям был приемлем, да и военных действий на своей территории Крым XX века еще на знал. Почвы для вооруженной борьбы не было. Ее могли привнести только извне.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава I. Год 1917

    От эйфории марта к конфронтации октября
    Февральская революция, смена власти и формы правления были встречены большинством крымчан с безразличием. Они, погруженные в повседневные заботы, не понимали, да и не хотели понимать смысла случившегося. «Телеграмма образовании нового правительства объявлена населению путем расклейки видных местах точка городе (Симферополе. — Авт.) спокойно»[1] — докладывал в столицу исправник Никифоров 6 марта. Таврический губернский комиссар Я. Т. Харченко, назначенный Временным правительством вместо смещенного губернатора Н.А. Княжевича, подтверждал 16 марта: «Петроград МВД Докладываю в губернии спокойно приступлено к организации волостных и сельских общественных комитетов, учреждение которых населением встречается сочувственно»[2].
    А тем временем начиналась новая эпоха. Очень быстро городское население полуострова, включая все социальные слои, пробуждается к политической жизни.
    Верховная власть в губернии принадлежала теперь губкомиссару, первоначально в лице бывшего председателя Губернской земской управы Харченко (назначен 9 марта). С мотивацией — правые взгляды и коррупция — он заменяется распоряжением правительства от 27 марта членом конституционно-демократической партии ялтинцем Н. Н. Богдановым (председатель Губернской земской управы, Исполкома общественных организаций, член II Государственной думы) с помощниками П. И. Бианки (симферопольский присяжный поверенный, социал-демократ) и П. С. Бобровским (также социал-демократ, в недалеком будущем — министр второго Краевого правительства).
    Опорой комиссара были комитеты общественной безопасности (общественные комитеты), возглавляемые в основном деятелями либерального толка. Сохранились как органы самоуправления городские думы и управы, земства. Перевыборы в них (июнь-июль, сентябрь-октябрь) дали большинство социалистам-революционерам.
    Но, как и по всей стране, органы Временного правительства в губернии вынуждены быди сосуществовать с иными властными структурами. Первое место среди них занимали советы и их исполнительные комитеты.
    6 марта состоялись выборы в Севастопольский совет, сложившийся в конце марта в Совет депутатов армии, флота и рабочих. Весной советы формируются во всех городах Крыма, причем советы рабочих и советы солдатских депутатов сливаются. Полоса организации советов крестьянских депутатов, волостных и уездных, оказалась более растянутой: лето-осень 1917 года. Рядом с ними функционируют правительственные временные земельные комитеты. Повсеместного объединения городских и сельских советов в Крыму в течение 1917 года так и не произошло. Севастопольский, Симферопольский, Керченский, Феодосийский, Евпаторийский, затем Ялтинский советы приступают к изданию своих печатных органов — «Известий».
Нелишне отметить, что советы Таврической губрении входили с мая в состав Совета Румынского фронта, Черноморского флота и Одессой области (Румчерод), однако связь их с ЦИК Румчерода, где сравнительно быстрыми темпами шла большевизация, не носила жесткого характера. Представители таврических советов регулярно участвовали в работе съездов Румчерода, оставаясь при этом достаточно автономными.
    О начальном периоде советского движения в Крыму после Февральской революции сохранились интересные свидетельства И.Ф. Федосеева: «… Первый Симферопольский Совет, — пишет участник событий, — был организован по инициативе Симферопольской группы соц.-дем. Никакие другие политические партии в организации его участия не принимали»[3]. Выборы проходили по производственному принципу: один делегат от предприятий с количеством рабочих от 20 до 50 чел., по одному от 50 чел. на более крупных предприятиях. Делегатами могли быть только работающие по найму, с 18 лет. Партийная комиссия по выборам, сетует Федосеев, не наметила кандидатов заранее, что при слабой сознательности и информированности рабочих было просчетом. Поэтому в число делегатов попали мастера, административный персонал и даже совладелец завода [4].
    Первый пленум Симферопольского совета сотоялся 9 марта. В исполком были избраны 15 человек: 11 социал-демократов (двое из них назвались большевиками, ничем в дальнейшем себя в этом качестве не проявив), 3 эсера, 1 беспартийный. При исполкоме были созданы комиссии: секретариат, продовольственная, лекционно-агитационная, информационная, юридическая, военная, организационная, обследовательская. Возглавил исполком меньшевик П. И. Новицкий, [5] впоследствии — и председатель Таврического губисполкома. Такая процедура была характерна для всей Таврической губернии. Лидерство в советском движении на первых порах принадлежало меньшевикам. В крестьянских советах сильные позиции занимали эсеры.
    Сфера деятельности советов предполагалась весьма широкой. Об этом свидетельствует, например, резолюция Симферопольского совета от 12 марта: «В целях достижения полного народовластия:
1. Развитие среди широких слоев рабочих и солдат сознания исторической необходимости происшедшей революции, как единственного выхода из прежней полной разрухи в стране.
2. Организацию а) рабочих мест в целях сплочения их в планомерной классовой борьбе и б) солдат в видах демократизации армии и сплочения их в дисциплинированную силу политической свободы.
3. Полную реорганизацию продовольствия городского населения и снабжения армии путем участия во всех общественных организациях…
4. Доведение до конца преобразования всех органов общественных и государственных организаций и учреждений на началах демократизации.
5. Образование заводских и профессиональных организаций и рабочих кооперативов»[6].
    Однако съезд Советов Таврической губернии 10 мая делает «шаг в сторону». Одна из его резолюций, написанная целиком в духе тактики соглашательства, принятой ЦК РСДРП, гласила: «Считая, что интересы революции в России диктуют в некоторых случаях, в целях установления и закрепления демократического строя, согласованности действий пролетариата, крестьянства и демократически настроенной буржуазии, съезд признает, что тактика Советов раб. и солд. депутатов должна вести не к возбуждению классового антагонизма, а к выяснению классового самосознания пролетариата»[7]. Таким образом, ведомые меньшевиками советы встали на путь недопустимости разжигания социальной розни, путь мирного развития революции.
    Эта установка диктовала крымским советам и платформу полной поддержки Временного правительства, что и продемонстрировали съезды советов 24 марта и 10 мая. Последний подчеркнул: «Съезд Советов Раб. и Солд. деп. Таврической губ. признает, что новое революционное правительство, ясно и определенно поставившее своей целью борьбу за международный мир и решительные меры экономического и политического порядка, стоит на почве требований революционной демократии как во внешней, так и во внутренней политике… Поэтому съезд считает своим долгом политической необходимости активно и определенно поддержать всеми способами революционное Правительство в его творческой революционной работе и сказать его деятелям, что поддержка революционной демократии в их борьбе с опасностями, угрожающими революции, им обеспечена»[8].
    Странно, что специфика многонационального Крыма никак не отразилась в деятельности местных советов, Национальный вопрос ни разу за весь 1917 год съездами советов не обсуждался. 30 марта исполком Симферопольского совета отклонил просьбу татар о предоставлении им мест в совете. По свидетельству И. Ф. Федосеева, Симферопольский совет «среди нацменьшинств определенной работы не вел. В своем составе представителей от нацменьшинств не имел. … По существу, Совет был противником национальной автономии»[9].
    Вторая половина марта-апрель 1917 года прошли в Крыму под знаком воодушевления и надежд на скорое светлое будущее. Общее настроение выразили бесхитростные вирши некоего Сергея Недолина, опубликованные ялтинской газетой:

Рухнул старый строй негодный,
Стала Россия свободной.
На дворе весна смеется,
Сердце часто-часто бьется.
Отлетели годы гнета,
Порвала душа тенета.
Как просторно, как привольно,
От восторга просто больно!..[10]

    По крымским городам прошумели Праздники Свободы, во время которых «восторженные клики «ура» лились из многотысячных уст и потрясали воздух»[11]. Никаких эксцессов, в отличие от Петрограда, в Крыму не было. Не вызвало протеста и прибытие сюда (в имение Ай-Тодор 26 марта) повергнутых Романовых: императрицы Марии Федоровны,
великого князя Александра Михайловича
и великой княгини Ольги Александровны, а в имение Дюльбер — великого князя Петра Николаевича с детьми. В Чаире, затем в том же имении Дюльбер обосновался бывший главнокомандующий великий князь Николай Николаевич; которого определенные круги прочили на роль верховного правителя России [12].
    Вначале и буржуазные, и социалистические, и национальные организации всячески подчеркивали свое единство и лояльность Временному правительству. 17 марта под председательством А. Я. Хаджи в Симферополе состоялось общее собрание партии кадетов. Оно высказалось за установление демократической республики и единодушие советов с Временным правительством до конца войны.
    Верность новому правительству выразил командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак. Он телеграфировал военно-морскому министру А. И. Гучкову: «Черноморский флот просит Вас принять выражение глубокого к Вам уважения и уверения в твердом решении его приложить все силы для доведения войны до победного конца»[13]. И это была не демагогия, а реальное отражение тогдашних умонастроений моряков Черноморского флота.
    Недвусмыслено о поддержке Временного правительства и его действий заявляли умеренные социалисты — эсеры и, как отмечалось выше, меньшевики. Такую же линию проводили многочисленные национально-общественные и культурные организации: мусульманские исполкомы, еврейские и армянский города Ялты общинные комитеты, украинские громады и украинское культурно-просветительное общество «Просвита», болгарские, польские, литовские, молдавские комитеты и общества.
    Даже церковь устами архиепископа Таврического Дмитрия провозгласила 5 марта: «Нынешняя кровопролитная великая отечественная война ясно, до очевидности для всех, обнаружила, что страна наша и Русский народ стоят на краю пропасти, жадно раскрывшей пасть свою для поглощения нашего Отечества. Создалась эта ужасная бездна и верховная власть вернулась к русскому народу, великому и пространством земли своей, численностью и духом, устраивать на новых началах свою государственную жизнь. Совершилась воля Божия о новых судьбах Отечества нашего. (…) Ныне Сам Царь небесный занял Престол Русского Царства, дабы Он Единый Всесильный был верным помощником нашим в постигшей нас великой скорби, в бедствиях, нагнанных на нас бывшими руководителями государственной жизни нашей.»[14] Так в хор поющих Осанну вплелись и голоса иерархов Православной Церкви. Причем свержение помазанника Божьего объяснялось самой Божьей волей.
    Консистория конкретизировала это «Послание пастве Таврической»: «После обнародования манифестов (видимо, об отречении Государя и создании Временного правительства. — Авт.) совершить молебствие об утолении страстей с возглашением многолетия Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному Правительству ея. Такое же поминовение в Богослужениях. Мы с народом и Новым Правительством». [15]
    Жалкие попытки оформления монархических групп (типа так называемой Лиги Красной Перчатки) немедленно пресекались властями. Настроение момента хорошо уловили некоторые чиновники, приступившие к сочинению доносов на своих начальников, где обвиняли их в монархических пристрастиях, с целью, надо полагать, занять освободившиеся места. Создавалась новая, «демократическая», бюрократия.
    Даже в уголки, ранее предельно далекие от всякой политики, проникала атмосфера «свободы». Корреспонденция из Бахчисарая: «Город постепенно, но вполне определенно меняет свою физиономию: прежняя апатия к общественным делам, которую так ярко проявляли граждане этого во многих отношениях своеобразного города, заменяется несомненным общественным подъемом. Охотно посещаются лекции и митинги, с жадностью прочитываются газеты, организуются политические партии и проч. Одним словом, Бахчисарай приобщился к общей работе и за короткое время достиг заметных результатов: прочитано около десяти лекций, организованы союзы учителей, рабочих, приказчиков, бюро мусульман, грандиозно прошел праздник 1 мая (18 апреля) и, наконец, 25 апреля образована здесь партия социалистов-революционеров; избран комитет из 15 человек, в числе которых находятся 6 солдат. Пестрота, какой отличается, как известно, бахчисарайское население, усложняет, конечно, работу, лекции, речи ораторов приходится переводить на татарский язык и только таким образом знакомить широкую публику с новыми идеями и начинаниями. Но все же работа идет живым темпом.»[16]
    Однако в краткие сроки внешние импульсы, классовые и национальные противоречия, пароксизмы борьбы за власть начинают наносить ощутимые удары по прокламируемому единению демократических сил. Не видно было конца войне, вызывавшей все большее озлобление. Не последнюю роль в нарастании политических конфликтов играли прогрессирующее падение жизненного уровня, общая неустроенность, преступность, принявшая невиданные со времен революции 1905-1907 годов масштабы. Углублялась разруха, на избавление от которой так надеялись в марте, — росло недовольство свежеиспеченным руководством, неверие в него.
    Экономика страны, вопреки всем намерениям Временного правительства, продолжала катиться в пропасть. В Крыму ее спад летом-осенью 1917 года принимает характер полного развала. Промышленное производство фактически останавливается. В начале июля закрывается Керченский завод, резко сокращает выпуск продукции Севморзавод. Дороговизна, как писали газеты, порождала «безотрадную картину нужды». Рука об руку с ней шел дефицит. «Самые насущные предметы первой необходимости, предметы массового потребления, — сообщала симферопольская продовольственная управа, — либо исчезают с рынка, либо достигают таких цен, что делаются доступными только для имущих классов»[17] .
    К октябрю рыночные цены достигли пяти рублей за фунт масла, двух — за десяток яиц, четырех-пяти — за курицу или утку, шести — за фунт картофеля. (Здесь нужно принять во внимание психологический шок: до войны дневной заработок трудового населения составлял рубль-два в день, а цены были на несколько порядков ниже). «Но и по таким ценам очень трудно что-либо достать,»[18] — грустно констатировала газета.
    Зарплата росла (например, у учителей на протяжении 1918 года — от 100 до 200 рублей в месяц, а у рабочих — на 50-150%), но никак не поспевала за ценами. А вместе с зарплатой росла инфляция. В октябре она стала галопирующей. «Цены скачут уже не по дням, а по часам и минутам. Один и тот же кусок масла, доставленный на базар, в течение часа повышается в цене на 1 рубль за фунт» [19].
    Хлеба, для обеспечения минимальных потребностей, еще хватало, хотя сбор зерна трудно было сравнивать с довоенным. На конец августа было собрано 7,5 миллиона пудов, из них предназначено к вывозу (фронт, северные губернии) 3,2 миллиона [20]. Однако сентябрьское двукратное повышение цен на хлеб и хлебопродукты усилило напряженность. 3-4 сентября «мучные беспорядки» охватили Керчь. Погромы базаров и лавок в августе-октябре прокатились чуть ли не по всем городам Крыма. 14-15 октября солдаты учинили винный бунт в Феодосии, в связи с чем пришлось вылить 75 тысяч ведер вина.
    Население перебивалось, как могло. Хроника происшествий пестрит сообщениями, подобными следующему: «В ночь с 9 на 10-е октября украдены электрические лампочки на улицах Султанской, Дворянской и Бетлинговской»[21] (Симферополь).
    Попытки властей как-то смягчить ситуацию — введение норм отпуска товаров, твердых цен и карточек, борьба со спекуляцией, создание продовольственных комитетов, даже хозяйственное обособление, подобное введению таможен, отдельных городов — не помогают.
    На этом удручающем фоне особо раздражала население принявшая повсеместный характер скупка недвижимости теми, кто нажил капитал за время войны и теперь отнюдь не бедствовал. А нищета рядом с неправедным процветанием — прекрасный горючий материал для эскалации насилия.
    Защиту интересов трудовых слоев берут на себя профсоюзы, в массовом порядке создаваемые с марта. Профсоюзное движение инициируется меньшевиками и находится в целом в их руках, ограничиваясь (как правило) экономическими требованиями. Современный исследователь полагает, что за четыре месяца после февраля было создано 255 профсоюзов, объединяемых по городам Центральными бюро, с численностью более 65 тысяч человек. В контакте с советами и соцпартиями профсоюзы добиваются весной сокращения рабочего дня до 8 часов для примерно 30 тысяч рабочих и служащих (данные по всей губернии).[22]
    Несколько более радикальную позицию занимали фабрично-заводские комитеты (низовые профсоюзные ячейки на предприятиях, как они официально определялись). На съезде фабзавкомов 12 октября было представлено 21145 рабочих. Сфера их деятельности ограничивалась съездом следующим образом:
«1) Представительства через администрацию предприятий по вопросам, касающимся взаимоотношений между предпринимателями и рабочими, как-то: о заработной плате; рабочем времени; правилах внутреннего распорядка;
2) разрешение вопросов, касающихся внутренних взаимоотношений между рабочими предприятия;
3) культурно-просветительной деятельности среди рабочих предприятия и принятия мер, направленных к улучшению быта их;
4) принятие мер, направленных к обеспечению нормального хода работ, введению контроля над производством» [23] (с конца лета большевистское требование рабочего контроля приобретает растущую популярность. — Авт.).
    Ни коллективные договоры, ни примирительные камеры, ни установки профсоюзных руководителей не могли остановить расширения забастовочного движения. В сентябре-октябре бастовали железнодорожники, рабочие завода «Анатра», табачных фабрик, мельниц, портов, портные и др. Число стачек с июля по октябрь возросло в 1,5 раза (с 35 до 50), количество бастующих — в 2 раза (до 25 тысяч человек). Относительно числа трудоспособных это было немного, что объясняется не только позицией умеренных социалистов, как справедливо полагает В. И. Королев, сделавший приведенные подсчеты [24], но и, по нашему мнению, самим характером экономики губернии — абсолютным преобладанием мелких предприятий.
    Сравнительно невысок был и уровень аграрных волнений (захват помещичьих земель, экономий, самовольная их распашка, отказ от платы за аренду, поджоги и пр.). В апреле подобные явления фиксируются в 4-х уездах, в октябре — в 7-ми (из 8-ми губерний); всего по Крыму с апреля по октябрь — 57 острых конфликтов [25]. Но, главное — кривая роста этих конфликтов непрерывно ползла вверх.
    Усиливавшаяся экономическая и социальная нестабильность на полуострове закономерно переплеталась с политической.
    Февральская революция легализовала политическую деятельность. Граждане «свободной России» окунулись в партийную работу, уже не опасаясь преследований. Крым, после революции 1905-1907 годов, не знал сколько-нибудь значимых парторганизаций, а с 1914 года здесь остались лишь считанные единицы партийцев, в значительной части — приезжих. Мартовские свободы, наложившиеся на социально-национальную специфику Крыма, породили многоцветный ландшафт политических партий и течений: от кадетов и сионистов до анархистов и большевиков.
    Крупнейшей по численности и влиянию в Крыму, как и России в целом, была партия социалистов-революцонеров (ПСР). В мае только севастопольская ее организация насчитывала 13 тысяч человек [26], а в октябре общая численность вышла на уровень 35 тысяч [27] (по губернии; до 30 тысяч — в Севастополе [28]). Партия включала городские средние слои, частично — рабочих и крестьян. Стояла на умеренных позициях, поддерживая Временное правительство (что, впрочем, было общим местом почти для всех) и демократическую буржуазию, отстаивая обязательность продолжения войны. Из партийных вождей выделим крымчанина А. С. Никонова, [29] авторитетнейшего члена ЦК И.И. Бунакова (Фондаминского), в 1917 году — генерального комиссара Временного правительства на Черноморском флоте, И. Ю. Баккала (впоследствии левый эсер), И.П. Попова, П.И. Бондаря. С октября партия начинает терять свой прежний «народный» ореол, ее ряды редеют (тем более, что прием был беспорядочный), однако до конца года эсеры продолжают лидировать среди крымских политических объединений, благодаря если не активности, то численности. Выделяется радикальное крыло, оформляясь (ноябрь-декабрь) в самостоятельную партию левых эсеров.
    В неонародническом спектре правее ПСР находились либералы: народные социалисты и трудовики (700-900 человек в губернии; среди лидеров — ялтинец С. Я. Елпатьевский, член ЦК партии НС, далее известный татарский общественный деятель К. Крымтаев, писатель К.А. Тренев, И.К. Кондорский [30]), левее — максималисты, группа экстремистского толка, имевшая в Крыму свои традиции [31], чье присутствие в Крыму в 1917 году фиксируется прессой, однако не отмечено в богатых фактами работах В.И. Королева.
    Большим авторитетом еще с дореволюционных времен пользовалась на полуострове РСДРП (меньшевики). Крымский союз РСДРП (создан в 1902 году) стоял на меньшевистских позициях [32]. 9-10 апреля 1917 года на конференции в Ялте он был реанимирован. В организационный комитет Союза вошли Н.Л. Канторович [33], В.И. Бианки [34], А.А. Иоффе [35], И.Ф. Федосеев, Г.Е. Бережиани.
    Крымских меньшевиков возглавляли крупные политические фигуры — организаторы, ораторы, публицисты. Помимо популярного П.И. Новицкого и названных выше, это были В.А. Могилевский (председатель губкома РСДРП и керченский городской голова), профсоюзный деятель Е.И. Либин, присланные центром партийцы со стажем А.Г. Галлоп и Н.А. Борисов, советский работник Е.И. Рабинович, Б.Я. Лейбман (присяжный поверенный). Костяк партии составляли квалифицированные рабочие. Численность всего Союза к осени достигла 4500 человек [36] ( другие данные — более 5000 [37]).
    Крымский союз был объединенной огранизацией (меньшевики, бундовцы, большевики и др.) С сентября начинается его распад. В конце месяца обособляется крымский «филиал» плехановцев — группа «Единство» (по существу — партия), стоявшая на крайне правом фланге социал-демократии. Группа, во главе с П.С. Бобровским, оформилась еще в апреле, а в последних числах сентября обнародовала примечательное заявление в симферопольскую организацию РСДРП за 11 подписями. «Близок час, — говорилось в нем, — когда Российский пролетариат, увлеченный дикими лозунгами большевизма, беспомощный и бессильный, останется одинок. В такой момент мы, считающие грядущую изоляцию пролетариата гибельной для родины, революции и прежде всего для самого пролетариата… мы не считаем для себя возможным оставаться в рядах тех, кто всю свою энергию, сознательно или бессознательно, направлял на эту изоляцию. (…) … Разногласия по основным тактическим вопросам момента делают для нас совершенно немыслимой дальнейшую совместную работу и вынуждают нас заявить о нашем выходе из симферопольской организации р.с.-д.р.п.»[38].
    Затем уходят, защищавший специфически еврейские интересы Бунд, и большевики. Между оставшимися — интернационалистами и оборонцами — также пролегла трещина, вызванная различным отношением к войне. К концу 1917 года в губернской организации меньшевиков, считает В. И. Королев, было около тысячи членов [39].
    Крымские конституционные демократы — партия народной свободы (сколь-нибудь заметные группировки правее них не прослеживаются) сорганизовались, видимо, раньше всех. Эта была партия либерально настроенной, государственного мышления интеллигенции, считавшей императивом развитие, но не трансформацию завоеваний Февральской революции. Среди активистов КД назовем Д.С. Пасманика, Н.Н. Богданова, С.С. Крыма [40]. Численность партии предположительно составляла около 2 тысяч человек [41].
    Среди левых к концу года бесспорно доминировали большевики. Весной их насчитывалось не более нескольких десятков человек. Первая большевистская группа — в виде фракции Севастопольского совета — сложилась в мае (руководитель — матрос С.Г. Сапронов, затем — И.А. Назукин [42], А.И. Калич, И.К. Ржанников, И.Н. Клепиков). Размежевание с меньшевиками завершилось только в ноябре, избрав губком и парторганизатора — евпаторийского лидера Ж.А. Миллера [43]. Их ряды укрепляются прибывшими в Крым представителями ЦК. Это: И.Н. Островская, Ю.П. Гавен [44] (вошли в Севастопольский совет), Н.А. Пожаров, Я.Ю. Тарвацкий [45], С.П. Новосельский [46]. К ноябрю численность большевиков приближается к двум тысячам [47], продолжая, в отличие от прочих партий, расти.
    В это же время видную роль на арене политической борьбы начинают играть анархисты, партией себя не считавшие. Наиболее известная фигура среди них — севастопольский матрос А.В. Мокроусов [48].
    Вполне естественным для Крыма было обилие национальных партий и групп. Так, на отстаивание целей еврейского населения полуострова претендовали: сионисты (с определенной программной задачей воссоздания еврейского государства в Палестине), Циери-Цион (Сионистская народная фракция, близкая по взглядам к кадетам), Бунд (социал-демократы, председатель Е.Н. Эйдельман, заместитель Д.И. Каминский) Поалей-Цион (сионисты-социалисты), СЕРП (Социалистическая еврейская рабочая партия). Из украинских партий самыми влиятельными были украинские эсеры (лидер — К.П. Величко), имевшие твердую опору на Черноморском флоте. Им значительно уступали организации УСДРП (только две на губернию). Имелись в Крыму и отделения армянской социалистической партии Дашнакцютун.
    Согласно подсчетам специалиста, осенью 1917 года в Таврической губернии функционировали 23 политические партии (и движения), 16 из которых являлись социалистическими, включая национальные, кроме сионистов и Циери-Цион (всего — 13 нацпартий). Они объединяли 55-60 тысяч человек, 4,5% трудоспособного населения [49].
Совершенно особо, по нашему мнению, стоит вопрос о крымскотатарском национальном движении.
    Это движение, испытав некоторый подъем в 1905-1907 годах, вновь оживляется после Февральской революции. 25 марта 1917 года в Симферополе открылось общее собрание мусульман Крыма (от 1,5 до 2 тысяч делегатов), образовавшее Временный мусульманский (крымскотатарский) исполнительный комитет (Мусисполком) из 50 человек. С 5 апреля фактически все дела крымских татар переходят в ведение Мусисполкома. Его лидерами становятся Ч. Челебиев (Челебиджан, Нуман Челеби Джихан) [50], ставший комиссаром духовного правления и первым демократически избранным муфтием, председатель исполкома, Дж. Сейдамет [51] — комиссар Вакуфной комиссии, А. С. Айвазов [52], М. М. Кыпчакский (Кипчакский), С. Дж. Хаттатов и др. Центральными органами исполкома были газеты «Миллет» («Нация», редактор А. С. Айвазов) и еженедельник несколько более радикального толка «Голос Татар» (редакторы А. А. Боданинский [53], Х. Чапчакчи (Селямет-оглу). Мусисполкому подчиняются местные мусульманские комитеты.
    Что касается традиционалистов — религиозной верхушки и мурзаков (помещиков), — то они были отстранены от руководства Духовным правлением и Вакуфной комиссией. Их попытка вернуть былые позиции (созданием Союза мусульман-ученых со главе с имамом И. Тарпи, начало-середина сентября 1917 года) претерпела неудачу.
    Мусисполком не противопоставлял себя Временному правительству, которое, в свою очередь, признало его высшим органом крымских татар, каковым он и являлся, сфокусировав культурную, религиозную, экономическую, а затем и политическую деятельность своего народа.
    Лидеры исполкома, по большей части интеллигенты (учителя), революционные демократы эсеровского типа, в целом разделяли взгляды общероссийской демократии, акцентируя внимание на антифеодальных и просветительских задачах. В принятой 22 июля «Политической программе татарской демократии» выдвигались требования созыва Учредительного собрания, которое должно конституировать «Федеративную Демократическую Республику» в России. При этом оговаривалось, что «татарский народ в единении с другими народами, населяющими Крым, не требует для себя политической автономии, но не позволит установления в Крыму политической гегемонии какого-нибудь народа…». Ставились цели «передачи всей земли трудовому народу» (в том числе и вакуфного имущества); отмены сословных привилегий; культурной автономии крымских татар. Особо выделялось стремление создать отдельные крымскотатарские воинские формирования (которые, добавим, и возникают с 18 июня) [54].
    Лидеры Мусисполкома составили ядро созданной в июле 1917 года Милли-фирка (Национальной партии), ставшей идейным стержнем крымскотатарского движения. Партия не афишировала своей деятельности. К ней примыкали сходные по задачам социалистические организации (объединенная социалистическая крымскотатарская партия, крымскотатарские социалисты-федералисты).
    Первый вариант программы Милли-фирка был выдержан в общедемократическом духе с народническим оттенком. Провозглашался суверенитет народа, отстаивались равенство всех граждан перед законом, политические свободы, демократические выборы, отмена сословных различий, паспортов, неприкосновенность личности, жилища, писем, декларировалась социализация фабрик и заводов, ликвидировалось вакуфное землевладение и имущество (последнее передавалось в ведение Мусисполкома). Был выдвинут лозунг: «Вся земля принадлежит общинам» по принципу — каждому землевладельцу столько земли, сколько он сможет обработать без применения наемного труда. Оговаривались культурно-просветительские задачи (создание национальных школ на основе обязательного, всеобщего и бесплатного обучения, введение делопроизводства на родном языке). Выделим идею равноправия женщин и активного привлечения их к общественно-политической жизни. В вопросе национально-государственного устройства Милли-фирка выступала за федеративную Россию, в которой «все языки должны быть равны», а Крыму отводилось место ее субъекта [55].
    Организационное строение партии, закрепленное «Партийной инструкцией» (Уставом), базировалось на строжайшем централизме, национальных и религиозных ограничениях, вступая тем самым в очевидное противоречие с демократической программой [56].
    Второй вариант программы Милли-фирка, принятый в 1919 году, был более детализирован и не столь прямолинеен, как первый [57]. В целом же, подытоживал ведущий печатный орган крымских татар, «мы не являемся ни большевиками, ни монархистами, ни кадетами, ни октябристами, а являемся лишь народниками. Мы стараемся завоевать наши национальные права и осуществлять наши национальные чаяния»[58].
    Таким образом, народническая, социалистическая основа, вместе с тем — жесточайшее подчинение центру; культурно-национальная автономия, вскоре перерастающая в плоскость политической борьбы, но пока не дошедшая до стадии государственного обособления, — таковы узловые требования и особенности национального движения крымских татар.
    16 мая в Севастополь прибыл живой символ Февраля, воплощавший собою идею демократического единения, А. Ф. Керенский. Ему, как и в других городах России, была устроена восторженная встреча. «Через сто лет после великой французской революции, — вещал министр юстиции, — Россия пережила такую же великую революцию, и мы теперь так же говорим: «свобода, братство и равенство», и равенство не только правовое, но и социальное (рукоплескания), мы объединимся в железные батальоны труда и пойдем завоевывать мир всему миру и все права человеку, которые ему принадлежат (Продолжительные аплодисменты)»[59].
Но это, как говорится, были «слова, слова, слова»… В те же дни разыгрался конфликт вокруг генерала Петрова, уличенного в казнокрадстве. Исполком Севастопольского совета и моряки флота потребовали снятия генерала с должности и суда над ним. Керенский поддержал это требование. Матросы, судовые комитеты настаивали на отрешении от командования всех неугодных им офицеров и, на делегатском собрании и митинге 6 июня, — командующего флотом А. В. Колчака, сумевшего ранее предотвратить кровавые эксцессы, потрясшие Балтику, и сохранить боеспособность флота. 8 июня Колчак был отозван в столицу. Черноморцы все более втягивались в политическую борьбу.
    Солдатско-матросская масса, быстро разлагаясь в тыловых условиях и уверовав в полную свою безнаказанность, выходит из-под всякого контроля, даже собственных советов. Так, 3 июня в район Бахчисарая с целью поимки дезертиров были отправлены севастопольские солдаты и матросы, 16 июня — солдаты симферопольского гарнизона. В ходе облав военные творили всевозможные бесчинства, учинили дебош в Бахчисарайском дворце, разрушив памятник 300-летию Дома Романовых, убили белобилетника Э. Бели. Председатель Бахчисарайского мусульманского бюро Б. Муртазаев с горечью констатировал: «Когда народ увидел, что солдаты, борющиеся за свободу, сами нарушают ее, то начали появляться возгласы: «Что дала нам свобода, братство и равенство; со стороны грубых полицейских и жандармских чиновников даже при старом режиме не встречали таких обращений». Невольно появилось сомнение, что в России существует свобода. (…) В городе и окрестностях начались грабежи. Воры являются в военной форме, как бы посланные комитетом для обыска и, расхитив все драгоценное, исчезают бесследно»[60].
    Итак, к лету на авансцену истории, используя жажду скорейших перемен к лучшему и угасание послефевральских настроений, устремились радикальные силы. Центром притяжения становится не органическая работа, а власть, средством ее достижения — демагогия. Надвигающийся экономический коллапс усиливает политические амбиции.
    Симптомом шизофренизации общества явилась подлинная паника, охватившая Крым в мае в связи с якобы предполагавшимся приездом сюда В.И. Ленина («желавшего» будто бы встретиться с пребывавшим в Евпатории братом, военврачом Д. И. Ульяновым, а заодно «открыть глаза» местным социал-демократам и населению). 27 апреля Евпатория со страхом ожидала появления Ленина. Исполком местного совета принял резолюцию об аресте и высылке вождя большевиков, буде ему удастся «проскользнуть в Евпаторию». Аналогичное решение, в опасении раскола демократии, принимается делегатским собранием Севастополя.
    На советском съезде 9-10 мая вопрос о приезде Ленина занял едва ли не центральное место. Меньшевистские лидеры П.И. Новицкий, Б.Я. Лейбман и другие, подчеркивая, «что они — не сторонники Ленина и его тактики», «доказывали, что вокруг Ленина создалась масса легенд, сплетен и басен, распространенных буржуазной прессой в контрреволюционных целях, и что против идей Ленина нужно поставить другие идеи, а не бороться с ним средствами былого самодержавия…» В результате 14 голосами против 5 при 2 воздержавшихся была принята резолюция «О Ленине», выражавшая «глубокое сожаление по поводу принятых в некоторых местах антиреволюционных резолюций о недопустимости приезда Ленина в Таврическую губернию» и протестовавшая «против совершенно недопустимых мер борьбы с свободной революционной мыслью…»[61]. Большевики подобными чувствами — право на свободу слова должно быть предоставлено всем, даже нашим врагам, — не терзались.
    «Ленинобоязнь» получила неожиданную, но закономерную развязку. В одной из феодосийских гостиниц остановился некий прибывший из Петрограда Ленин. Туда немедленно отправился патруль, надо полагать — для ареста нежеланного гостя. Был сделан даже запрос в столицу, откуда пришло сообщение о том, что Н. А. Ленин «действительно состоит главным инженером Петроградского почтово-телеграфного округа»[62].
    Ситуацию в Крыму обострил, хотя, конечно, далеко не в такой степени, как в центре, вооруженный конфликт части петроградских большевиков и анархистов с властями 3-4 июля. Губкомиссар Н.Н. Богданов телеграфировал министру-председателю А.Ф. Керенскому, что хотя «в губернии накопилось… много недовольства в городах преимущественно на продовольственной почве, а в деревнях на почве недостатка и дороговизны предметов первой необходимости», проявляясь «глухим ропотом», «если бы и возникли на этой почве какие-либо эксцессы то вряд ли бы они носили политический характер и прикрывались бы большевистскими лозунгами» [63].
    Созванное 7 июля объединенное заседание представителей исполкомов советов при участии комиссара «признало нужным в спешном порядке просить все советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов губернии выносить и широко распространять среди самых широких масс населения резолюции, клеймящие Петроградское вооруженное восстание меньшинства против большинства как акт контр революционный…». [64]
    Общественность Крыма сразу откликнулась. Путчистов осудили практически все демократические организации полуострова. Один из авторов газеты левых крымскотатарских социалистов точно выразил доминирующее мнение: «В дни 3-5 июля безумные люди, упоенные внешним блеском трескучих и пустых лозунгов, вышли на улицы Петрограда, чтобы начать гражданскую войну (еще звонок! — Авт.), чтобы свергнуть правительство свободной России, вызвать анархию и в море крови потопить завоеванную свободу. Истинно-революционная демократия всецело поддержала верховную власть, созданную революционным народом…». [65] Правда, редакция газеты придерживалась иного мнения и, единственная из всех демократических органов, встала на защиту большевиков: «Редакция никоим образом не может присоединиться к такому голословному осуждению целой социалистической партии, считая тем более недопустимым называть лозунги этой партии «трескучими» и «пустыми». Истинных виновников событий 3-5 июля выяснит, по мнению редакции, лишь беспристрастный суд». [66]
    Ряд инцидентов (насилия над несколькими большевиками, в том числе, будущим членом ЦИК Республики Тавриды И. Финогеновым, разгром помещения Севастопольского комитета РСДРП(б) не привел, однако, к изгнанию большевиков из советов. Да и они, вопреки установкам Ленина и VI съезда, не сняли лозунга «Вся власть Советам!». [67]
    Большие страсти разжег арест 23 июля севастопольской контрразведкой, по подозрению в связях с враждебной Турцией, муфтия Ч. Челебиева и командира 1-го крымскотатарского батальона прапорщика Шабарова (напомним, что к описываемому времени Мусисполком обзавелся собственными национальными частями). Одним из инициаторов ареста считали губкомиссара Богданова. Арест вызвал протесты Мусисполкома и массовое возмущение крымскотатарского населения. 24 июля (до 8 августа) в Таврической губернии были запрещены «всякого рода митинги, собрания, шествия и скопления народа». Ожидавшихся «крупных беспорядков» не произошло, а арестованных через два дня осободили. [68] Мусисполком потребовал отставки Богданова, однако он ушел с должности только в ноябре. Эти события ухудшили и без того напряженные отношения между крымскотатарским движением и партией кадетов.
    Все большую активность по отношению к Крыму начинает проявлять украинская Центральная Рада. Действовала она с откровенной бесцеремонностью. В июле губкомиссар получил телеграмму за подписью генерального секретаря Рады по внутренним делам В.К. Винниченко с приглашением прибыть на «предварительное краевое Совещание 14 июля». В Крыму это было справедливо расценено как вмешательство во внутренние дела. Бюро губернского общественного комитета при комиссаре, «обсудив вопрос и принимая во внимание, что Губернский Комиссар не получал от Временного Правительства никаких указаний на включение Таврической губ. в состав будущей Украины, что и по существу вопроса включение Таврической губернии, весьма пестрой по национальному составу, с меньшинством украинского населения, является нежелательным, что даже в северных уездах, где можно предполагать численное превосходство украинцев, вопрос этот не возникал или был решен отрицательно, постановило: представителей на краевое совещание от Таврической губернии не посылать». [69]
    Политика Рады провоцирует ответную реакцию снизу. С августа все чаще звучат требования украинизации флота. Некая анонимная депутация мусульман посещает в июле Раду, предлагая сделку: отдельное мусульманское войско в Крыму в обмен на «территориальное присоединение Крыма к Украине». К чести Генерального секретариата (правительство Украины), он счел такие переговоры несвоевременными, а Мусисполком заявил: «Им с подобным поручением никакая депутация командирована в Украинскую раду не была». [70]
    В конце августа крымскотатарская делегация присутствовала, уже официально, на так называемом Съезде народов в Киеве. Здесь вопрос о судьбах Крыма получил большую определенность. Ч. Челебиев напомнил на делегатском съезде крымских татар 1-2 октября: «Мы нашли необходимым спросить у Рады: «входит ли Крымский полуостров в пределы вашей территориальной автономии». (…) После десятидневного обсуждения на этом съезде народов, между прочим, была вынесена резолюция о том, что Крым принадлежит Крымцам. На это я смотрю, как на наш тактический успех, с чем они нас и поздравили, заявив: «можете управлять Крымом так, как вам заблагорассудится…». [71]
    Тем не менее, политика Рады относительно Крыма продолжала оставаться крайне двусмысленной, внося дополнительные штрихи в назревание на полуострове коллизий с применением оружия.
    К концу лета в Крыму начинает оформляться не только социальная (удобряемая большевиками), но и национальная основа гражданской войны. Фиксируются первые стычки этнического характера.
    Все сильнее расходящиеся в разные стороны векторы деятельности крымских политических кругов на короткий срок сблизил «корниловский мятеж» под Петроградом. 30 августа был создан Объединенный комитет революционных организаций (просуществовал до 6 сентября) для борьбы с правой опасностью. Властные структуры Крыма, включая губкомиссара и губисполком, земскую управу, советы, Мусисполком и другие, объединились перед лицом общей угрозы. 29 августа ими было принято примечательное воззвание: «Граждане Государства Российского! Грозный час настал. Еще минута — и брат кинется на брата. Соберите все мужество, весь разум, напрягите всю совесть, всю любовь к Родине и Свободе и скажите себе твердо: У России нет и до Учредительного Собрания не может быть иной власти кроме Временного Правительства, созданного Революцией для проведения в жизнь воли революционного народа! Свержение Временного Правительства повлечет за собою гражданскую войну, гибель Родины и Свободы. Довольно крови! (…)». [72]
    Мусисполком в своем отдельном воззвании 2 сентября поддержал Временное правительство и советы и еще раз акцентировал настоятельную необходимость единства революционной демократии.
    Но стоило поступить известиям о провале путча, как союзников снова потянуло в разные стороны.
    Занимаются исходные позиции. Большевики и прочие леворадикалы опираются на Черноморский флот. 30 августа возникает очередной властный центр в Крыму — Центрофлот, или ЦКЧФ (во главе с анархистом Е.Н. Шелестуном) настаивающий на передаче власти ВЦИКу советов. С середины сентября на некоторых кораблях реют красные флаги. Тогда же появляются сведения о формировании отрядов Красной гвардии из рабочих. Крымские татары, объединяемые национальной идеей, также имеют в распоряжении вооруженные силы. Украинские организации, ориентирующиеся на Раду, разворачивают украинизацию флота. В октябре национальные флаги, вопреки запрету Всероссийского Центрофлота, взвиваются над миноносцами «Завидный» и «Гаджибей». Кадеты как «контрреволюционеры» как будто выходят из игры. Офицеры-монархисты, всячески унижаемые, вынуждены скрывать свои взгляды. Они ждут благоприятствующих условий. Органы Временного правительства, беспомощные и не оправдавшие возлагавшихся на них надежд, теряют остатки власти.
    История упирается в новую развилку. Видны ли еще препятствия на пути к гражданской войне или она в Крыму неизбежна?

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава I. Год 1917

    Октябрьский переворот — отзвуки в Крыму. Первые вооруженные столкновения
    25 октября происходит большевистский переворот в Петрограде. II Всероссийский съезд Советов, гарантируя дальнейшее развитие революции, принимает первые декреты новой власти — о мире и земле, избирает Всероссийский центральный исполнительный комитет, который формирует советское правительство — Совет народных комиссаров (СНК), составленное первоначально только из большевиков (в ноябре в него вошли и левые эсеры).
    Известия об Октябрьском перевороте достигли Крыма на следующий день. 26 октября меньшевистско-эсеровский Севастопольский совет принимает весьма неожиданное решение о взятии власти в свои руки. Совет телеграфирует в центр: «Петроград. Петроградскому Совету, Всероссийскому съезду Советов. Приветствуем победную революцию. Власть Советом взята. Ждем дальнейших распоряжений» [1]. Комфлотом, адмирал А.В. Немитц, опасаясь осложнений, приказал поддержать власть советов. Аналогичную позицию занял ЦКЧФ.
    Чем же объяснить такой зигзаг руководства Севастопольского совета, сделанный вразрез с тактическими установками ПСР и РСДРП(м)? Настроением рабочих и флота, бурными митингами, охватившими город осенью, общим полевением партийных организаций (даже кадетских) Крыма, а также, возможно, расчетом на то, что II съезд советов пойдет на компромисс — создание однородного социалистического правительства. Когда же ситуация в столице и губернии прояснилась, исполком совета заявляет о неприемлемости в переживаемый момент курса на социалистическую революцию, непризнании, в принципе, советской власти как отражающей интересы только части населения, ставит под сомнение легитимность СНК. Свою резолюцию от 26 октября совет характеризует теперь как имевшую «временный» характер, выбирая тактику лавирования между противоборствующими сторонами.
    Прочие советы, а также партии и общественные движения встретили октябрьские события крайне отрицательно. При этом они разумно учитывали настроения большинства населения Крыма (исключая рабочих завода «Анатра», части флота и жителей Севастополя), опасавшегося гражданской войны и возлагавшего надежды единственно на Учредительное собрание. Ограничимся одним документом (они в целом дублируют друг друга) — воззванием Ялтинского совета «К рабочим, солдатам и всему населению Крыма»: «Кучка анархистов-коммунистов во главе с Лениным, Зиновьевым и другими, движимыми непомерным честолюбием и жаждой власти, поддержанная явными и тайными агентами германского штаба и черносотенными организациями Петрограда, посредством обмана, лжи и предательства увлекла часть петроградского гарнизона и рабочих на путь вооруженного восстания против революционного правительства и Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов»[2]. Это не отличающееся адекватностью обращение, тем не менее, ярко отображает атмосферу времени.
    Крымскотатарское руководство дополнило оценку событий практическими выводами: «… Разыгравшиеся в Петрограде кровавые события, парализовав силу существующей власти, открывают путь для анархии и гражданской войны, размер и гибельные последствия которой теперь трудно представить. Искры петроградского пожара летят по всей стране и кое-где они попали на горючий материал». (…) Чрезвычайное собрание представителей революционно-демократических и военных организаций считает необходимым «1) Создание исключительно из представителей революционно-демократических и социалистических организаций органа для поддержания порядка в крае и защиты революции от посягательств на нее. В эту организацию кадеты как элемент контрреволюционный не должны входить. (…)».[3]
    Умеренные социалисты, не ограничиваясь эмоциональными обвинениями большевиков, пытались обосновать свою позицию теоретически. Об этом свидетельствуют, к примеру, заседания Крымского союза РСДРП (меньшевики) в ноябре-декабре 1917 года и его конференция в начале января 1918 года, протоколы которых публиковались севастопольским «Прибоем». Политика меньшевиков вращалась вокруг осевого тезиса, так сформулированного П.И. Новицким: «Большевизм — ошибка пролетариата… (верная оценка большевизма как одного из политических течений рабочего класса, а не выражения заговорщических намерений малой кучки смутьянов. — Авт.) В то время, как наша страна доросла только до демократического строя, делается попытка устроить у нас социализм». Но реалистическая платформа меньшевиков, признают они сами, находит слабый отклик в пролетарской среде. Трагические ноты звучат в выступлении делегата конференции Б.Я. Лейбмана: «… Мы ничтожны и распылены в демократических учреждениях, ни на кого не опираемся.: Наше положение безвыходное… Мы не можем идти работать в массы, которые нас не слушают… Мы будем растерты жерновами двух враждующих лагерей». Точно предугадана судьба «третьей силы» в гражданской войне. Теперь единственная возможность, приходят к выводу делегаты, — оппозиция в советах или — на чем настаивают многие — выход их них, издание газеты, обязательное сохранение партии. Делегаты отдают себе отчет и в том, что «всякая победившая большевиков сила уничтожит с корнем советы и все рабочие организации…». В результате конференция высказалась против вооруженной борьбы с большевиками.
    Можно, кстати, отметить, что в период Республики Тавриды меньшевистские и правоэсеровские организации сохранили некоторые возможности легальной деятельности, хотя несколько партийцев побывало в заключении.
    Политическая конфронтация в Крыму тем временем становится галопирующей, порождая новые властные центры. Все чаще, будоражащие население вопросы, вопреки его желаниям, — политики стараются решить силой.
    27 октября создается Севастопольский военно-революционный комитет, затем аналогичные комитеты возникают в других городах Крыма. Формируется Таврический губревком во главе с комиссаром Временного правительства Н.Н. Богдановым. Богданов — его принадлежность к партии кадетов многих не устраивает — уходит в отставку. На посту комиссара его сменяет правый социалист В.И. Бианки. Впрочем, эти ревкомы второго призыва (первого — создавались в дни корниловского «мятежа») оказались невостребованными временем и распались в течение ноября.
    Серьезней была иная акция: созыв губисполкомом Всекрымского съезда советов (Симферополь, 16-17 ноября), на котором из большевиков присутствовал только Ж.А. Миллер. (Большевики все более изолировали себя от лагеря, считавшегося демократическим). Съезд 9 голосами против 7 объявил Октябрь «преступной авантюрой», признал решения II съезда советов неправомочными и констатировал необходимость передачи власти «Таврическому съезду представителей городских дум, земств, демократических и националистических организаций» — «демократическому совещанию Тавриды»[5]. Таким образом, съезд призвал все антибольшевистские силы к консолидации.
    20 ноября делегаты от земств, городов, советов и профсоюзов собрались на Губернский съезд представителей городских и земских самоуправлений. Большевики и кадеты отсутствовали. После весьма дружеских дебатов делегаты вынесли основную резолюцию: «До выяснения воли населения Крыма крымским учредительным собранием, которое должно быть обязательно созвано в ближайшем будущем, и воли населения трех северных уездов — путем ли опроса или путем особого учредительного собрания, — в Таврической губернии учреждается орган управления губернией Таврический губернский совет народных представителей (СНП. — Авт.), как временный высший орган губернской власти, ответственный перед органом, его создавшим, и будущей центральной законной властью»[6].
    Избрав СНП в составе 48 членов (включавший, помимо представительств городов, земств, советов, профсоюзов, фабзавкомов, Крымского революционного штаба, национальные представительства в лице татар и украинцев — по три человека, великороссов — два, евреев и крымчаков — два, немцев — два, греков, армян, эстонцев — по одному) и президиум во главе с крестьянским делегатом И.И. Штваном, съезд под аплодисменты, здравицы и поцелуи 23 ноября завершился.
    СНП формально имел свои вооруженные силы в лице частей, подчинявшихся Крымскому революционному штабу (создан 31 октября) — он же объединенный или краевой, или Штаб крымских войск. Штаб подразделялся на отделы: политический, снабжения и интендантский, юридический, санитарно-ветеринарный, канцелярию военного директора — Дж. Сейдамета. Помошником Сейдамета стал расстрелянный в январе большевиками полковник Макухин, начальником политотдела (позже) — меньшевик Н.А. Борисов. Интересно, что должность командующего войсками предлагалась генералу П.Н. Врангелю[7], пребывавшему тогда в Крыму.
    Генерал вспоминал: «Начальник штаба полковник Макуха произвел на меня впечатление скромного и дельного офицера. Поглощенный всецело технической работой он видимо был далек от политики. Последняя оказалась окрашенной типичной керенщиной: предполагая опереться на армию, штатский крымский главковерх (Сейдамет. — Авт.), так же как и коллега его в Петербурге (Н.Н. Крыленко. — Авт.), мыслил иметь армию демократизированную с соответствующими комитетами и комиссарами. С первых же слов моего свидания с Сейдаметом, я убедился, что нам не по пути, о чем откровенно ему и сказал, заявив, что при этих условиях я принять предлагаемую мне должность не могу»[8]. Врангель отмечает также военную некомпетентность Крымского штаба.
    Костяк частей составили 1-й и 2-й крымскотатарские полки (эскадронцы) и 1-й крымскотатарский полк свободы[9]. Были и русские офицеры и даже французы, включая летчиков под командой полковника Монтеро.
    Несмотря на свидетельство Врангеля, Крымский штаб представлял, по тому времени, сравнительно боеспособные части из числа прошедших первую мировую войну, насчитывавшие от 2 до 5 тысяч человек.
    Казалось, создание временного крымского правительства — СНП — утихомирит радикалов, обеспечит единство и авторитет демократических сил, союз националов и умеренных российских социалистов. Большевики, как и следовало предполагать, СНП не признали, окрестив его «Советом народных предателей».
    Деятельность Совета оказалась, вопреки ожиданиям, вялой и бесцветной. Он ограничился разработкой избирательного закона в связи с так и не созванным крымским учредительным собранием, финансовыми вопросами. Участники СНП, отражая интересы стоявших за ними политических и национальных кругов, тянули одеяло каждый на себя и занялись собственными проектами. Все это было только на руку большевикам.
    В декабре в Крыму возникает двое-, а затем и троевластие: СНП, Курултай, большевистские или, точнее, леворадикальные Севастопольский совет и ревком. 14 января Севастопольский совет объявил о роспуске Совета народных представителей.
    Последним препятствием на пути к гражданской войне могло бы стать Всероссийское Уредительное собрание. Степень политизированности таврического населения на выборах в Собрание (ноябрь) оказалась средней — 54%. Выборы дали победу шедшим единым списком социалистам-революционерам. Из 555 851 (без Перекопского уезда и некоторых участков) ПСР получила 291 549 голосов, мусульмане — 64 880, украинские эсеры — 61 177, кадеты — 38 108, большевики — 31 154, немцы — 23 590, меньшевики — 14 693, евреи — 13 145, земельные собственники — 8022, народные социалисты — 4544, «Единство» — 2182, Поалей-Цион — 1712, «бердянские крестьяне» — 825. Кандидатами в члены Всероссийского Учредительного собрания стали: С.А. Никонов, В.Т. Бакута, И.П. Попов, Н.И. Алясов, Р.Н. Толстов, С.С. Зак, Д.С. Гловко (ПСР), В.Н. Салтан (украинский эсер), Дж. Сейдамет (крымские татары)[10].
    Флот дал эсерам 22200 голосов, большевикам — 10800, украинским эсерам и другим — 19500. Членами Учредительного собрания избираются И.И. Бунаков (Фондаминский), принявший, кстати, активное участие в работе Собрания, и Н.И. Островская.
    Успех эсеров, расколовшихся к этому времени на две совершенно самостоятельные партии, в аграрной России вообще и в Таврической губернии в частности, был в 1917 году предрешен. Прорыв кадетов объяснялся, видимо, усталостью от революции имущих слоев. Неудача меньшевиков обусловлена, в первую очередь, их организационным развалом и непониманием в среде рабочих. Доминировали, как и по всей стране, социалисты.
    Большевики могли быть довольны выборами, особенно в Севастополе и на флоте, где их «рейтинг» оказался весьма высок. Союз с левыми эсерами и анархистами (плюс исключительная энергия и отсутствие каких-либо парламентских «предрассудков») давал им большие шансы на победу.
    5 января в Петрограде власти разгоняют Учредительное собрание. В Крыму к тому времени уже разгорелась гражданская война.
    В ноябре масла в огонь подливает целенаправленное обострение межнациональных отношений. 7 ноября Центральная Рада приняла III Универсал, в котором провозглашалась независимая Украинская Народная Республика (УНР), но — в составе демократической Российской Федерации, которую еще только предстояло создать. В состав УНР были включены три северных уезда Таврической губернии «без Крыма»[11] (так губерния разрывалась на две части), и, вместе с тем, Рада выражала притязания на Черноморский флот. В том же месяце она доводила до сведения Мусисполкома, что Украина не имеет территориальных претензий к Крыму и поддерживает национальное движение крымских татар[12]. Это обусловило взаимопритяжение украинского и татарского нацдвижений.
    Провозглашение независимости Украины не вызвало возражений у крымских политиков. Особенно горячо поддержали этот акт мусисполкомовцы и большевики. На объединенном заседании Крымского революционного штаба с общественными организациями 15 ноября большевик Ж.А. Миллер «приветствует при рукоплесканиях украинцев и татар украинство, решившее национальный вопрос в духе революционного пролетариата, и призывает мусульман последовать этому примеру, объявить крымскую республику»[13].
    Но ряд действий Центральной Рады явно выходил за рамки и без того двусмысленного III Универсала, давая веский повод усомниться в искренности официально заявленной позиции Киева относительно Крыма. В ноябре генеральный комиссар Украины по внутренним делам В.К. Винниченко специальной телеграммой объявил бывшие органы Временного правительства в губернии, в том числе и губкомиссариат, подчиненными украинскому правительству (Генеральному секретариату)[14], после чего последовали многочисленные циркуляры Киева аналогичного характера, которые, впрочем, в Крыму игнорировались. Особенно привлекал Раду Черноморский флот.
    1 ноября в Киеве была создана Генеральная рада по морским делам с целью подчинения флота Киеву. Его украинизация резко усилилась. Новое образование в Севастополе — Великорусское вече — категорически выступило за сохранение единого всероссийского флота. И хотя Севастопольский совет, сглаживая страсти, признал украинизацию флота на заседании 14 ноября, его резолюция гласила: «Вражда между нами (русскими и украинцами) растет и грозит залить нас потоками братской крови… Наша дружба свята, вечно нерушима, мы братья по духу и крови». Подобные прекраснодушные призывы во все более накалявшейся атмосфере тонули во взаимном недоверии, если не вражде. Трудно не согласиться с историком, резюмирующим: «…В условиях усиления политической конфронтации флот одновременно дал трещину и по национальной линии»[15]. А 17 ноября, согласно распоряжению генерального секретаря по военным делам С. В. Петлюры, в Крым прибыл мусульманский полк, ставший под начало Штаба крымских войск.
    Решение Рады об аннексии северных уездов Таврической губернии вызвало всеобщее возмущение в Крыму (исключая татар и большевиков: последние, взирая на все происходящее сквозь призму скорой мировой революции, считали такие вещи совершенно несущественными). Кадеты, эсеры, меньшевики, еврейские партии, даже большинство делегатов от северных уездов на губернском съезде 20-23 ноября, протестуя против односторонней акции, ставили закономерный вопрос: а как же быть с волей народа, с правом на самоопределение, которым воспользовалась сама Рада, провозгласив независимость Украины? На упоминавшемся заседании 15 ноября эсер А.В. Либеров рассуждал: «…Вопрос об отношении к украинской республике нужно было направить… к тем жителям северных уездов Таврии, которые в один день оказались «аннексированными» украинской республикой. Между тем, днепровский уездный съезд крестьянских депутатов отрицательно отнесся к центральной раде, мелитопольский — отказался обсудить этот вопрос, и только одна из 29 волостей мелитопольского уезда (Покровская) высказалась за признание центральной рады… Кто же имел право решить вопрос помимо самого населения?»[16]. Резонно.
    Член СЕРП И.Б. Яхинсон сумел заглянуть в будущее. В своей глубоко аналитичной статье «Украинская Республика и Учредительное Собрание» он писал: «Положим, что каждая часть России может самостоятельно, не спрося других частей, соседних с ней, самоопределиться, т. е. установить свои географические, этнографические или исторические границы… Допустим. Но ведь это самоопределение должно быть актом народной воли, а не большей или меньшей, пусть и организованной, но все же группы, какой является малая рада. (…) Универсал об украинской республике, провозглашенный без ведома национальных меньшинств Украины, не может не вызвать среди них недовольства. (…) И ведь еще только начнутся разногласия по вопросу о границах Украины в тех губерниях, где украинцы не составляют абсолютного большинства. И кто будет разрешать эти споры о 3-х северных уездах Таврической губернии… и т. д.?».[17]
    Итак, право сильного делало все более иллюзорными мартовские «свободы», все более сомнительными заверения в собственной демократичности, все более призрачным право народов решать свою судьбу. Вслед за большевиками и Москвой Рада сделала свой шаг в направлении гражданской войны.
    Теперь вернемся к движению крымских татар. 3 ноября торжественно открывается Национальный татарский музей в Ханском дворце в Бахчисарае. Позднее, в сентябре 1919 года, при белых, «зав. кадром Д.С. Иваненко» в докладной записке начальнику крымского отдела пропаганды заметит, что «курултайцы… дали дворцу нежелательное назначение политического центра…»[18]. Действительно, осенью 1917 года Национальный музей стал не только собственно национальным, религиозным, но и политическим центром Мусисполкома-Курултая (вопрос о желательности или нежелательности этого оставим в стороне). На открытии музея примечательную речь произнес муфтий Ч. Челебиев. Выдержанная в духе всеобщего примирения, речь эта заканчивалась словами: «Татарский народ признавал, признает и всегда будет признавать права каждой народности. Татарский Курултай наравне с чаяниями и идеями татар будет чтить также идеи и чаяния живущих с ними в Крыму и других народностей. Курултай будет приглашать эти народности к совместной работе и усилиям для достижения общих для всех благ»[19].
    В том же духе было выдержано воззвание Мусисполкома 4 ноября, стержнем которого стал лозунг «Крым для крымцев». Под «крымцами» понималось все население полуострова. Обращение призывало не «допустить в Крыму гегемонии какой-либо народности над другой», а также «распространения власти какого-либо государства над Крымом…».[20]

    26 ноября в зале Баб-и-диван (Зал суда) дворца-музея открылся Курултай, начавший работу как учредительное собрание крымскотоатарского народа и продолживший ее как постоянно действующий орган, мусульманский парламент. В выборах делегатов приняло участие более 70% татарского населения Крыма, избрано — 78 (из них четыре женщины). Буржуазия и рабочие представляли среди делегатов ничтожное меньшинство, «подавляющее же большинство составляла молодежь — татарская трудовая интеллигенция». Демократами считали себя три четверти делегатов.
    Курултай заседал, с перерывами, 18 дней, 13 декабря выделив из своего состава национальное правительство (Дирекцию) и приняв конституцию («Крымскотатарские основные законы»). «Бурность и страстность иного заседания Курултая доходили до того, что казалось вот-вот разойдутся все по домам, оставив без определенного решения дальнейшую судьбу пославшего их в Курултай народа»[21]. Что неудивительно, ибо в национальном движении к этому времени выделяются три крыла: левое, во главе с секретарем Курултая А. Боданинским; центр, представленный, не без оговорок, прежде всего муфтием Ч. Челебиевым, порой готовым пойти на компромисс с большевиками; праворадикалы во главе с Дж. Сейдаметом, получившим среди левых прозвище «второго Николая» и, как выяснится позже, вынашивавшим планы воссоздания Крымского ханства [22].
    Утвержденная Курултаем конституция провозгласила создание Крымской Народной (Демократической) Республики. Вчитываясь в ее текст, сталкиваешься с малопонятным противоречием. С одной стороны, она фактически декретировала создание нового государства. С другой, статья 12 гласила, «что форма правления Крымом может быть определена Крымским Учредительным собранием». Последнее упоминалось также в статьях 13 и 14. Это подметили современники, но вразумительного разъяснения Курултай так и не дал.
    Статья 2 постановила учредить постоянный парламент (Меджлис-и-Мебусан), избираемый всем татарским населением на основе свободных, равных и прямых выборов при тайном голосовании. Статья 17 отменяла титулы и сословные звания, а 18-я — узаконивала равенство мужчины и женщины [23].
    В коллегию председателей национального парламента вошли: А.С. Айвазов. Дж. Аблаев, А.Х. Хильми. Правительство составили: Ч. Челебиев, председатель и директор юстиции; Дж. Сейдамет, директор внешних и военных дел; С.Дж. Хаттатов, директор финансов и вакуфов; А. Шукри, директор по делам религии; И. Озенбашлы, директор народного просвещения.
    Так в Крыму сформировалась вторая власть, параллельная и парадоксально пересекавшаяся с СНП (члены Курултая входили и в состав Совета).
    Дж. Сейдамет особо остановился на задачах Штаба крымских войск. Они ему виделись так: «Штаб крымских войск, являясь высшим краевым военным органом, ставит своей ближайшей задачей: путем организации военной силы края — организации национальных частей народов Крыма [24] — установить правопорядок в крае, обеспечить спокойствие населения и довести его до Крымского Учредительного Собрания»[25].
    Крымская Народная Республика не состоялась. Она осталась только в тексте конституции Курултая.
    Между тем, большевики, численность которых продолжает расти, в том числе и за счет вчерашних меньшевиков и эсеров, действуют, если можно так выразиться, с бесцеремонной целеустремленностью. Главными объектами их работы являются Черноморский флот и советы.
    6-19 ноября в Севастополе в крайне наэлектризованной атмосфере проходит I Общечерноморский съезд. Большевики выступили на сей раз в альянсе с украинскими эсерами, который и доминировал в дебатах. Квинтэссенцией съезда, на наш взгляд, стала полемика о гражданской войне. Если большевик Н.А. Пожаров и лидер украинских эсеров К.П. Величко доказывали наличие огранической связи между революциями и гражданскими войнами, то эсер С. Риш резонно возражал: от последних революции и погибали [26]. Съезд одобрил украинизацию флота (но — если будет согласие Всероссийского Учредительного собрания) и посылку вооруженных отрядов на Дон и в Киев для «борьбы с контрреволюцией». Когда в декабре эти отряды вернутся в Крым, они станут одним из первейших факторов его большевизации.
    Наметившийся союз большевиков и украинских эсеров был отброшен ультиматумом СНК 3 декабря Центральной Раде, которой предъявлялось требование признания большевистской власти, начавшейся войной на Украине и провозглашением 12 декабря Украинской Советской Республики.
    Во второй половине ноября-декабре «идет всюду, — сообщает Ж.А. Миллер в ЦК РСДРП(б), — лихорадочная работа перевыборов в Советы, и проходят наши и сочувствующие»[27]. 18 декабря был переизбран Севастопольский совет. Большевики получили 87 мест из 235, их союзники, левые эсеры, — 86. Председателем нового исполкома стал Н.А. Пожаров. Одновременные выборы в ЦКЧФ тоже дали преимущество большевикам и левым эсерам. 16 декабря в Севастополе создается чрезвычайный орган — Военно-революционный комитет (третьего, большевистско-левоэсеровского призыва: 18 плюс 2) во главе с Ю.П. Гавеном, заявивший, что он берет всю полноту власти в городе. Флот и город-крепость переходят в руки большевиков. «Севастополь стал Кронштадтом Юга»[28]. Это был третий и, как показало самое ближайшее будущее, сильнейший и активнейший центр власти в Крыму. А ревкомы, подменяя собою советы, распространяются по всему Крыму.
    В эти дни, 15-17 декабря, полуостров потрясли «ужасы, которые пережило население Севастополя»[29]. Разгулявшаяся матросская вольница, устроив самосуды, истребила, как минимум, 23 офицера. Вот она, первая вспышка стихийного террора в Крыму, да, пожалуй, в таких масштабах — во всей России.
    Активизируются и эскадронцы. Крымский штаб издает один за другим приказы: об отправке частей в приморские города (что вызвало кровавое столкновение эскадронцев с рабочими на симферопольском вокзале), о разоружении большевистских отрядов (что повлекло «кровавые недоразумения с эскадронцами» в Евпатории [30]), о всеобщей мобилизации (которая никак не могла быть «всеобщей» из-за установки на национальный состав воинских частей). Эскадронцы становятся порой такой же опасностью для мирных обывателей, как и матросы.
    Штаб, в лице полковника Е.И. Достовалова, разрабатывает план захвата Севастопольской крепости. П.Н. Врангель вспоминает: «Хотя предложенный и разработанный полковником Достоваловым план и был всеми присутствующими на совещании (видимо, 6 или 7 января 1918 года. — Авт.) военными лицами, в том числе и мною и начальником штаба Макухой, признан совершенно неосуществимым, тем не менее «военный министр» (Дж. Сейдамет. — Авт.), выслушав присутствующих, заявил, что соглашается с полковником Достоваловым, и предложил начальнику штаба отдать немедленно распоряжение для проведения предложенного полковником Достоваловым плана в исполнение»[31].
    План, как и предполагал Врангель, оказался нереальным. Но в знак протеста против этих замыслов из СНП вышли меньшевики. Эсеры, напротив, намерения одобрили. Кстати, на своем партийном съезде 5-6 января они высказались за вооруженную борьбу с большевиками.
    Итак, начиная с середины декабря, волна насилия разливается по городам Крыма. Исключая народных социалистов, кредо которых всегда было — ненасильственные действия, и меньшевиков, по вышеприведенным причинам, все остальные влиятельные политические круги, в первую очередь, конечно же, большевики, левые эсеры и анархисты, стояли за вооруженные действия.
    В Крыму заполыхала гражданская война.
Подводя итог уходящему, 1917-му году, публицист А. Ильин писал: «Разрушены железные дороги, приостановлена почти работа телеграфа. Жизнь как бы замерла, здоровое биение пульса страны остановилось. (…) Вместо творческой созидательной работы у нас растет и множится анархия, всюду дикий разгул разъяренной толпы, разбои, грабежи, самосуды, расстрелы, всюду хаос и разрушение, идет братоубийственная война, улицы городов залиты кровью уничтожающих друг друга людей, всюду безумие и ужас.
    И кто знает, когда кончится эта сатанинская пляска. Дошли ли мы до той последней черты, переход которой знаменует собой перелом в сторону отрезвления и сознательного отношения масс к судьбам страны? Или нам суждено пережить еще большее развитие ужасов анархии?[32]

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава II. Год 1918

    Большевики приходят к власти
    К началу 1918 года Крым стал полигоном гражданской войны во всей ее многоликости. Два основных, противоборствующих (и в то же время порой контактирующих!), нацеленных на власть вектора — большевики и их союзники против Курултая с его союзниками, социалистами и русским офицерством, — были охвачены центробежными движениями. При этом надо учесть, что среди курултаевцев не было единства, офицерство — носитель зарождавшейся белой идеи (в большей своей части) — в самом скором времени станет убежденным противником любых национальных вожделений, равно как и соцпартий всех ориентаций. Большевики, среди которых были свои экстремисты и свои умеренные, не могли полностью контролировать матросскую массу, их основную опору. Да и вообще разноцветные военные отряды не собирались признавать над собой главенство гражданских лиц, предаваясь грабежам и расправам по собственному произволу. Бездумная установка Дж. Сейдамета на разделение войск СНП по национальному признаку привела к формированию греческого батальона, еврейского отряда, армянской и польской рот. В условиях Крыма это усиливало негативное воздействие на события этнического фактора.
    Но все-таки осевой линией кровавых январских событий в Крыму стала, по словам евпаторийского большевика из умеренных В.А. Елагина, «уродливая большевистско-татарская борьба»[1], на время посеявшая отчуждение между советами (и, в какой-то степени, русским населением) и татарами.
Решающие события разыгрались под Севастополем. В самом начале января совет, ревком (ВРК) и матросы Черноморского флота, среди которых добрую часть составляла, если можно так выразиться, матросская чернь, беспартийная, не желавшая никому подчиняться, установили практически безраздельное господство в городе. В результате боев 2-3 января эскадронцы были отброшены от Севастополя.
    Стычки и перестрелки становятся в Крыму обыденным явлением. Одна из них переросла в бой у Камышловского моста 10-11 января между матросами и эскадронцами. Страсти подогревали газеты типа большевистской «Таврической Правды» и левоэсеровского «Пути Борьбы», листовки и воззвания в духе следующего — Севастопольского ВРК от 9 января: «Товарищи матросы, солдаты и рабочие, огранизуйтесь и вооружайтесь все до одного! В опасности Севастополь, весь Крым. Нам грозит военная диктатура татар! Татарский народ, как и всякий народ, нам не враг. Но враги народа рисуют события в Севастополе в таком виде, чтобы натравить на нас татарский народ. Они изображают севастопольских матросов разбойниками, угрожающими жизни и спокойствию всего Крыма. Наэлектризованные злостной агитацией темные татары — эскадронцы ведут себя в Симферополе, в Ялте и в других городах, как завоеватели. На улицах там нередко происходят избиения нагайками, как при царском режиме. Эскадронцы в Симферополе проезжают по тротуарам, тесня толпу лошадьми, как царские жандармы, подслушивают, оглядывают каждого прохожего. Худшими временами самодержавия грозит нам военная диктатура татар, вводимая с согласия Центральной Рады»[2]. Если в этих словах и есть доля истины, то не будем забывать о другой чаше весов — разнузданности столь же безграмотных и ведомых лишь инстинктами, но также вооруженных городских и флотских люмпенов.
    Что касается Рады, то ее антибольшевистская позиция (после поездки в конце декабря флотской делегации в ЦИК Советов Украины, с целью выяснить обстановку) побудила черноморцев принять такую резолюцию: «Мы, украинцы и военные моряки Черноморского флота, рабочие порта и солдаты Севастопольского гарнизона, на своем собрании 10 января, собравшись в Севастополе, постановили искренне приветствовать Харьковскую Советскую Раду ЦИК (руководящий орган Украинской Советской Республики. — Авт.), клеймим киевскую Раду и ее Генеральный Секретариат… (…) Не врите же нашим отцам, братьям и сынам, не затемняйте им глаза, ибо скоро они увидят вашу действительность и вы будете прокляты всеми вольными сынами Украины. Не опирайтесь же на Черноморский флот, ибо мы первые наведем 12-дюймовые орудия…»[3]. Трудно судить, насколько отвечала общим настроениям приведенная резолюция, (учитывая такие обстоятельства, как особенности момента, прямое давление, чувство стадности и пр.) но, судя по грядущим событиям, у Рады на флоте оставалось достаточно много сторонников.
    Как бы там ни было, именно Черноморский флот — тоже, по сути, внешняя для Крыма сила — «расставил точки над i». «… В Феодосию прибыл эсминец «Фидониси», в Керчь — сетевой заградитель «Аю-Даг» и тральщики, в Ялту — эсминцы «Гаджибей» и «Керчь», в Алушту — эсминец «Капитан Сакен», в Евпаторию — гидрокрейсер «Румыния», транспорт «Трувор», буксиры «Геркулес» и «Данай»[4].
    Крайний характер приняли события на Южном берегу.
    После падения в конце апреля 1918 года власти большевиков, утвердившееся на время правительство М.А. Сулькевича, «в виду обострения отношений между представителями различных национальностей, населяющих Южный берег Крыма»[5], предприняло расследование происходящего. Параллельно работала следственная комиссия Курултая. Дело изучала также Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков при Главнокомандующем вооруженными силами на юге России (1919), материалами которой широко пользовался, при написании мемуаров, А.И. Деникин.
    Источники доносят до нас следующую картину событий.
    8-15 января ареной ожесточенных боев становится Ялта. В ночь на 9 января матросы прибывшего из Севастополя миноносца «Гаджибей» вступают в сражение с эскадронцами. Участвует даже авиация. Город переходит из рук в руки. Корреспондент столичной газеты свидетельствует: «Паника создалась невообразимая: застигнутые врасплох жители бежали в одном белье, спасаясь в подвалах, где происходили душераздирающие сцены. (…) На улицах форменная война: дерутся на штыках, валяются трупы, течет кровь. Начался разгром города». Ялта, в конце концов, была взята матросами (11 января на помощь «Гаджибею» подошли «Керчь» и «Дионисий»). «Расстреляно множество офицеров. Между ними князь Мещерский, Захарато, Федоров. Расстреляны также 2 сестры милосердия, перевязывавшие татар». Жертв насчитывалось до 200 человек [6].
    Власть в Ялте и на всем Южном берегу перешла 16 января к совету, который сформировал ВРК. Отряды Крымского штаба ушли в горы.
    Расправы продолжались. «… Офицерам привязывали тяжести к ногам и сбрасывали в море, некоторых после расстрела, а некоторых живыми, — вспоминает В.А. Оболенский [7]. — Когда, после прихода немцев, водолазы принялись за вытаскивание трупов из воды, они на дне моря оказались среди стоявших во весь рост уже разлагавшихся мертвецов…».[8]
    Татарское население, спасаясь от артобстрела, бросает деревни Дерекой и Ай-Василь (ныне входящие в территорию Ялты), уходя в Биюк-Озенбаш (теперь с. Счастливое Бахчисарайского района). Их дома и имущество грабились аутскими греками [9].
    С этого времени межэтнические (а, по существу, во многих случаях бытовые) конфликты ожесточаются [10]. Среди эскадронцев-татар усиливаются русо- и особенно грекофобские настроения, среди матросов ЧФ, обывательских слоев населения — антитатарские.
    Очевидец и невольный участник ялтинских событий, чуть не угодивший под расстрел, П.Н. Врангель вспоминал о тогдашнем состоянии матросов: кто-то, ворвавшись в дом, успокаивает барона: «Мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами». «Мы только с татарами воюем,» — сказал другой. «Матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…» Мемуарист комментирует: «Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательного» сторонника красного интернационала»[11].
    Согласно некоторым свидетельствам, большевиков поддержала часть греческого населения — молодежь, в основном из района Балаклавы и Южного берега, среди которого было немало рыбаков, лодочников, ремесленников, чернорабочих — «листригонов», воспетых А.Н. Куприным. Большевистская риторика удачно наложилась на эту местную социально-этническую почву. К тому же, в национальных устремлениях крымских татар греческое население могло увидеть угрозу своему положению.
    Один из свидетелей ялтинской трагедии, татарин из Дерекоя, позже показывал на следствии: среди матросов и красногвардейцев, участвовавших в погромах, были «ялтинские, балаклавские «босяки», аутские, балаклавские греки, были и жители Дерекоя — русские»[12]. А привлеченный к следствию грек П.К. Харламбо из Ялты объяснял беспорядки побуждениями, «проистекавшими из племенной вражды греков к татарам»[13].
    Весной-летом 1918 года татаро-греческий конфликт охватывает весь Южный берег. «До сих пор Крым не знал национальной вражды… — сокрушалась газета, — однако «словно по мановению волшебного жезла все это моментально изменилось и на смену мирного сожительства явилась какая-то смертельная ненависть…».[14]
    Не фасадом ли являлись обвинения греков в большевизме? Или «эти обвинения лишь отражение старой национальной вражды между татарами и греками, возникшей на экономической почве, — задавался вопросом В.А. Оболенский. — Во всяком случае, пролитая татарская кровь требовала отмщения, и через несколько дней настало время мести, мести национальной, самой страшной и бессмысленно жестокой». И далее: «Вечером (того дня, когда в Биюк-Ламбат — ныне Малый Маяк — вступили немцы (конец апреля). — Авт.) мы смотрели на зарева вспыхнувших по всему южному берегу пожаров. Татары мстили греческому населению за кровь убитых братьев. Немало греков было убито в этот вечер, а все их усадьбы разграблены и сожжены. Когда через два дня я уехал в Ялту, то насчитал вдоль шоссе около десятка курящихся еще пожарищ. А по дорогам целой вереницей двигались фуры со всяким скарбом с заплаканными женщинами и черноглазыми детьми»[15].
    В результате погромов «погибло несколько десятков греков, в том числе дряхлые старики и малые дети»[16]. На всей территории от Ялты до Алушты не осталось ни одного греческого семейства. Все уцелевшие ушли на север. Имущество беженцев и убитых было захвачено татарами. Самое прискорбное: ни одна из сменявшихся на полуострове властей не озаботила себя вмешательством в конфликт, предоставив ему полную возможность разгораться и тлеть. Семена вражды были посеяны надолго, и когда в Крыму высадились греческие войска (конец 1918-го — начало 1919 года), татары не без оснований опасались репрессий, которые, однако, не последовали.
    В марте 1919 года подымался вопрос о создании беспристрастной комиссии для обследования всего этого вопроса и определения убытков, понесенных как греками, так и татарами [17], но правительство С.С. Крыма уклонилось от ее создания.
    Вернемся к эпицентру событий начала 1918 года.
Пока эскадронцы сражались с большевиками, в Симферополе беспрерывно шли заседания Курултая. Левое крыло во главе с А. Боданинским, считая Крымский штаб средоточием контрреволюции, склонялось к соглашению с большевиками. Однако оно было крайне немногочисленным. Группа Дж. Сейдамета была верна решениям ноября 1917 года и пока отрицала конструирование сугубо крымскотатарского органа власти. «Наши притязания на высокую краевую власть незаконны, — резонно рассуждал Сейдамет, — татарский национальный парламент не имеет никакого права на высшую власть, на гегемонию в крае… у нас есть краевая власть — Совет народных представителей. Кто мешает нам работать рука об руку с ним? В эту грозную минуту нам следует думать не о захвате власти, а о том, чтобы тушить повсеместно разгорающийся в крае пожар»[18].
    Существенную роль играло мнение председателя Директории и муфтия Ч. Челебиева. Его душевное состояние в эти критически дни, очевидно, оставляло желать много лучшего. 2-3 января по распоряжению Челебиева был захвачен бывший губернский, а теперь так называемый Народный дом в Симферополе, который, по словам современника, «представлял тогда нечто вроде символа той или другой власти»[19]. Здесь располагались руководство некоторых профсоюзов, общественные организации; по мысли же Челебиева, дом должен был стать резиденцией национального правительства.
    Сомнительный шаг Челебиева вызвал резкую ответную реакцию рабочих. На чрезвычайном заседании Курултая по факту захвата председатель, оправдываясь, квалифицировал отказ городской управы передать Народный дом крымским татарам как оскорбление их национального достоинства. Забыв о своих недавних призывах сделать Крым второй многонациональной Швейцарией с равным правом на власть для всех национальностей, Челебиев, пожалуй, первым из крымскотатарских лидеров открыто поставил вопрос о передаче всей полноты власти в руки Курултая. Однако последний отверг планы Челебиева, «ведущие к разрыву с краевой властью и другими народами Крыма»[20]. Срочно прибывший с Южного берега Сейдамет настоял на том, чтобы эскадронцы немедленно освободили Народный дом.
    Большевик И.К. Фирдевс зримо рисует метания Челебиева тех дней: «Я застал его (Челебиева, посетив квартиру. — Авт.) в полном состоянии медитации, отсутствия… воли. …Я убедился, сказал он, что большевики и движения за Советскую власть представляют такую силу, которую никаким оружием нельзя усмирить». «Вы, большевики, — не власть, — говорил Фирдевсу Челебиев, вы просто осуществляете требования масс»[21]. Движимый такими мыслями, Челебиев берет назад предложение установить монополию Курултая в Крыму.
    10-11 января муфтий предлагает, с целью прекращения кровопролития, компромисс: создание органа власти, включающего по 10 представителей от СНП, большевиков и татар — трех структур, имеющих реальный вес. «Если же идея эта не может быть осуществлена, — возвращается Челебиев к своей позиции, — то власть в крае по праву принадлежит татарам, тем более, что кроме единственной реальной силы, которую в данную минуту представляют татары, никакой другой силы в крае нет»[22] (это называется выдавать желаемое за действительное. — Авт.).
    Начались переговоры, на которых Курултай представляли близкий к большевикам С.И. Идрисов [23], а также У. Боданинский и Енилеев, а противоположную сторону — И.К. Фирдевс и Ж.А. Миллер. Суть большевистских предложений сводилась к следующему: неприкосновенность Курултая, сохранение татарских воинских подразделений, известная национальная автономия, пропорциональное представительство татар на съезде советов, — в обмен на лояльный нейтралитет в отношении советской власти, отказ от сотрудничества с контрреволюцией и борьба с ней, выборность командного состава.
    Возможно, Курултай большинством голосов, учитывая отсутствие позиции у «болота», и согласился бы на такой вариант, если бы не полная неуступчивость его правого крыла, а также правоэсеровской фракции в СНП. Предельно жесткую линию отстаивали Дж. Сейдамет, редактор «Миллета» А.С. Айвазов и их сторонники. Так, Айвазов заявил: «Большевики есть сила разрушительная. Нам с ними не по дороге. Не идти с большевиками, а бороться с ними надо до конца. Вот наш лозунг»[24].
    43 голосами против 12 Курултай принял решение об организации краевой власти по соглашению с СНП без большевиков [25]. В знак протеста против курса СНП на борьбу с большевиками из него вышли левые социал-демократы во главе с П.И. Новицким, заявившие, что они не желают кровопролития.
    Челебиеву ничего не оставалось, как подать в отставку. Буквально на считанные часы его сменил Сейдамет. 14 января большевики распускают Курултай.
    Отряды эскадронцев один за другим уходят в горы, на территорию, недоступную большевикам, «выжидая, — как писал Седамет, — соответствующего момента, чтобы изгнать захватчиков»[26]. Сопротивление крымских татар советской власти продолжалось.
    Крымскотатарское движение, представляется нам, потерпело в начале 1918 года закономерную неудачу — и не только в силу несостоятельности, в экстремальной ситуации, своих молодых вождей и перевеса большевиков. Дело в том, что оно в какой-то степени начало эволюцию от общедемократического к националистическому, самоизолируясь, теряя потенциальных или вчерашних союзников, что на земле многонационального Крыма, при отсутствии численного или интеллектуального превосходства, было заведомо проигрышным делом. Причем национальная сторона (что станет очевидным чуть позже) вступает в противоречие с социальной: прокламируемое единство народа не выдерживает классовых противоречий.
    Забегая вперед, добавим: социально-национальная самоизоляция сыграла не последнюю роль и в падении первого крымского большевистского правительства 1918 года.
    Тем временем, матросы и красногвардейцы из Севастополя, разбив эскадронцев у станции Сюрень (ныне Сирень), занимают Бахчисарай (12-13 января). В Симферополе большевики готовят вооруженное выступление. Их база — завод «Анатра», где создается ВРК. 12 января в городе произошли стычки между красногвардейцами и эскадронцами. Нормальная жизнь в городе прекращается, нарастает смятение.
    «… Паника, возникшая без всякого повода, — пишет В.А. Оболенский, свидетель «изнутри», — сама явилась поводом для выступления большевиков, которые воспользовались общим смятением, завладели оружием, а затем, придя вооруженными в казарму татарского пехотного полка, его обезоружили.
    В пять часов дня (13 января. — Авт.) большевики без выстрела завладели всем городом до здания штаба Крымских войск включительно, несмотря на грозно расставленные вокруг него пулеметы. Сам штаб с Джафер Сейдаметовым во главе скрылся неизвестно куда»[27].
    В ночь с 13 на 14 января в город вступили севастопольские отряды. Сейдамет бежал в Константинополь. Челебиев был арестован. Часть эскадронцев и русских офицеров пленили или расстреляли, часть — сумела скрыться.
    В Феодосии советская власть (условно советская, ибо фактическую власть везде брали в руки ревкомы) устанавливается к 4 января, в Керчи — 6-го. Трагический оборот приняли события в Евпатории. Здесь упорное сопротивление местным большевикам оказал офицерский отряд полковника Выграна. При этом зверским образом был замучен председатель Евпаторийского совета Д.Л. Караев. Десант из Севастополя взял Евпаторию 15 января, а 16-го в городе был сформирован ВРК.
    Евпаторийский рейд стал местом жестоких казней, совершавшихся по март включительно. В.А. Елагин вспоминает, что против террора пытались протестовать Ю.П. Гавен и Н.А. Пожаров. Однако, по инициативе: Ж.А. Миллера, евпаторийских работников — предревкома Н.М. Демышева, левого эсера Кебабъянца (так у В. Елагина; согласно архивным источникам — Х.Г. Кебабчианца), а также получивших печальную известность С.П. и А.П. Немичей, моряков и городских маргиналов, — по городу прокатываются волны повальных арестов и расправ [28].
    С июня 1918 года, уже при правительстве М.А. Сулькевича, Симферопольский окружной суд проводил многомесячное дознание, в ходе которого было установлено, в частности, что некий рыбак Павка с сообщниками-матросами устроил кровавую вакханалию на борту транспорта «Трувор» в ночь с 15 на 16 января. Свидетель показывал: «Ночью производились казни, и когда всех приговоренных выводили на палубу, то сперва связывали веревками руки и ноги, привязывали к ногам тяжести, а затем, перед тем, как убивать, какой-то человек в солдатской куртке, в рыбацких сапогах… («севастопольский рыбак Павка», так и не найденный. — Авт.) кинжалом у жертвы отрезал нос, уши и половой член. Затем жертву пристреливали и бросали в воду»[29]. Массовое уничтожение арестованных офицеров местные власти тайно провели в ночь на 2 марта.
    Крым первым открывает позорную страницу гражданской войны — красную страницу террора. О событиях начала 1918 года на полуострове с содроганием писала небольшевистская пресса России, голос возмущения подняли такие авторитеты, как М. Горький и И.А. Бунин, однако неумолимый водоворот истребления, разбуженный в Крыму, затягивал всю страну.
    Для большевиков взрыв террора не стал неожиданностью. Мало того, он был давно обоснован теоретически. Отвергая (но применяя на практике) индивидуальный террор, большевики считали вполне оправданным, даже необходимым в период острого классового противоборства, террор массовый. Еще совсем юный В.И. Ульянов писал (1901): «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора. Это — одно из военных действий…».[30] Не отказался Ленин от признания, при надлежащих условиях, террора и после гражданской войны.
    Террор рассматривался большевиками не как самодовлеющая задача, а как своеобразный тактический прием. Этническая сторона при этом начисто игнорировалась: все поглощал принцип революционной целесообразности, исходя из которого решались задачи устрашения действующих врагов и бездействующих обывателей, физического устранения целых классов и слоев и пр. От стихийной стадии (хотя чисто стихийной она не была никогда) террор эволюционировал к организованной.
    Первой жертвой надвигающегося террора стал убитый матросами мичман Скородинский. Затем последовали самосуды середины декабря, о которых говорилось выше. Бывший член Севастопольского совета Ал. Каппа вспоминал год спустя: «… Когда на другой день после декабрьских ужасов в заседании совета военных и рабочих депутатов я спросил председателя (Н.А. Пажарова. — Авт.): — Конец ли это? Он сказал: — Пока да, но вспышки еще будут»[31].
    И действительно, отдаленные «вспышки» террора сопровождали весь январь, вылившись в трагедию 22-24 февраля.
    Кто же был главным «действующим лицом» крымского террора?
Квалифицированные рабочие держались в стороне, порой, как мы увидим, противодействуя кровопролитию. Принято считать, что матросы; но были и такие матросы, которые уберегли от гибели членов императорской фамилии. Другое дело — сам облик матросской среды, который успел заметно измениться за 1917 год. Любой люмпен или откровенный бандит мог свободно предаваться бесчинствам, надев матросскую форму. Своими злодеяниями «прославился» отряд одного из таких «моряков» — С. Шмакова, от которого немало претерпели и сами коммунисты, с трудом его разоружившие [32].
    Пусть такие матросы, вкупе с городскими люмпенами, порой именовали себя «большевиками» — «о большевизме, в его идейной сущности, или о социализме, или о каком бы то ни было «изме» они не имели ни малейшего понятия и отнюдь не подозревали, что представляют собой разнузданную чернь, дикую, невежественную преступную толпу, служащую слепым орудием в руках аферистов от революции. Матросам было все равно, кого и что ни громить и ни истреблять «во имя революции», достаточно было им только пальцем показать и повелеть: «сарынь на кичку!»[33].
    Были среди большевистско-левоэсеровско-анархистского руководства и убежденные сторонники террора, такие, как Ж.А. Миллер, Н.М. Демышев, А.В. Мокроусов. Последний уже после пролитой крови, на общем собрании совета Феодосии и уезда 12 марта цинично призывал «уничтожить всю буржуазию, не разбирая средств»[34].
    Председатель тогдашнего Севастопольского ревкома Ю.П. Гавен, подчеркивая, видимо, свою лояльность партийным директивам, предписывавшим (конец 1920 года) коммунистам участие в терроре, явно фальшивил, когда писал «членам Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б)» 14 декабря 1920 года: «… Считаю нужным напомнить, что я применял массовый красный террор еще в то время, когда он еще партией официально не был признан. Так напр., в январе 1918 года я, пользуясь властью пред. Севаст. Военно-Револ. Комитета, приказал расстрелять более шестисот офицеров-контрреволюционеров»[35].
    Не было этого. События развивались вне и помимо намерений руководства ревкома и Севастопольского совета, тем паче, что матросы некоторых кораблей — «Гаджибей», «Воля» — вообще не признавали власти совета. Решающий сигнал был дан, однако, из Петрограда, отозвавшись в Севастополе большой кровью.
    21 февраля Совет народных комиссаров издал, в связи с немецким нашествием, написанный В.И. Лениным декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Декрет явочным порядком вводил смертную казнь, отмененную II Всероссийским съездом Советов в октябре. Вот выдержки: «Рабочие и крестьяне… должны мобилизовывать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов. 6) В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать. (…) 8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления»[36].
    Текст декрета был доведен телеграммой до сведения севастопольских властей и стал широко известен. Он попал на подготовленную почву. Обстановка в городе была предельно напряжена. Здесь смешались и тревожная близость к территории Войска Донского, где шли ожесточенные бои и где черноморцы уже вкусили гражданской войны; и кровожадные инстинкты, развязанные декабрьско-январскими пароксизмами насилия; и выплеснувшаяся ненависть к собственникам; и рискованный антибольшевистский «Бюллетень мира», выпущенный эсерами и меньшевиками, после чего иные из них угодили за решетку, а большевики получили желанный повод утверждать, что в подполье зреет противосоветский заговор.
    К этому времени и подоспел декрет, санкционировавший расстрелы. 23 февраля «матросы корабля «Борец за свободу», — сообщает газета, — постановили истребить всю буржуазию»[37]. Команды некоторых других кораблей одобрили принятое решение. Центрофлот, по всей видимости, проводил двойственную политику: не рашаясь противостоять экстремистам, он пытался ввести террор в определенные рамки [38], а задним числом, как мы увидим, осудил его. На корабле «Борец за свободу» собралось заседание команд Черноморского флота, после чего вооруженные отряды матросов сошли на берег.
    Принято (и авторы не остались в стороне) считать, что первоначально террор в Крыму был делом рук неуправляемой толпы, стихией. Но внимательно вглядываясь в происходившее, мы видим в нем cвою дьявольскую логику, за которой угадывается направляющая рука [39].
    В первую очередь удар обрушился на офицеров, включая и тех, кто давно ушел в отставку. «…За все ошибки власти расплачивалась корпорация, посвятившая служению родине лучшие годы своей жизни»[40]. Страшные средства служили определенным целям: прервать саботаж и загнать офицерство в Красную армию, которая как раз начинает создаваться и которой предельно нужны были профессионалы.
    Объектом одновременного удара стал «классовый враг» — имущие слои. Среди них была распределена контрибуция — 10-миллионная только в Севастополе, — сдать которую требовалось в кратчайший срок. В случае невыполнения распоряжения, подчеркивал совет, он за последствия не отвечает.
    23 февраля некоторых из тех, кто не успел или не сумел полностью выплатить контрибуцию, собрали в помещении совета. Люди ждали решения своей участи, отгоняя в мыслях самое страшное. И только «один из них — Феликс Иосифович Харченко — быстро сообразил создавшееся положение и сказал окружающим: «Жизнь кончена, нас сегодня расстреляют»…[41]
    А ночью убивали — на улицах, за городом, в тюрьмах. Палачи, что лишний раз доказывает просчитанность операции, прекрасно знали имена и местожительство намеченных жертв. Среди последних были: предприниматель, купец 1-й гильдии А.Я. Гидалевич, известный просветительско-благотворительной деятельностью, введением охраны труда на производстве; М.А. Каган, «человек, который всю жизнь свою провел в упорном труде и в нужде», став к старости обладателем «скромного достатка», жертвовал на просвещение, призрение сирот, инвалидов, бедных; общественный деятель Г.А. Бронштейн; Д.А. Побережский, поклонник лейтенанта Шмидта, стремившийся увековечить его память; художник М.М. Казас; военные всех рангов — от контр-адмиралов до мичманов; а также такие фигуры, как, например, Книжников, содержатель дома терпимости [42].
    Заключенный В. Л-рь стал очевидцем расправы над, надо полагать, наиболее опасными «преступниками». Кстати, Л-рь, стремясь соблюсти объективность, отдает должное председателю трибунала матросу Шашкову, благодаря «гуманности и корректности» которого были спасены некоторые офицеры. (Один штрих к деятельности Шашкова. Мичман Мертваго обвинялся в том, что произнес фразу: «Смотрите, чтобы не повторился вам 905 год». Подсудимый заявил, что этим высказыванием хотел только предостеречь матросов от поспешных решений. Трибунал, «не видя точных доказательств к обвинению Мертваго в контрреволюции», постановил считать его оправданным [43]. В те времена это было не правилом, а исключением).
    Приговаривали к тюремному заключению на срок от одного месяца до 16 лет. И к казни…
    Среди узников севастопольской тюрьмы был и Ч. Челебиев, муфтий, бывший председатель Национального правительства крымских татар, доставленный из Симферополя. Он находился вначале в общей камере ? 5, затем был переведен в одиночку ? 26. Здесь с ним долго беседовал Ю.П. Гавен, но на участь муфтия это не повлияло.
    В два часа ночи в тюрьму ворвалась первая команда матросов, предъявившая комиссару тюрьмы список для расстрела. В нем значились: Челебиев, адмирал Львов, капитан 1-го ранга престарелый Карказ, бывший городовой Синица. Никто не просил пощады. «Дорогой до места убийства, в Карантинной балке, как передавал потом рабочий Р. (плотник, был среди палачей. — Авт.), убийцы истязали своих жертв: больного старика Карказа били прикладами и кулаками, Синицу кололи штыками и били прикладами, и глумились над всеми. Их расстреляли в упор и уже мертвых били прикладами и камнями по головам. С убитых сняли верхнее платье, ботинки, кольца…».
    В четыре часа вторая банда с ругательствами вытащила из камер, избивая, полковников Шперлинга и Яновского, лейтенанта Прокофьева, совсем юного мичмана Целицо, прапорщиков Гаврилова и Кальбуса, поручика Доценко, капитана 2-го ранга Вахтина, севастопольских обывателей Шульмана (пробили голову) и Шварцмана (сломали ребро), инженера Шостака и матроса Блюмберга, над которым висело обвинение в провокаторстве. Последним двум каким-то чудом удалось бежать (убиты позднее). Остальных постигла понятная участь. «Минут через 15-20 глухо долетел в камеру звук нестройного залпа, затем несколько одиночных выстрелов, и все смолкло…».[44]
    Преступление надолго останется в памяти крымского населения. «История Севастополя знает много кровавых событий, но и среди них февральские ночи займут первое место по той бессмысленной кровожадности, которая их сопровождала… Нужно только вспомнить лужи крови на улицах, изуродованные трупы, подвозимые на автомобилях к баржам для погребения, бледных женщин с печатью смертельного отчаяния, мечущихся по улицам… (…) Мало в Севастополе семей, так или иначе не затронутых февральскими убийствами. Много погибло тогда людей, которые еще долгие годы могли бы приносить пользу родине.
    Убийство — всегда преступление. Но эти убийства были дважды преступны, т. е. была пролита кровь ни в чем не повинных, беззащитных людей…».[45]
Тела убитых на платформах, в автомобилях свозили на Графскую пристань. Матросы не позволили родственникам похоронить убитых. На барже их вывезли в море и там, привязав груз, утопили. Еще долго трупы прибивало к берегу…
    На следующую ночь расстрелы повторились. Выстрелы прогремели и в других городах Крыма (Симферополе, Евпатории [46]).
    Конечно, были и робкие протесты совета, ревкома. 2-й Общечерноморский съезд 27 февраля (Центрофлот, демократические организации, партии, судовые и береговые комитеты флота) принял резолюцию: «1) Заклеймить самым энергичным образом позорное выступление, бывшее в Севастополе в течение трех кошмарных ночей (22-24 февраля. — Авт.). 2) Немедленно создать комиссию из лиц собрания для установления степени виновности замешанных лиц и решить как с ними быть… способстововать раскрытию гнусного дела, дабы этим показать пролетарию Западных государств, что Русские социалисты не палачи, подобно царским, имевшим место при кровавом Николае II»[47]. Но все это происходило уже после свершившегося и отдавало неприкрытым цинизмом.
    Главную роль в срыве акции, которая могла стать гороздо более масштабной, сыграли севастопольские рабочие. «Они своим энергичным вооруженым вмешательством обуздали диких зверей и положили конец бессмысленной, бесчеловечной бойне. (…) И не будь их вмешательства, кто знает, сколько еще кровавых жертв поглотило бы Черное море»[48].
    Утром пораженные жители услышали… торжественную музыку. Играл оркестр. Матросы шли под знаменами стройными рядами. Грозными речами шумели митинги. «Более ужасных минут Севастополь не переживал. Перед этим шествием торжествующего убийцы, перед этими радостно громкими звуками победных маршей померкли ужасы ночи и заглохли выстрелы расстрелов, ибо здесь всенародно как бы узаконялось то, что было совершено 12 часов назад. Отнималось последнее утешение, что то злое дело было сделано кучкой преступников»[49].
    На Графской пристани кто ликовал, кто трепетал от страха. Но голос правды все-таки прозвучал. «С балкона говорят комиссары казенные речи, сводящиеся к одному — «бей буржуев». Но вот выходит матрос, по-видимому еврей, и обращается к многотысячной толпе. Сначала его слушают со вниманием и спокойно, но потом его слова вызывают бурю возмущений. Этот маленький человек осмеливается сказать свирепым матросам правду в глаза, убийства он называет убийствами, грабеж — грабежом».[50] История сохранила имя храбреца: Розенцвейг, стекольщик из Симферополя, призванный в годы войны на флот. Ему удалось бежать в Румынию, спасаясь от неминуемой расправы. Вернулся Розенцвейг в Крым только к 1919 году, выдав себя за военнопленного и оставаясь в полной нищете.
    На вопрос о числе погибших в черные февральские дни архив бесстрастно отвечает: 600 человек [51]. Была создана комиссия для расследования событий (согласно постановлению 27 февраля). Левоэсеровский «Путь Борьбы» в номере за 2 марта приводит список точно установленных комиссией 45 убитых. Деятельность комиссии, однако, прервалась в марте в связи с созданием Социалистической Советской Республики Тавриды.
    Закончим словами современника: «Жертвы февральских ночей — это искупительные жертвы нашего греха — и они должны быть священны для нас»[52].
    В феврале 1920 года прошли панихиды по убитым в февральские «Варфоломеевские ночи». Среди них: адмиралы С.Ф. Васильковский и Н.Г. Львов, генерал-майоры И.И. Дефабр и К.Н. Попов, капитаны I ранга А.Г. фон-Ризенкампф, А.А. Антонов, Ф.Ф. Карказ, полковники В.А. Эртель, Я.И. Быкадоров, Шперлинг, подполковник С.И. Жирар, лейтенант А.А. Томашевич, мичман Г.Е. Марков, поручик А.А. фон-Ризенкампф, художник М.М. Казас, члены торгово-промышленного комитета Севастополя Ф.И. Харченко, А.Я. Гидалевич, М.Е. Островерхов, Л.М. Шульман и другие.
    Преследования не минули и православную церковь, «отделенную от государства» и, следовательно, лишенную защиты. Источники донесли до нас имена убитых: о. Михаил Чефранов (видимо, первая жертва разгула насилия, расстрелян под Севастополем за то, что «напутствовал Св. Тайнами осужденных… на смерть военно-гражданской властью матросов» (то есть матросами. — Авт.); о. Исаакий (Николай) Попов («удушен в своей квартире»), о. Александр Русанович, о. Иоанн Углянский (расстрелян у с. Саблы 14 января 1918 года), бывший Нижегородский архиепископ Иоаким Левицкий (Ялта), церковные служители Агафон Гарин и Александра Казанцева. В день взятия матросами Симферополя, 14 января, был произведен обыск у архиепископа Симферопольского Дмитрия. «Все взламывалось и вскрывалось. В архиерейскую церковь бандиты шли с папиросами в зубах, в шапках, штыком прокололи жертвенник и престол. В храме духовного училища взломали жертвенник… Епархиальный свечной завод был разгромлен, вино выпито и вылито. Всего убытка причинено более чем на миллион рублей»[53].
    В двадцатых числах января весь городской и, в какой-то степени, сельский Крым становится «советским». Какими методами — мы видели. Горные и предгорные районы с татарским населением продолжали жить своей жизнью, скрывая вооруженные отряды эскадронцев и русских офицеров.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава II. Год 1918

Республика Таврида: три месяца военной коммуны
Алушта. Памятник комиссарам  Республики ТавридаОбстановка в Крыму в марте 1918 года отличалась исключительной напряженностью и неустойчивостью. 14 марта, после ожесточенной борьбы с левыми эсерами и представителями других партий, оппозицией в своей среде — левыми коммунистами, большевики добились ратификации Чрезвычайным IV Всероссийским съездом советов Брест-Литовского мирного договора с Германией и ее союзниками, подписанного 3 марта. Выполняя условия Брестского мира, Украинская Советская Республика разорвала федеративные связи с Советской Россией. Заключив 17 января договор с Центральной Радой, германские империалисты приступили к фактической оккупации Украины, стремительно продвигаясь на юг. Над Крымом нависла угроза изоляции от центральных районов страны и захвата — вопреки Брестским договоренностям — германскими войсками.
    Германия не собиралась выполнять подписанные ею же условия. По соглашению 29 марта с союзной Австро-Венгрией Германия включила Крым в зону своих интересов и как самоценную территорию, и как плацдарм для возможной экспансии на Восток. Развивались планы отрыва Крыма от России при использовании местного сепаратистского движения. Свои планы в отношении Крыма имела и Турция. И.К. Фирдевс вспоминал о переговорах курултаевцев с турецкой стороной, которая «хотела сохранить Крым и спасти от нашествия Германии, сохранить для себя под флагом татарской самостоятельности»[1]. Сил для этого у Турции, однако, не было. Не надо забывать и о позиции Украины, охарактеризованной выше. Крым, таким образом, продолжал оставаться объектом геополитических игр, усугублявших его внутренние противоречия.
    Ситуация на полуострове напоминала бурлящий котел. Центральная, большевистско-левоэсеровская, власть была до чрезвычайности условной. Многие районы Крыма имели о ней самое смутное представление. Живший в Биюк-Ламбате В.А. Оболенский пишет о «полной оторванности от всего остального мира». «Пойти или поехать в Ялту или Симферополь мы не могли, т. к. для этого нужны были пропуски, которые давались с трудом; газеты мы не получали, а если случайно попадал в руки номер местных большевистских газет, то в нем мы находили лишь бесконечное количество «приказов», безграмотно-напыщенные статьи, да сведения, которым не верили. (…) Питались мы исключительно слухами от редких прохожих или из Биюк-Ламбатских кофеен. Слухи эти касались преимущественно разных кровавых событий»[2].
    Белое офицерство и местная буржуазия; эмиссары Рады и татарские сепаратисты; сохранившие значительное влияние в среде рабочих и служащих (в частности в профсоюзах) меньшевики и пользовавшиеся поддержкой крестьянства правые эсеры; опиравшиеся на матросов анархисты и банды дезертиров, хозяйничавшие в крымских лесах, — все они имели свои, особые интересы и все, исключая разве что меньшевиков, признавали только власть силы. Активизация анархистов, угрожавшая остаткам общественного порядка, вынудила Симферопольский совет принять решение «изъять из регистрации партию анархистов (сами анархисты себя партией не считали. — Авт.)… не признающую Советской власти»[3]. Правда, в ряде других советов они добились своего представительства.
    5-6 марта в Симферополе проходил 3-й губернский съезд профсоюзов и фабзавкомов. Большевики и левые эсеры, получившие только 53 голоса из более чем 200, создали отдельную фракцию, решив «потребовать обсуждения вопроса о признании Соввласти и в случае отклонения заявленного требования фракции немедленно покинуть съезд»[4]. Меньшевики, чьи делегаты решительно преобладали, настаивали на снятии всех политических вопросов. Тогда левые оставили съезд и принялись за формирование Временного Губернского Совета профсоюзов на платформе советской власти. Съезд был распущен вооруженным отрядом. Повторялась история с Учредительным собранием. Меньшевики создают свое профсоюзное руководство — Центральное Бюро. Общегородское собрание рабочих и служащих Севастопольского порта резко осудило насилие, «которое было учинено 6 марта сего года в Симферополе над пролетарским съездом», подчеркнув, что «основной задачей съезда являются вопросы профессионального строительства, охрана труда…»[5]. Подобные акции, естественно, не прибавляли большевикам популярности в рабочих кругах.
    Нараставший в Крыму политический и экономический хаос настоятельно требовал авторитетной и уважаемой власти, призванной оформить действенный аппарат управления, навести элементарный порядок, покончить с эксцессами и приступить к решению самых неотложных жизненных вопросов.
    Еще 28-30 января состоялся Чрезвычайный съезд советов и ревкомов. Большевик С.П. Новосельский заявил на съезде: «… Только тогда завоевания революции будут прочны, если одновременно, наряду с борьбой с контрреволюцией, мы начнем органическую творческую работу, претворяя обещания в жизнь, т. е. будем уплачивать выданные революцией векселя проведением в жизнь широких социальных реформ»[6]. Он же предложил образовать 14 комиссариатов.
    По вопросу о власти съезд подтвердил роспуск СНП и Курултая, упразднил городские думы и земства, заменив их советской системой, образовал губернский исполнительный орган власти в лице Таврического ЦК совета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. В него вошли 7 большевиков и 2 левых эсера. Местопребыванием Комитета и административным центром губернии 23 голосами против 20 (предпочитавших Севастополь; особенно рьяно на этом настаивал Ю.П. Гавен) был определен, по географическим и экономическим соображениям, Симферополь.
    7-10 марта работал Таврический губернский съезд советов, земельных и революционных комитетов. Съезд, после двухдневной дискуссии, одобрил заключение Брестского мира, полагаясь на его надежность, поддержал советскую власть на Украине. Он воздержался от проведения в жизнь социализации земли и ее передела до получения полных статистических данных, однако передавал земли в распоряжение местных советов. То, что крестьяне уже успели поделить, объявлялось временными наделами. Такая осторожность, с одной стороны, предохраняла некоторые культурные имения от разорения, с другой — не могла устроить значительную часть крестьян. При рассмотрении тяжелейшего финансового вопроса съезд узаконил обложение буржуазии контрибуцией.
    Съезд избрал ЦИК (12 большевиков и 8 левых эсеров) под председательством Ж.А. Миллера, а также СНК, который возглавил прибывший в Крым по направлению ЦК РКП(б) партработник А.И. Слуцкий [7]. Во властные органы вошли большевики Н.И. Пахомов (председатель исполкома Мелитопольского совета), Я.Ю. Тарвацкий, С.П. Новосельский, Ю.П. Гавен, И.К. Фирдевс, И. Семенов, левые эсеры С.С. Акимочкин, В. Гоголашвили и др.
    Национальный вопрос съездом не обсуждался, несмотря на создание комиссариата по делам национальностей. Во-первых, новое руководство было к этому совершенно не готово, а, во-вторых, перед ним, как и перед большевистско-левоэсеровской коалицией в целом, стоял мираж скорой мировой революции, сметающий национальные границы. Председатель съезда Н.И. Пахомов, если верить историку М.Л. Атласу, даже заявил: «национальным вопросам места быть не может»[8].
    Несмотря на острые разногласия по вопросу о Брестском мире, левые эсеры вошли в руководящие и местные органы Крыма и работали рука об руку с большевиками.
    19 марта, от имени I съезда Советов, поименованного Учредительным, была провозглашена — в составе Симферопольского, Феодосийского, Ялтинского, Евпаторийского, Мелитопольского, Бердянского, Перекопского и Днепровского уездов — Таврическая Республика советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. 22 марта, по предложению СНК РСФСР, Таврический ЦИК, подтвердив создание республики — теперь она была названа Социалистической Советской Республикой Тавриды в составе Советской России и в качестве территориального образования, — ограничил ее территорию (с целью избежать осложнений с Германией и Украинской Народной Республикой) Крымским полуостровом. В дальнейшем, однако, руководители ССРТ подчеркивали принадлежность трех северных уездов республике.
    В литературе утвердилось одностороннее мнение о том, что решение о создании в Крыму республики было принято исключительно по инициативе центра. «… Нет документов, которые свидетельствовали бы об инициативе крымчан в создании республики в марте 1918 г.»[9], — утверждает, к примеру, Л.П. Гарчева. Действительно, ЦК РКП(б) рассматривал образование республики в Крыму, как одно из звеньев в формировании единого фронта обороны Юга от кайзеровских агрессоров (об этом — решения ЦК большевиков и ЦИК Украинской Советской Республики, письмо В.И. Ленина Г.К. Орджоникидзе 14 марта и др.[10]).
    Однако, по мнению активного участника крымских событий И.К. Фирдевса, идея создания республики на полуострове витала в воздухе. «Мы установили сепаратистский момент, — пишет он, — говорили, что Крым нужно сохранить как отдельную республику»[11]. Причем соображения в пользу республики на месте заметно расходились с замыслами центра. Если В.И. Ленин рассчитывал измотать германские части на Юге, то крымчане склонялись не столько к надеждам на оборону, сколько к поискам компромисса с противником, нейтралитета. А.И. Слуцкий говорил на делегатском собрании представителей береговых и судовых частей, мастерских Севастополя 17 апреля: «Мы определенно заявляем о том, что республика полуострова Крым не входит в территорию Украины [12]… Броситься в войну мы не можем, так как Красная Армия (в Крыму. — Авт.) превратилась в банду мародеров»[13]. Его поддержал председатель Верховного военного-революционного штаба Н.А. Пожаров. Мнение о никуда не годном состоянии красноармейских частей вполне разделяли и противники большевиков.
    Точку в решении вопроса о республике поставили, по всей видимости, телеграфные переговоры А.И. Слуцкого и Ж.А. Миллера с наркомнацем И.В. Сталиным, о которых вспоминают И.К. Фирдевс и Ю.П. Гавен.
    Фирдевс (1926): в ходе переговоров была дана санкция на создание крымской республики. «Больше ничего, никаких директив не было, и на основании этой директивы они (Слуцкий и Миллер. — Авт.) образовали республику. …В этот момент политическая инициатива мест не стеснялась… [14]» (подчеркнуто нами. — Авт.). Он же (1935): «…Была ли санкция ЦК партии на политику правительства республики Тавриды?.. Тт. Миллер и Слуцкий вызывали т. Сталина к прямому проводу и получили от него предварительную санкцию в виде точной формулы: «Действуйте, как находите целесообразным, Вам на местах видней»[15]. Гавен (1934): «Эту ленту мне Слуцкий потом показывал. Это был краткий, категорический, гибкий ответ, и на этом мы базировались, как на официальном разрешении центра». Мемуарист резюмирует: «По местным условиям создание республики было необходимо»[16]. Пожалуй, только левый эсер В.Б. Спиро, ставший в начале марта комиссаром Черноморского флота, всерьез верил в возможность защиты Крыма от германских войск, но, отозванный в апреле в Москву, назад в Крым он уже не вернулся.
    Первоначально органы свежеиспеченной республики действовали в значительной степени стихийно, вразнобой, утопая во множестве мелких дел. Не было четкой структуры власти, налаженных информационных каналов. Однако служащие прежних институтов власти, устрашенные как перспективой остаться без средств к существованию, так и вероятностью репрессий, за немногим исключением не стали на путь саботажа. Из неудобной и перенаселенной Петроградской гостиницы, вспоминает Ю.П. Гавен, только что созданный ЦИК перебрался в здание губернской земельной управы. «…Канцелярские служащие в большинстве остались на месте и ожидали пришествия нового хозяина. Часть спецов (агрономы, ветеринары) тоже остались. Я приказал собраться в мой кабинет начальникам канцелярии, старшим производителям и специалистам и приказал от имени новой власти немедленно приступить к работе, напоминая, что политика пролетарской власти в период гражданской войны «до жестокости тверда» и противодействия и саботажа она не потерпит»[17], — «красочно» описывает он эти события.
    Ревкомы, как параллельная власть, были упразднены. Судя по хранящемуся в госархиве списку советов [18] — они функционировали в апреле во всех уездах и волостях Тавриды, однако их влияние распространялось почти исключительно на русскоязычное население. Тем же крымским татарам или немцам новая власть была чужда и непонятна.
    Развернулась национализация типографий и всей системы распространения прессы. Газеты партий, признанных контрреволюционными, и независимые закрывались. (Некоторые органы небольшевистского направления — меньшевистский «Прибой», эсеровский «Вольный Юг» — продолжали выходить, хотя и с перерывами). Была введена цензура. Такими брутальными мерами организационный каркас советской власти укреплялся идеологически и информационно.
    Но большевики так и не смогли максимально зажать идеологические скрепы. В советах витийствовали, находя понимание среди населения, меньшевики, эсеры; у большевиков не было полного единства: левые боролись с «правыми», сторонниками Брестского мира; рабочие все чаще проявляли недовольство, так как власть оказалась не в состоянии выполнить щедро раздававшиеся обещания, а профсоюзы отстаивали самостоятельность. Стремление к монополизации власти наталкивалось на упорное противодействие крымчан.
    По свидетельству Ю.П. Гавена, Таврический ЦИК опирался прежде всего на рабочих завода «Анатра» — первого в Крыму национализированного (еще 27 декабря) предприятия. «Рабочие мелких предприятий и верхушки профсоюзов были под доминирующим влиянием меньшевиков…».[19] Не мог служить надежной опорой большевикам и Черноморский флот: после демобилизации здесь осталось только 8 тысяч моряков.
    Деятельность учреждений Республики Тавриды была подчинена коренной задаче, провозглашенной в первых декретах советской власти, — преобразованиям в духе казарменного военного коммунизма. Основным экономическим рычагом перехода к коммунизму мыслилась тотальная национализация. В течение февраля-апреля 1918 года в собственность республики перешли: железнодорожный транспорт, торговый флот, многие предприятия, недра земли и моря, банки, связь, внешняя торговля, леса, крупные имения, имущество церковных и религиозных общин (!), гостиницы, постоялые дворы, меблированные комнаты, театры, кинематографы, музыкальные предприятия, аптеки (вскоре денационализированы), отчасти — типографии. Неумение управлять, безделье и хищения приводили к развалу налаженного производства, привычного населению быта. Рука об руку с конфискацией шли контрибуции, в том числе и изъятие вкладов населения. В Феодосии, в результате такой политики, разорились знаменитые табачные предприниматели братья Стамболи, вследствие чего, пишет историк, одного из них парализовало, а второй заболел нервным расстройством [20]. Подобное происходило по всему Крыму.
    Радикализм некоторых местных руководителей не знал пределов. Так, Балаклавский совет — Балаклавская коммуна (председатель И.А. Назукин), получив 24 марта телеграмму СНК Тавриды о передаче в его распоряжение контрибуции с буржуазии, отбил следующий ответ: «Балаклавский Совет, в отличие от всех остальных Советов Тавриды, проводит в жизнь основной принцип социализма — уничтожение классовой структуры современного общества. Балаклава больше не знает эксплуататоров и эксплуатируемых. Местная буржуазия, благодаря целому ряду декретов Совета, как класс перестала существовать. Все частные хозяйские предприятия перешли и переходят в руки Совета. Балаклава с каждым днем все более и более принимает вид и характер социалистической коммуны». Балаклавский совет национализировал дома стоимостью свыше 20 тысяч рублей, рыбные заводы, объявил переход в свою собственность всего урожая 1918 года, объединил профсоюзы, артели и приступил к «коммунизации населения» уезда [21].
    Крайнее революционное рвение, какими бы побуждениями оно ни диктовалось, неизбежно шло вразрез с народными интересами. Попытки навязать искусственные формы существования, политика повальной регламентации [22], как свидетельствует история, — обречены на провал.
    Подлинным бичом Крыма была в 1918 году безработица. Нарком труда, рабочий-печатник Ф. Шиханович, со всей энергией взялся за ее искоренение. Он понимал, что помощь безработным и вовлечение их в сельхозтруд проблемы не решат. «…Не в общественных работах вижу я спасение от безработицы, а в поднятии промышленности и производительных сил вообще» [23], — разумно рассуждал он. Другое дело, что политика «кавалерийской атаки на капитал» не поднимала, а разрушала производительные силы, поэтому безработица продолжала расти, усиливая социальную напряженность.
    Еще с 1916 года в число наиострейших для населения вопросов стал выдвигаться продовольственный. Весной 1918 года Крым еще мог себя обеспечивать (карточная система действовала только в Севастополе). Тем более важной считалась задача поставок сельхозпродукции в центральные районы, на чем самым активным образом настаивала Москва, засыпая Симферополь телеграммами: Крым, как-никак, кормил жителей 18 губерний.
    Сколько же хлеба было вывезено из Крыма? Ю.П. Гавен дает цифру 3,5 миллиона пудов (с середины января до середины апреля) [24]. Современный исследователь — 5 миллионов пудов [25]. Реквизиции, сопровождавшие выполнение поставленной центром задачи, донельзя раздражали крестьянство.
Из сказанного ясно, что реализация поставленных руководством республики целей сама по себе требовала укрепления репрессивного аппарата. Этот процесс подталкивали террористические акты (в марте был убит начальник штаба, член ЦИК М. Хацко, в апреле — компрод Симферопольского совета П.Р. Глазьев). Наркомюст (левый эсер В. Гоголашвили) ликвидирует институт мировых судей, на смену которым приходят избираемые — а на практике зачастую назначаемые — народные судьи. Советы получают право выдвигать комиссаров по судебным делам при местных судах. В их компетенцию входили: надзор за судебными учреждениями и местами заключения, право ареста, санкция на арест, надзор за следственными комиссиями при ревтрибуналах. Согласно декрету СНК и наркомюста, обвинение по делам о контрреволюции, саботаже, мародерстве и спекуляции должно было быть готово не более чем за двое суток. Следствие, таким образом, носило предельно упрощенный характер и все более соскальзывало на простор «революционной целесообразности», мало чем отличимой от террора.
    Еще в феврале был создан комиссариат тюрем. На мартовском губернском съезде приветствовалось, что комиссариат «сумел поставить дело так, что тюрьма представляет из себя не место наказания, а место признания своей виновности»[26]. Что бы ни имели в виду авторы подобных заявлений, но ими, фактически, следователю давался карт-бланш на выколачивание «признания» любыми способами. Появляется эмбрион политических процессов 20-х-30-х годов.
    Судебные меры наказания, даже за малозначительные проступки, все чаще уступают место чрезвычайным. Все чаще на сцену выступает ревтрибунал, например, при наказаниях за продажу спиртного. Виноторговля приравнивается к контрреволюционной преступной деятельности, а ее клиенты — к пособникам классовых врагов (распоряжения наркомфина А. Коляденко).
    Сильный удар по престижу Таврического ЦИК нанесла политика, навязанная его председателем Ж.А. Миллером, который, как пишет Ю.П. Гавен, «разрешил отрядам производить самостоятельно (по усмотрению штабов) и помимо судебных органов обыски, массовые изъятия ценностей, что влекло за собой разложение этих слабо дисциплинированных отрядов и озлобление среди населения»[27]. (Картины бесчинств подобных «реквизиторов» в Крыму встают перед нами со страниц романа В.В. Вересаева «В тупике», хотя его действие и происходит годом позднее).
    26 марта СНК Тавриды принял решение мобилизовать на оборонные работы 2% буржуазии. Балаклавский и Ялтинский советы тут же предложили провести ее поголовную мобилизацию. Для многих больных и стариков это означало верную смерть. К счастью, до такого безумия дело не дошло.
    Положение правительства Тавриды крайне осложнялось неконтролируемостью ситуации в ряде районов. Немецкое наступление активизировало противников советской власти. В начале апреля, в ходе перевыборов, эсеры и меньшевики, пользуясь поддержкой недовольных рабочих, сумели завоевать большинство в Севастопольском совете. В ответ большевики, левые эсеры и польские социалисты сформировали чрезвычайный временный революционный совет. Результатом стало двоевластие. 12 апреля Центрофлот, возглавляемый с начала марта эсером С.С. Кнорусом, сторонником украинизации, объявил город и флот на военном положении и взял власть в свои руки, дабы предотвратить военные столкновения. Повторные выборы большевики снова проиграли.
    Меньшевики подчиняют себе и Евпаторийский совет. Здесь, а также в Симферополе, возобновляют работу городские управы, отменяющие декреты Республики Тавриды. Большевики, не имея ни надежных вооруженных сил, ни массовой поддержки населения, уже ничего не могут с этим поделать.
    Вновь резко обостряется конфликт между большевиками и крымскотатарским населением. Не было забыто январское кровопролитие. Вызывали отторжение огульная национализация, трансформация имений в совхозы, коммуны, артели, несмотря на желание крестьян разделить эту землю поровну, продовольственная диктатура, насильственные мобилизации и пр. В составе ЦИК не было ни одного татарина, несмотря на то, что среди 700 делегатов мартовского съезда советов зарегистрировано 120 татар.
    Поручик М. Хайретдинов показывал следственной комиссии Курултая: «Большевики хорошо знали, что их декреты не имели для татар особенного значения и не проводятся в жизнь. Кроме того, несмотря на упорные требования военных комиссаров, ни один татарин не записался в Красную армию и при мобилизации специалистов ни один татарин не пошел служить. Все эти обстоятельства давали большевикам чувствовать, что татары относятся к ним не только не сочувственно, но даже враждебно»[28].
Ему вторит П.Н. Врангель: «Хотя в ближайшей татарской деревушке Кореизе был также введен советский строй и имелся свой совдеп, но татарское население, глубоко враждебное коммунизму, приняв внешние формы новой власти, по существу осталось прежним»[29].
    Межнациональные отношения на полуострове оставались сложными. Стычки продолжали сотрясать различные уголки Крыма. Вновь прокатились греческие и татарские погромы.
    Стоило в середине апреля германским и украинским частям подойти к Перекопу, а советской власти — перейти к защите, как на побережье от Судака до Ялты стычки стали перерастать в вооруженные выступления. В двадцатых числах апреля на Южном берегу разгорается крымскотатарское восстание, которое сами участники назвали «народной войной»[30]. С гор спускаются эскадронцы и офицеры, увлекая за собой местное население. В то же время жители прибрежных селений, напротив, бегут в горы, спасаясь от репрессий.
    Немцы, что бесспорно, были прекрасно осведомлены о деталях происходящего. Свою версию выдвигает В.А. Оболенский. «Ведь если немцы действительно в Симферополе, — рассуждал он, — то завтра или послезавтра они будут на Южном берегу и займут вообще весь Крым без сопротивления. Зачем же при таких условиях татарам было устраивать восстание, которое до прихода немцев могло стоить немало крови.
    Впоследствии, познакомившись с политикой немцев в Крыму, я понял, что это восстание было делом рук немецкого штаба. Немцам, стремившимся создать из Крыма самостоятельное мусульманское государство (так ли? — Авт.), которое находилось бы в сфере их влияния, нужно было, чтобы татарское население проявило активность и якобы само освободило себя от «русского», т. е. большевистского ига. Из победоносного восстания, естественно, возникло бы татарское национальное правительство и немцы делали бы вид, что лишь поддерживают власть, выдвинутую самим народом»[31].
    Показателен эпизод, имевший место в деревне Кизилташ (ныне Краснокаменка Ялтинского горсовета). Он расследовался после падения власти большевиков исполняющим обязанности судебного следователя И.А. Буниным (не путать с известным писателем). Числа 21-22 апреля в деревню прибыло «два автомобиля с вооруженными офицерами, украинцами и татарами. Они, обратившись к собравшимся, объявили им о занятии Симферополя германцами и убеждали их организовать отряды и наступать на Гурзуф и Ялту с целью свержения власти большевиков»[32]. На следующий день к Гурзуфу через Кизилташ проследовал украинско-татарский отряд численностью до 140 человек.
    Восстание набирало силу. По-видимому, центром его являлась Алушта, «где организовавшийся в ночь на 22 апреля мусульманский комитет фактически взял всю власть в свои руки»[33]. Выступления повстанцев произошли также в Феодосии, Судаке, Старом Крыму и Карасубазаре (Белогорске). В трех последних городах им удалось захватить власть. Председатель Судакского ревкома Суворов был арестован и зверски замучен [34]. Восставшие заняли деревни Кучук-Узень (ныне Малореченское), Корбек (Изобильное), Биюк-Ламбат (Малый Маяк) — все нынешнего Алуштинского горсовета, Коуш (Шелковичное), Улу-Салу (Синапное) — Бахчисарайского района и др. Движение охватило значительную территорию Горного Крыма.
    Татары обрушили гнев не только на большевиков, но и — снова — на христианское население, с которым они отождествляли советскую власть. (Обратим внимание, что как раз в это время — 22 апреля — праздновалась православная пасха).
    Уроженка Ялты, Варвара Андреевна Кизилова, 1905 года рождения, рассказывала авторам работы, что столкновения с татарами происходили и на окраинах Ялты. Один из ее родственников, бежавший в город из Гурзуфа, где также шла резня христиан, был схвачен и убит татарами только за то, что выстроенная им пристройка к дому закрывала вид на мечеть.
    Повстанцы как будто были неплохо организованы. По свидетельству вернувшегося в мае на полуостров Дж. Сейдамента, «вступив в Крым, немцы застали здесь не только татарские военные силы, которые почти всюду шли в авангарде немецкой армии против большевиков, но и татарские организации даже в маленьких деревушках, где их приветствовали национальными флагами»[35].
    Вторжение немцев в Крым произошло 18-19 апреля. Никакого серьезного сопротивления на Перекопе они не встретили. Параллельно, стараясь опередить немцев, вела наступление Украинская, так называемая Крымская, группа войск под общим командованием подполковника П. Болбочана. После захвата полуострова немцы немедленно вывели отсюда украинские войска.
    20 апреля началась суматошная эвакуация Симферополя. Часть таврического руководства бежала на восток. Ей удалось спастись. Часть же направилась на юг с надеждой перебраться в Новороссийск. Оказавшись в Ялте, эта группа созвонилась с Алуштой, откуда сообщили, что в городе якобы «тихо и спокойно». Направившиеся на автомобилях в сторону Феодосии члены руководства республики А.И. Слуцкий, Я.Ю. Тарвацкий, С.П. Новосельский, А. Коляденко, И. Финогенов, И. Семенов, С.С. Акимочкин и два члена Севастопольского совета Бейм и Баранов были схвачены 21 апреля у Биюк-Ламбата повстанцами и отправлены в Алушту. 22 и 23 апреля во время допросов арестованные подверглись пыткам и издевательствам, после чего, 24 апреля, — расстреляны в балке близ Алушты. В живых остались тяжелораненые Акимочкин и Семенов [36].
    Массовые расстрелы советских работников, в том числе керченских, и красногвардейцев происходят в это время в Бердянске. На сей раз экзекуторами стали русские офицеры.
    Однако севастопольские матросы еще пытаются сопротивляться. Вокруг города создается кольцо обороны. Отсюда в Ялту прибыл миноносец с десантным отрядом, который, включив в свой состав местных красногвардейцев, двинулся на Алушту. Как и в январе 1918 года, его поддержали греки. 23 апреля, в 12 километрах от Ялты, татарские повстанцы были разбиты. Началось их преследование, сопровождавшееся насилиями над татарскими жителями. Свидетельница Лидия Ломакина рассказывала упоминавшемуся И.А. Бунину о событиях в Кизилташе: «…Подступив к деревне, красногвардейцы и греки поставили в разных пунктах на шоссе пулеметы и начали обстреливать деревню; одновременно с тем ими произведены были поджоги… в тот же день началась ловля татар красногвардейцами и греками и стрельба по ним; через два-три дня после того деревня была подожжена в центре… пожар распространился на всю так называемую Старо-Мечетную часть Кизильташа, в коей выгорело до 20 домов; пожаром уничтожено и все находившееся в них имущество». Население в страхе разбегалось. Свидетель констатировал, что «небольшая шайка красногвардейцев из греков г. Гурзуфа… терроризировала жителей деревни, производя убийства и расстрелы татар, поджоги их домов, разграбление имущества и прочие насилия…». В селении расстреляли 13 жителей. Их трупы были обнаружены в могилах и общих ямах обезображенными, «у некоторых… обрезаны уши и носы, разбиты прикладами головы…»; заметно было, что их избивали камнями»[37].
    Из местных жителей, по показаниям свидетелей, особо активную роль в зверствах сыграл немец П.Л. Байерле. Однако конкретную вину его, кажется, так и не удалось доказать. Более того, он заявил, что еще 7 апреля, в районе Коуша, был убит его отец, а 18 апреля в Кизилташе — убита мать, дом сожжен, имущество разграблено. Сам он был, по словам, арестован татарами и содержался в Биюк-Ламбате, откуда его освободили большевики [38].
    24 апреля красногвардейцы вошли в Алушту. Этот день, — пишет современник, — «является одним из печальнейших дней в истории уродливой большевистско-татарской борьбы. После обстрела Алушты артиллерийским огнем с миноносца разъяренные гибелью комиссаров (Тавриды. — Авт.) матросы, сломав сопротивление восставших, ворвались в городок. Рассыпавшись в погоне за отступавшими по его узеньким улицам, они рубили без разбора всех попадавшихся им навстречу татар. Татарское население Алушты и окрестных деревень, побросав свои очаги, бежало в горы и скрывалось там вплоть до того момента, когда матросские отряды, прошедшие с боем почти до Симферополя, были оттянуты в Ялту, а Алушту 27 апреля занял эскадрон немецких улан»[39].
    Теперь — свидетельства алуштинских татар. Группа красногвардейцев ворвалась в дом Бекера Мемедова, где пряталось несколько жителей, и потребовала выдачи якобы скрывавшихся в доме эскадронцев. «Им заявили, что никаких эскадронцев нет, после чего они сделали обыск. Один из красногвардейцев — грек, ругаясь стоя у лестницы, сказал, что вы еще будете воевать 100 раз, но за каждого убитого грека убьем 100 татар — весь Гурзуф мы перебили и вас всех сейчас перережем». Семеро мужчин были уведены в неизвестном направлении, и больше их никто не видел [40]. Татарские погромы зафиксированы также в Никите и Ялте [41].
    В Феодосии части красногвардейцев и матросов с помощью миноносцев «Фидониси», «Звонкий» и «Пронзительный» легко подавили татарское выступление. Затем большевистские отряды с боем взяли Судак [42]. В отдельных районах восстание продолжалось до 30 апреля.
    Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков, обобщив факты, собранные следственной комиссией Курултая, сделала заключение: «За два, три дня апреля месяца убито мирных жителей более 200, уничтожено имущества, точно зарегистрированного, на 292800 рублей, общий же ущерб, причиненный большевиками татарскому населению Алушты, Кизильташа, Дерекоя, Алупки и более мелких поселков, по приблизительному подсчету превышает 8 000 000 рублей. Тысячи жителей оказались нищими»[43].
    Тем временем под Севастополем почти до конца апреля продолжались бои. Отряды красногвардейцев и моряков, партийцы — большевики и левые эсеры, анархисты сдерживали — и порой успешно — натиск гайдамацких и немецких войск. В самом городе, совете доминировали умеренные, считавшие оборону бессмысленной. 25 апреля Центрофлот телеграфировал Раде: «1) Немедленно заключить перемирие, для чего мы, получив ваше на то согласие, приложим все старания остановить все войска в тех пунктах, где они находятся; 2) Выслать делегатов, которые, сговорившись о продлении перемирия, немедленно начнут выяснение всех спорных вопросов и предотвращение дальнейшего братоубийства. Мы просим дать ответ как можно скорее, ибо каждая минута уносит человеческие жертвы из-за того, что может быть покончено мирно»[44].
    В тот же день делегация севастопольцев отправилась в Симферополь, где заявила в губернской раде, что город сдается. Три дня продолжалась эвакуация, и два дня отступавшие по прибрежному шоссе и морю продвигались к Феодосии и Керчи и далее — на Кавказ. По пути они нещадно обстреливали татарские селения.
    30 апреля — 1 мая, не встречая никакого сопротивления, оккупанты вошли в Севастополь.
Судьба Черноморского флота до последнего момента оставалась неясной. Центральные власти еще с конца марта настаивали на эвакуации его в Новороссийск. На флоте между тем шли беспрерывные дебаты и развертывались коллизии, вдаваться в суть которых не входит в наши намерения [45]. Попытки передать флот Центральной Раде при условии сохранения его боеспособности и демократических порядков, к чему готовы были и командующий адмирал М.П. Саблин и комиссар С.С. Кнорус, были пресечены германским командованием. Ночью 30 апреля под огнем противника часть флота была уведена в Новороссийск. 18 июня в Цемесской бухте команды затопили 14 кораблей. Флот перестал существовать.
    Краткая история Социалистической Советской Республики Тавриды позволяет прийти к следующим заключениям.
    Первое. Полуэфемерное существование этой республики вызвано, с одной стороны, революционным нетерпением периферийных властей (в значительной степени «варягов», занявших свое место с оружием в руках и опиравшихся на Черноморский флот), и с другой стороны, тактическими, соображениями властей центральных, порожденными Брестским миром. Стечение этих обстоятельств и создало ССРТ. Однако, если вторые рассчитывали создать очаг сопротивления германской военной силе на Юге, гарантировав тем самым большевистское господство в ключевых регионах России, то первые возлагали надежды на мир, нейтралитет, переговоры и тому подобное, дабы в условиях относительного спокойствия реализовать свои военно-коммунистические прожекты. И то, и другое строилось скорее не на принципах разумного прогнозирования, а на прикидках игрока: ввязаться в бой, а там будь что будет. Как и следовало ожидать, «республика» оказалась чуждым наростом на крымской земле и рухнула, не выдержав ни внешнего давления, ни внутреннего перенапряжения, ни, в конце концов, собственной несостоятельности.
    Меньшевик Е.И. Либин бил в точку, когда говорил на конференции профсоюзных правлений 28 апреля: «Большевистское господство окончательно совратило рабочий класс своей политикой конфискаций, национализаций и т. п.», «попытка большевизма произвести социальную революцию разбилась о суровую действительность, рассеявшую иллюзии пролетариата, который остался обманутым и очутился у разбитого корыта»[46].
    И второе. Весна 1918 года стала очередным этапом гражданской войны в Крыму. Очередным — но обусловленным с точностью железнодорожного расписания. Ибо развилка осталась позади, и ничего другого теперь быть не могло.
    Противоборствующие лагеря, имевшие в декабре-январе еще весьма расплывчатые очертания, теперь вырисовываются, обретая контуры, втягивая в себя тех, кто никогда не помышлял о войне либо политике. Правда, две стороны баррикад — красная и белая — прикрыты флером бесконечных национальных метаний, будь то крымскотатарские, украинские, греческие (вот-вот оформятся и русские) или любые иные, а также колеблющейся, подобно маятнику, «третьей силы» — умеренных социалистов, безнадежно пытающихся уцепиться в водовороте бойни за соломинку — права человека.
    В довершение всего классовая и национальная ненависть умножается на бессмысленную ярость толпы, разгул так называемых базовых инстинктов, безнаказанность сильных и беспомощность слабых, просто желание поживиться в суматохе за счет ближнего своего. В условиях хаоса и безвластия, прихода внешних, до того неведомых многим сил, появляется удобный повод отомстить за прежние обиды, ограбить, унизить, просто убить.
    Одно действующее лицо — флот — как политическая единица сходит со сцены. Его место вскоре займут (уже начинают занимать) другие.
    Но, варьируясь, и, в то же время, кристаллизуясь, — от иррациональности и стихийности ко все большей определенности, — гражданская война, в названных параметрах, будет теперь буйствовать в Крыму долгие месяцы, унося все новые тысячи жизней.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава II. Год 1918

Германская оккупация Крыма, правительство Сулькевича
1 мая 1918 года германские войска завершили оккупацию Крыма. В ответ на ноту протеста наркоминдел Советской России Г.В. Чичерина германский дипломатический представитель граф В. Мирбах цинично заявил: «…Императорское правительство считает себя вынужденным, ввиду нападения флота из Севастополя против Херсона и Николаева (вымысел: матросы принимали участие только в сухопутных боях с немцами. — Авт.), продвинуть туда войска и занять Севастополь. Что же касается до политической государственной организации, то императорское правительство дает полную силу праву на самоопределение, провозглашенному русским правительством, и предполагает, что вопрос относительно Крыма, который до сих пор принадлежал к Таврической губернии, будет предметом русско-украинского договора»[1].
Началась первая интервенция в Крыму.
Германия, как мы уже говорили, преследовала в Крыму имперские цели. Ее привлекало уникальное геополитическое положение полуострова — своеобразного моста между Европой и Азией. Стремясь оторвать Крым от России и утвердить здесь свое влияние, кайзеровцы не ставили и не могли ставить своей целью создание на полуострове подлинно независимого государства. Однако поражение Германии в мировой войне обозначалось все явственнее, она слабела с каждым днем и потому не могла управлять Крымом сугубо диктаторскими методами. Еще одной задачей германского руководства, чья страна находилась в состоянии глубочайшего экономического кризиса, было максимально возможное изъятие в Крыму имущества и продовольствия.
Генерал КошОбъявив население Крыма «туземцами», командующий оккупационными войсками на полуострове генерал Кош (сменивший генерала Гальвица) ввел военное положение. «Германское военное судопроизводство, — говорилось в его приказе от 30 мая 1918 года, — будет применяться к туземным жителям в следующих случаях: 1) когда туземные жители обвиняются на основании законов Германского государства в преступных деяниях против германского войска и лиц, входящих в состав его; 2) при нарушении и неисполнении туземными жителями распоряжений и приказов, изданных военными начальниками»[2]. В целях умиротворения Крыма жителям было предписано под угрозой смертной казни сдать ко 2 мая имеющееся у них оружие. Грозные приказы [3] неукоснительно выполнялись оккупантами. Несколько смертных приговоров было приведено в исполнение.
7 мая открылся конгресс крымских немцев-колонистов, принявший резолюцию, где подчеркивалось, «что немцы-колонисты приветствуют германскую армию, выражают благодарность за поддержку, что немецкие колонии просят распространить германскую власть на Крым, а если это окажется невозможным, то дать возможность переселиться (им. — Авт.) в Германию»[4]. Большинство колонистов, однако, вряд ли бы подписалось под этой резолюцией, ибо приспособившись к крымским условиям, нажив здесь имущество, получив образование, вернув, наконец, ухоженные земли, отобранные царским правительством, они чувствовали себя гражданами России, а не Германии, которую когда-то из-за религиозных преследований покинули их предки.
Очень быстро выяснилось, что управлять Крымом — с его многонациональным населением, беженцами всех политических оттенков и без оных, сравнительно высоким образовательным и культурным уровнем, — как колонией, невозможно. Нереальной была бы и опора только на немногочисленное немецкое население полуострова. Поэтому германские власти, стремясь удержаться в Крыму и обеспечить относительный порядок с целью достижения своих экономических, военных и геополитических целей, начинают разыгрывать многоходовые политические комбинации. Этому благоприятствовало и лояльное в целом отношение населения к немецкой армии. Оно не могло, конечно, не смотреть косо на вчерашних врагов, сегодняшних оккупантов, но приветствовало — после всех пережитых ужасов — установившееся спокойствие, тем более что в повседневную жизнь, исключая введенную цензуру, вывоз ценностей и т. п., власти почти не вмешивались.
Сразу же после усмирения большевиков просыпается общественно-политическая жизнь. 27 апреля в Симферополе совещание общественных деятелей восстанавливает Таврический губернский комиссариат (П.И. Бианки, В.П. Поливанов, А. Озенбашлы) и Совет представителей правительственных и общественных губернских учреждений и местных самоуправлений при нем. Совещание принимает воззвание к гражданам Таврической губернии, в котором на Совет возлагалось решение вопросов общего и делового характера. Совет объявлялся временным, «призванным действовать впредь до окончательного выяснения положения края и первой возможности созыва представителей всего населения»[5]. 6 мая Совет решил созвать 20 мая Общекрымский съезд городов и земств. (Параллельно умеренная печать развертывает пропаганду повторного созыва Всероссийского учредительного собрания).
Германские власти отрицательно отнеслись к этой инициативе местных либералов. Съезд городов и земств не состоялся [6]. Однако 30 мая — 7 июня в Симферополе прошло Губернское земское собрание. «Приблизительно половина собрания состояла из зажиточных крестьян, половина — из третьего элемента: земских врачей и учителей. (…) Преобладали эсеры, каковыми числились и все крестьяне, а затем, человек по пятнадцати меньшевиков и кадет»[7]. Председателем Губернской земской управы собрание избрало кадета В.А. Оболенского.
Кадеты сыграли в истории Крыма периода 1918-1920 годов немаловажную роль. Дело в том, что весной 1918 года на полуострове оказалось значительное число видных деятелей партии, бежавших от большевиков и имевших здесь дачи и родственников. Разумеется, они не могли остаться в стороне от политической борьбы.
Выявились и расхождения в ориентации, особенно после Киевского съезда КД 11 мая, признавшего необходимость сотрудничества с правительством гетмана П.П. Скоропадского и германской администрацией. Член ЦК партии В.Д. Набоков склонялся к прогерманскому курсу, призывая считаться с фактом оккупации. Его, из местных, поддерживали Н.Н. Богданов и редактор газеты «Таврический Голос» Д.С. Пасманик. Что касается таких крупных фигур, как М.М. Винавер, В.А. Оболенский, И.И. Петрункевич, то они оставались верны антантовской ориентации. К расколу это, впрочем, не привело.
По воспоминаниям Оболенского, большинство сошлось на следующей платформе: 1) Крым не является самостоятельным государством, это лишь часть России; 2) правительство (Крыма) должно отказаться от дипломатических сношений с иностранными государствами и собственных вооруженных сил; 3) во главе правительства может стоять лицо по взаимному соглашению (прежде всего с Курултаем), но только не Дж. Сейдамет (не внушавший кадетам никакого доверия). «Формируемое правительство должно считать себя властью лишь до свержения большевиков и образования всероссийского правительства. Все заботы его должны быть направлены на создание порядка и внутренного благоустройства края»[8].
11(12?) мая на турецком военном корабле вернулся, бежавший из Крыма в январе, бывший директор внешних и военных дел Национального правительства Дж. Сейдамет (имевший, кстати, аудиенцию у султана). Вместе с другим видным курултаевцем Дж. Аблаевым он явился на одно из ялтинских совещаний кадетов с предложением принять участие в организации правительства, ответственного перед Курултаем. «На недоуменный вопрос одного из присутствующих, почему татарские лидеры, все время в течение революции так враждебно относящиеся к кадетам, вдруг в такую ответственную минуту ищут их сотрудничества, он ответил, стараясь придать при этом глубокомыслие глазам и тонкость дипломатической улыбке: «Когда нужно было разрушать (с ударением на первом «а») — мы были с эсерами, когда надо созидать (с ударением на «о») — мы с кадетами»[9].
Ни социалисты, ни кадеты в правительство не вошли, предпочтя оппозицию.
21 апреля, в день занятия немецкими войсками Симферополя, образовалось Временное Бюро татарского парламента во главе с А.Х. Хильми, решившее взять на себя до созыва Курултая (парламента) управление национальными делами. Начались переговоры бюро с германским командованием, вызвавшие недовольство левых курултаевцев; впрочем, открывшийся 10 мая Курултай продолжил эти переговоры.
М.А. СулькевичНа первом заседании Курултая присутствовали генерал Кош и впервые возникший на крымской политической сцене генерал М.А. Сулькевич [10], выступивший с небольшой бессодержательной речью. В докладе, сделанном А. Озенбашлы, говорилось «о преобразовании нынешнего татарского парламента в общекраевое законодательное учреждение с включением в него представителей других национальностей, населяющих Крым»[11].
А 16 мая Курултай ознакомился с программным выступлением честолюбивого Сейдамета, в одночасье сменившего протурецкую ориентацию на прогерманскую. Он заявил: «Есть одна великая личность, олицетворяющая собой Германию, великий гений германского народа… Этот гений, охвативший всю высокую германскую культуру, возвысивший ее в необычайную высь, есть не кто иной, как глава Великой Германии, Император Вильгельм, Творец величайшей силы и мощи. (…) Интересы Германии не только не противоречат, а, быть может, даже совпадают с интересами самостоятельного Крыма»[12]. Под «самостоятельностью» Сейдамет понимал возрожденное Крымское ханство, в чем, собственно, и состоял смысл его лакейских высказываний.
Такую же позицию заняли Председатель Временного бюро татарского парламента А.Х. Хильми и его единомышленник А.С. Айвазов. Отметив в своей декларации, что татары — «наиболее старинные господа Крыма» и посему следует восстановить их «владычество», эти деятели выдвинули следующие пункты: «1) преобразование Крыма в независимое нейтральное ханство, опираясь на германскую и турецкую политику; 2) достижение признания независимого крымского ханства у Германии, ее союзников и в нейтральных странах до заключения всеобщего мира; 3) образование татарского правительства в Крыму с целью совершенного освобождения Крыма от господства и политического влияния русских. (…) 5) обеспечение образования татарского войска для хранения порядка в стране; 6) право на возвращение в Крым проживающих в Добруджи и Турции крымских эмигрантов и их материальное обеспечение»[13]. В печати прогерманская ориентация обосновывалась более осторожно — необходимостью борьбы против большевиков и «английского империализма».
Этот меморандум, известный как «Отношение глав дирекции крымскотатарского национального совета ? 37(38?) от 21 июля 1918 года»[14], был тайно передан занимавшим тогда высокий официальный пост Дж. Сейдаметом в Берлин, остался без ответа. Его публикация [15] вызвала большой скандал и имела, в конечном счете, печальные последствия для самого татарского национального движения. Сейдамет «заявил, что это дело рук отдельных личностей и отрицал свое активное участие в этом политическом шаге», то есть пытался откреститься от собственных деяний и подставить сотоварищей. Записка «встретила резко-отрицательное отношение почти во всех слоях даже татарского населения», в том числе и Курултая. Последний «для расследования этого вопроса и источника происхождения докладной записки» создал комиссию из трех лиц — Кемала, Дегирменджиева и Абийбулаева [16]. Результаты работы комиссии нам не известны.
Умеренное крыло Курултая сознавало, если судить по имеющимся в нашем распоряжении источникам, что откровенно шовинистическая линия вызовет отторжение и недоверие к крымским татарам самых разных политических сил. Сделав вывод: «…В настоящий момент Крым должен стремиться к созданию независимого государства, к созданию независимой Крымской Республики (лозунг Учредительного собрания снимается. — Авт.)», газета «Крым» оговаривала: «…Будущая Крымская Республика должна выражать волю и интересы большинства населения»[17]. Были предложены общие основания формирования Крымского государства (ввиду невозможности, вследствие прихода к власти большевиков, образования Российской федеративной республики): «1. Правительство создается на коалиционных началах с участием определенных (? — Авт.) народностей. 2. Татарский Парламент объявляет себя краевым парламентом и принимает меры к скорейшему пополнению своего состава представителями других народностей путем правильных законных выборов. (…) 4. До образования общего парламента правительство является ответственным перед татарским парламентом (пункт, особенно смущавший оппонентов. — Авт.) 5. Официальными языками новообразованного парламента являются языки русский и татарский. 6. Флагом правительства принимается голубой флаг»18 (кок-байрак, знамя Чингизидов).
Проект левых [19] отличался от приведенного разве что требованием созыва крымского учредительного собрания (вместо загадочного «пополнения» состава парламента) [20], но сохранял — до собрания — принцип ответственности краевой власти перед Курулатем.
На заседании Курултая 19 мая был утвержден итоговый документ. По сути он повторял проект умеренных. Курултай объявлял себя временным крымским парламентом с инициативой формирования правительства. Премьер-министром единогласно был избран Дж. Сейдамет.
В то же время совещание земских и городских гласных, землевладельцев и торговцев г. Симферополя выдвинуло прагматичный меморандум: восстановление «твердой, спокойной, правосудной власти», «скорейшее восстановление нормального функционирования губернских и земских учреждений на точном основании действовавших до революции о них положений и законов», «свобода торговли и промыслов» (была действительно введена с середины мая), «незыблемость права собственности»[21]. Планы Курултая «общество» отвергло.
Сейдамету, на которого первоначально делала ставку и германская администрация, так и не удалось сформировать правительство. 5 июня Курултай ушел на каникулы.
Столь затянувшийся процесс политического «оформления» Крыма, в который ввязались все его активные слои, вызывал раздражение оккупационных властей «и угрозы передать Крым Украине, уже воинствующей и не скрывающей своих стремлений не только к самостийности, но и к украинизации, рассылающей свои приказания и циркуляры школам и учреждениям» (В.С. Налбандов) [22]. После переворота П.П. Скоропадского, в последних числах апреля, казавшегося оккупантам более подходящей для их планов фигурой, чем члены фрондирующей социалистической Рады, притязания Киева на Крым резко усиливаются. Это порождает обоснованное беспокойство в Крыму, в том числе и среди крымских татар. Шуро (Совет) представителей мусульманских общественных организаций по освобождению Крыма (среди многих подписавших находим имена члена Курултая Х. Чапчакчи и командира 1-го Мусульманского корпуса генерал-лейтенанта С. (М. А.) Сулькевича) подчеркнул в своем заявлении, «что во имя священного права каждого народа России на самоопределение мы перед лицом всех народов протестуем против распространения власти Народной Украинской Республики (которая уже успела смениться гетманством. — Авт.) на территорию Крымской Республики, хотя бы в отдельных ее частях»[23]. Это заявление было вызвано апрельскими приказами за ?1, 2 и 3 «вступившего в должность» командующего флотом атамана Мисникова, согласно которым, в частности, на всем флоте должны были быть подняты украинские флаги, как и на севастопольской крепости, а «всякое вооруженное против Народной Украинской Республики, ее власти и имущества выступление отдельных лиц и организаций» именовалось «разбойничьим»[24]. Но вот не стало ни УНР, ни флота, а проблемы не только сохранились, но обострились еще более, наложив сильнейший отпечаток на короткую историю первого Краевого правительства.
Тем временем германское руководство делает неожиданный зигзаг, останавливая свой выбор на фигуре Сулькевича. 5-6 июня он приступает к формированию кабинета. К 15 июня коалиционное правительство было в целом подобрано. Тем самым делался выбор в пользу стабильности на полуострове при опоре на разнонациональные цензовые элементы. Преемник Сулькевича С.С. Крым отказался войти в правительство.
Германское командование не учло (или недоучло) немаловажного, как оказалось, политического фактора — собственных устремлений Сулькевича и его серьезного намерения отстаивать везде и во всем интересы Крыма [25].
Ночью 25 июня была утверждена Декларация нового правительства, получившего название Крымского краевого, «К населению Крыма». Ее «легитимность» заверялась генералом Кошем в следующем послании: «Ген.-Лейт. Сулькевичу. Имею честь подтвердить В. Пр[евосходительст]-ву получение Вашей декларации. Я приветствую образование Вами, на основах этой декларации, Правительства, которое начнет немедленно свою деятельность на благо страны. Окончательная судьба Крыма должна определиться позднее»[26].
Германии, бесспорно, было выгодно существование двух параллельных полумарионеточных режимов — Скоропадского и Сулькевича, — что обеспечивало беспрепятственную выкачку продовольствия и имущества, как с Украины, так и из Крыма. Выгодно было и поддержание известного, но не доходящего до стадии военных действий, напряжения между ними. Из Берлина в адрес Крыма, дабы держать его в узде, постоянно доносились угрозы включения в состав Украины. А кабинет Скоропадского до начала сентября не вступал ни в какие официальные контакты с Крымом, игнорируя его фактическую государственность и продолжая претендовать на его территорию.
12 июня украинское правительство вручило германскому послу ноту о необходимости присоединения Крыма к Украине. «…С 25 июня по 9 сентября, — пишет Налбандов, — мы не получили ни одного требования, предложения или запроса Украины — с нами просто не разговаривали и всеми мерами добивались лишь одного — покорения Крыма. (…) Требовалось одно — капитуляция без условий»[27].
Еще 10 июня Сулькевич поручил штабс-капитану барону Шмидту фон дер Лауницу отправиться в Киев в качестве атташе вместе с полномочным представителем крымского правительства при правительстве Украинской Державы В.И. Коленским [28]. Эта миссия, несмотря на благожелательную реакцию некоторых киевских министров, оказалась абсолютно безрезультатной. Дело дошло до пограничных конфликтов, таможенной войны и разрыва почтово-телеграфной связи между двумя, считавшими себя суверенными, образованиями, оккупированными одной страной.
В отличие от двусмысленной политики Центральной Рады, Скоропадский не скрывал шовинистических намерений. «Особое значение для возрождения Украины, — писал он германскому послу на Украине фон Мумму 10 мая, — имеет установление ее границ, особенно южной, и, таким образом, овладение Крымом. Присоединение Крыма имело бы то значение для Украинской Державы, что она была бы обеспечена продуктами первой необходимости, как соль, табак, вино и фрукты. (…) Владение Крымом дало бы еще и возможность сберечь на Украине много средств, организуя новые и отстраивая старые курорты. Кроме того, владея южным берегом Крыма, Украина получила бы такие природные порты, как Севастополь и Феодосия»[29].
Эти соображения не замедлили получить реальное воплощение.
7 июля Сулькевич утвердил подробнейшую инструкцию Председателю комиссии по проведению государственной границы между Крымом и Украиной и наказ дипломатическому агенту в Киеве. «При проведении этой границы, -говорилось в инструкции, — надлежит неукоснительно стремиться к полному удовлетворению исторических, экономических и военных интересов Крыма», что расшифровывалось так: граница должна совпадать с южными границами материковых уездов Таврической губернии но при обязательном сохранении за Крымом Чонгарского полуострова (с его соляными промыслами) и всей Арабатской стрелки [30].
Краевому правительству было пока неизвестно (телеграф заработал только в августе), что в 20-х числах июня Украина захватила часть стрелки (на 40 верст к югу от Геническа) с 9 деревнями, 2 хуторами и 4 соляными промыслами [31]. Украинская комендатура на перешейке издала приказ о прохождении границы южнее Перекопа и направила сюда части варты (пограничной стражи). В самом городе Перекоп возникло две городских управы, причем украинская распорядилась выращенное местными крестьянами зерно после обмолота продать на Украине, а не в Крыму [32]. Эти события происходили в июле 1918 года. Начались перестрелки между пограничниками обеих сторон, причем и та и другая апеллировали к германскому командованию. Перекопский уездный начальник обратился 9 августа с рапортом в министерство внутренних дел Крыма: «Украинский Комендант был мною поставлен в известность, что с 5 августа въезд и выезд из Крыма запрещается и что границу Крыма Германское Командование считает проходящей на 8 в. севернее Перекопа» [33].
С другой стороны, правительство Скоропадского принимает все меры для установления экономической блокады Крыма. «…Украина не признает самостоятельного Крыма, — констатирует газета, — и путем категорического воспрещения ввоза каких бы то ни было продуктов сюда заставит (как считают в Киеве. — Авт.) нашу власть капитулировать»[34]. Губерниальный (губернский) староста Северной Таврии своим распоряжением от 21 июня запретил ввозить в Крым масло, яйца и другие продукты. 28 июня украинское правительство приказало реквизировать все товары, направляемые в Крым. В результате закрытия границ Крым лишился украинского хлеба, а Украина — крымских фруктов. Это заметно ухудшило продовольственную ситуацию в Крыму. С 29 июня Симферопольская городская управа ввела карточки на хлеб (1 фунт в день на человека). Еще более тяжелое положение сложилось в Севастополе, который временами оказывался на грани голода.
Сложившаяся ситуация вызвала оживленный обмен мнениями на тему: сможет ли Крым прокормить сам себя? «…Обмен пищевыми продуктами в вывозе и ввозе почти покрывается, — подсчитывал один из авторов. — Следовательно, при нормальном обмене (то есть со снятием блокады и прекращением военных действий. — Авт.) зависимость Крыма с севера не может быть признана сколько-нибудь значительной». Уязвимым местом Крыма оставалось промышленное производство [35].
Вернемся, однако, к Декларации. В ее черновом варианте (18 июня) конфликт с Украиной был отражен с максимальной наглядностью: «В виду настойчивых посягательств Украины поглотить Крым, ничем с ней органически и исторически не связанный, Крымское Краевое Правительство ставит своей первой задачей, как сохранение самостоятельности полуострова до решения международного положения его на мирной конференции, так и восстановление нарушенных законности и порядка»[36]. Провозглашался — несмотря на немецкую оккупацию — «строгий нейтралитет в отношении всех воюющих держав»[37].
Если положения о конференции и нейтралитете вошли в окончательный текст, то фраза об Украине, надо полагать — под нажимом оккупационных властей, не желавших излишнего обострения ситуации, была изъята. Но идея самостоятельности Крыма со всей ее атрибутикой (хотя и «с согласия германского военного командования, оккупирующего Крым для восстановления спокойствия и порядка…»[38]) настойчиво проводилась от начала и до заключительных строк Декларации.
В сфере политической Краевое правительство [39] признавало целесообразность сохранения законоположений Российского государства, изданных до большевистского переворота, с оговоркой об их пересмотре в случае надобности. Предполагались выборы в органы местного самоуправления (но на цензовой и куриальной основе); выборы же демократического законодательного органа (Крымское учредительное собрание, Крымский сейм или Крымский парламент) и создание ответственного министерства пока откладывались на неопределенный срок.
Действующие земские собрания всех уровней и городские думы объявлялись распущенными. Управы сохраняли свои полномочия до проведения новых выборов. Ограничивалась свобода печати и собраний, «временно» вводилась цензура (помимо оккупационной). Все общества, союзы, комитеты и партийные организации Крыма обязаны были в месячный срок представить свои уставы на утверждение в МВД. Таким образом, вся полнота власти, в какой мере о ней вообще можно было вести речь в условиях оккупации, сосредоточивалась Краевым правительством. Это могло привести и к введению прямой диктатуры.
Ставилась задача создания собственных вооруженных сил.
Вводилось гражданство Крыма, закрепленное законом от 11 сентября. Гражданином края, без различия национального и религиозного, мог стать любой, рожденный на крымской земле, если он своим трудом содержал себя и свою семью. Приобрести же гражданство мог только приписанный к сословиям и обществам, служащий в государственном или общественном учреждении, проживающий в Крыму не менее трех лет и, наконец, обладающий судебной и нравственной непорочностью. Любой крымский мусульманин, где бы он ни проживал, при соответствующем ходатайстве имел право на гражданство Крыма. Предусматривалось и двойное гражданство.
Такие, достаточно жесткие, условия были, судя по количеству заявлений, хранящихся в ГААРК [40], притягательными для очень многих. Положительный ответ получили, однако, далеко не все.
Государственным гербом Крыма утверждался герб Таврической губернии (византийский орел с золотым осьмиконечным крестом на щите), флагом — голубое полотнище с гербом в верхнем углу древка (что, кстати, для крымских татар выглядело противоестественно: голубое знамя как фон ненавистного им двуглавого орла). Столицей объявлялся Симферополь. В ранг государственного языка был возведен русский, но с правом пользования на официальном уровне татарским и немецким.
Экономический раздел был скуден. Правительство пыталось уйти от чрезвычайных мер в сфере народного хозяйства, свойственных и большевикам, и белым режимам. Восстанавливалось право частной собственности, с возвращением (или возмещением) конфискованного в дни большевистского правления. Вводилась свобода торговли (без права вывоза сельхозпродуктов, в первую очередь хлеба), но ставился акцент на усиление борьбы со спекуляцией. В целях повышения результативности этой борьбы, легализовалась торговля спиртным, запрещенная еще в марте 1917 года. Говорилось о развитии сети шоссейных и железных дорог, а также — курортного дела, что в условиях военного времени было заведомо нереальным. Наконец, планировался выпуск собственных денежных знаков.
Итак, Совет министров первого Крымского краевого правительства утвердил программу действий. На первый план в ней вышли интересы помещиков и иных крупных собственников. Ни крестьянский, ни рабочий (оговаривалась только охрана труда без нанесения «ущерба производству»), ни национальный вопросы не удостоились разделов. Согласно нынешней терминологии, в Крыму установился авторитарный политический режим при рыночной экономике и с узкой социальной базой. «Он не столько опирался на немецкие штыки, сколько находился от них в зависимости…»[41] Это и было залогом его скорого падения.
Программа зеркально отразилась в составе правительства (как и наоборот). В него вошли: в качестве премьер-министра, министра внутренних, военных и морских дел М.А. (С.) Сулькевич (его товарища — князь С.В. Горчаков, до Февральской революции — таврический вице-губернатор); министра иностранных дел — Дж. Сейдамет; министра финансов, промышленности, торговли и труда и временно управляющего министерством юстиции — граф В.С. Татищев, бывший банковский делец с не совсем чистым прошлым; министра земледелия, краевых имуществ и снабжения — немецкий колонист Т.Г. Рапп; министра путей сообщения, общественных работ, почт и телеграфов — инженер, генерал-майор Л.Л. Фриман; краевого контролера и секретаря, временно управляющего министерством исповедания и народного просвещения — землевладелец, лидер крымских аграриев, бывший цензовый гласный, полунемец-полуармянин В.С. Налбандов (кстати, один из деятельнейших членов правительства).
Приведенный список стоит дополнительных комментариев. Ряд правительственных лиц занимал настолько несхожие позиции, что распад кабинета становился не более чем делом времени. Националист Сейдамет и прагматик, русофил Татищев (чьи взгляды разделял и Налбандов) были обречены оказаться по разные стороны баррикад. Позднее, 2 сентября, Татищев писал Налбандову: «Вступая в состав Крымского Правительства, я не скрывал от членов Кабинета, что иду на тяжелую созидательную работу исключительно как сын России, дабы своими посильными знаниями способствовать экономическому развитию Крыма на пользу всех без различия населяющих его народностей», что не понимает «часть населения», которая вознамерилась «построить здание государственного управления на фактическом и гнилом фундаменте»[42] (национализме. — Авт.).
Не стоит упускать из виду и позицию не пожелавших участвовать в правительстве земских деятелей и членов кадетской партии (кандидатура В.Д. Набокова была практически утверждена, но отпала в последний момент), настроенных радикальнее кабинета и резко критиковавших его за антидемократические тенденции, бюрократический стиль руководства и упразднение самоуправления. Кадеты выжидали удобного момента. Они еще скажут, и довольно решительно — пользуясь благоприятной обстановкой и не страшась за свою безопасность, — свое слово.
Что касается Германии, то она все-таки воздержалась от официального признания созданного по ее же инициативе правительства, а на угрозу отставки — если не будет признания, — Кош ответил хладнокровно: «…Министерство может быть уверено в покровительстве Германских властей. Это будет Правительству, как высшему местному органу Управления Крымом, на мой взгляд, гораздо важнее и для населения, чем формальное признание. Отставка Министерства, могущая состояться вследствие того, что вышеуказанные обстоятельства не будут приняты во внимание в полной мере, может создать лишь положение, из которого Германское Командование вынуждено будет искать выход вероятно нежелательный для настоящего Правительства»[43]. Кош явно давал понять, на чьей стороне сила, но в то же время старался избежать прямого военного правления в Крыму.
Краевое правительство не отставало в своей деятельности от положений Декларации. В отношении должностных лиц, не выполняющих ее, возбуждалось уголовное преследование [44]. Репрессивный акцент раздражал общественность. Но протесты или попытки протеста — Феодосийской и Симферопольской дум, Ялтинской городской управы — пресекались быстро и жестко. Члены Ялтинской управы С.Н. Веселов, К.Н. Перцев, В.А. Афанасьев, С.Л. Орловский и городской голова В.В. Нейкирх были преданы суду «за бездействие»[45].
Председатель Симферопольской городской думы П.И. Новицкий по распоряжению министра В.С. Татищева был привлечен к суду за то, что посмел объявить об открытии думского заседания 29 июня, когда, согласно Декларации, все городские думы были распущены [46].
Что касается большевиков, то они находились вне закона и действовали в глубоком подполье [47].
Губернский комиссариат был упразднен. Подверглись запрещению даже слова «губернский» и «таврический». (Это приводило к анекдотическим ситуациям. «В газетах стали появляться заметки в таком роде: «В… появился ящур на рогатом скоте… ветеринар выехал в северную часть… для организации борьбы» и т. д.»[48]). Но Таврическая губернская управа продолжала действовать, не меняя названия, распространяя при этом свое влияние на материковые уезды, и даже сумела выбить у правительства субсидии. В Симферопольском, Евпаторийском и Перекопском уездах успели пройти выборы по новому закону.
Политическая конфронтация нарастала, проникнув и внутрь кабинета. 13 сентября разразился правительственный кризис. В отставку подают С.В. Горчаков, В.С. Татищев, Т.Г. Рапп и В.С. Налбандов. Сулькевич откровенно пишет 16 сентября Горчакову: «Принимая Вашу отставку, я, со своей стороны, нахожу, что дальнейшее участие Ваше в работах Правительства при обнаружившихся крупных расхождениях во взглядах становится невозможным. Наступающие серьезные события в жизни Крыма требуют от Правительства полной солидарности, а потому реорганизация Кабинета была неизбежна»[49].
Свою версию раскола изложил в письмах Налбандову Татищев. Его неудовольствие вызвала сумма обстоятельств: «издание законов, явно нарушающих интересы наименее обеспеченной части населения», «полное безразличие к действительным нуждам населения», учреждение Правительствующего Сената с назначением «в него лиц, не имеющих ничего общего с Крымом», наводнение администрации креатурами Сулькевича, «громадные» оклады содержания министров, наконец, отправка в Турцию, «без ведома и согласия» Совмина, дипломатического поверенного, аккредитованного при МИДе, члена Курултая А.С. Айвазова [50]. Вероятно, за этой цепью взаимных обвинений скрывалось главное: ориентация на Антанту и Добровольческую армию столкнулась с ориентацией на Германию и Турцию.
Воспоследовала министерская чехарда: министром юстиции стал А.М. Ахматович, литовский татарин, как и Сулькевич, министром снабжения — бывший уполномоченный по земледелию в Крыму Е. Молдавский, управляющим этого же министерства — В.Л. Домброво, временно исполняющим обязанности министра земледелия и краевых имуществ — И.А. Богданович, управляющим министерства финансов, торговли и промышленности — сенатор Д.И. Никифоров (после отъезда в Киев в конце сентября его заменил управляющий казенной палатой А.П. Барт), краевым контролером — известный татарский общественный деятель М.М. Кипчакский, управделами (вместо краевого секретаря) — Н.А. Воейков, министром народного просвещения и исповеданий — полковник П.Н. Соковнин (с августа), бывший посол России в Турции, тайный советник, сенатор Н.В. Чарыков (с сентября).
Кабинет Сулькевича был вынужден постоянно держать в поле зрения национальные проблемы (будучи сам, по оригинальному выражению Оболенского, «анациональным»[51]), тем более, что на этом настаивали германские власти. Он пошел, пожалуй, в их решении далее всех образований на территории полуострова в годы гражданской войны.
30 июля Сулькевич уведомил Директорию о признании Краевым правительством культурно-национальной автономии крымских татар и заверил, что МВД не будет препятствовать утверждению уставов национально-общественных организаций [52]. На следующий день уездным и окружным начальникам и начальникам городских полицейских отделений было приказано: «В виду происходивших случаев вмешательства чинов полиции в дела Крымскотатарской Национальной Директории, предписываю всем чинам полиции оказывать должностным лицам означенной Директории полное содействие по исполнению возложенных на них обязанностей»[53]. Заметный контраст с отношением к крымскотатарскому узлу как большевиков в начале 1918 года, так и администраций А.И. Деникина и П.Н. Врангеля в дальнейшем.
Немецким колонистам возвращались земли, конфискованные у них в первую мировую войну. Их положение в период германской оккупации стало, естественно, вполне устойчивым.
Однако радикально-националистические элементы стремились к большему, что показывает хотя бы цитировавшаяся выше «записка» Хильми-Айвазова-Сейдамета. В августе министр иностранных дел Сейдамет отправился в Германию и в Крым более не возвращался (если не считать сомнительных сведений в советских источниках о появлении его на Южном берегу в начале 20-х годов). Как оказалось, он, снова втайне от кабинета, вез с собой бумаги правой крымскотатарской группы и обращение за подписью трех лиц, именовавших себя Центральным Управлением Германской связи Края. Последние, П. Штолль, А. Нефф и Э. Штейнвальд, от имени «немецкого населения» высказывали солидарность «с татарами в отношении об отделении полуострова от Великороссии и Украины и образовании из него особой государственной единицы», прося у Берлина «защиты и помощи»[54].
Такие «дипломатические» маневры министра иностранных дел вызвали предельное возмущение пребывавшего там же, в Берлине (с тщетной надеждой получить заем в 50 миллионов марок), Татищева. Он пишет Налбандову, узнав о шагах Сейдамета, 2 сентября, что предъявление подобных бумаг «моим товарищем по кабинету, находящимся со мною в одной политической миссии, тайно от меня, создало здесь впечатление о полном отсутствии солидарности… членов Правительства и тем значительно подорвало авторитет его. (…) Такой образ действия Д. Сейдамета глубоко оскорбил меня, как русского человека, выставляя меня предателем своей родины; им я никогда не был и не буду». Подчеркнув постоянный «примирительный» характер своей позиции в правительстве, Татищев резюмировал несовместимость ее с «узкошовинистической политикой» Сулькевича и Сейдамета. Это послужило еще одной причиной его отставки [55].
Национальные трения, как и политические разногласия, все более ставили под сомнение перспективы первого Краевого правительства. Что касается обвинений в «шовинизме» Сулькевича (не знавшего даже татарского языка), то они представляются нам не слишком убедительными. Речь шла, скорее, о поисках точки опоры, вполне извинительных в запутанной ситуации 1918 года. У нас нет доказательств тому, что Сулькевич был осведомлен о намерениях Сейдамета.
В сентябре наметились позитивные — очень слабые — сдвиги в отношениях с Украиной. Прекратилось ожесточенное таможенное противостояние, появилась телеграфная связь, потом стали доходить письма. Правда, таможня под Мелитополем сохранилась. Но обе стороны, по настоянию германского командования, согласились на переговоры [56].
26 сентября крымская делегация направилась в Киев. В нее вошли: А.М. Ахматович, председатель, далее — Н.В. Чарыков (получив 7 октября полномочия руководить делами внешних сношений, сменил Ахматовича на посту председателя), Л.Л. Фриман, В.Л. Домброво, позднее — Д.И. Никифоров; а также представители Курултая (Ю.Б. Везиров) и Центрального Органа Союза крымских немцев (Т.Г. Рапп, А.Я. Нефф). Линия поведения делегации была санкционирована Сулькевичем и Краевым правительством.
Представительную украинскую делегацию возглавил премьер-министр Ф.А. Лизогуб. От германского командования присутствовал принц Рейс. Это свидетельствовало о высокой степени серьезности отношения сторон к переговорам.
Они шли с большим напряжением, продемонстрировав два противостоящих направления. Если Симферополь предлагал начать работу с обсуждения экономических вопросов, то Киев настаивал на приоритете вопросов политических, подразумевая под последними присоединение Крыма к Украине с последствиями. Украинская делегация представила Главные основания соединения Крыма с Украиной из 19 пунктов. Суть их сводилась к следующему: «Крым соединяется с Украиной на правах автономного края под единой Верховной властью Его Светлости Пана Гетмана»; международные отношения, управление армией и флотом, законодательство, финансы находятся в ведении Украины (правда, Крым мог иметь собственные вооруженные силы); сферы местного самоуправления, торговли, промышленности и земледелия, народного просвещения, религиозная, национальная, здравоохранения, путей сообщения (кроме железных дорог), определение государственного языка подлежат ведению Крыма и на них «не распространяются общие законы Украинской Державы»; при гетмане состоит статс-секретарь по крымским делам, который назначается гетманом из числа трех кандидатов, предложенных Крымским правительством [57].
Как видим, Киев предлагал Крыму весьма широкую автономию. Однако крымская делегация, исходя из того, что «по отношению к Украине Крым совершенно независим и самостоятелен», расценила Основания как не «проект соединения», а «проект порабощения». Принятие украинского проекта (особенно пунктов о признании верховной власти гетмана и передаче части крымской собственности Украине), подчеркнула делегация в своем отчете, повлекло бы «за собой такое изменение в политическом положении Крыма и такой ущерб его материальным интересам, что осуществить подобное изменение без ясно выраженной воли Крымского народа Делегация не считала себя правомочной»[58].
Симферополь, отвергнув Основания, выдвинул Контрпредложение Крымской Делегации, предлагая «установить с Украинской Державой федеративный союз» и заключить двусторонний договор [59]. Делегация Украины проигнорировала этот документ и 10 октября прервала переговоры. Последняя встреча представителей (без Лизогуба) состоялась 12 октября, затем был заключен ряд частных соглашений. Встреча министров иностранных дел 16 октября уже не могла иметь никаких последствий: зашатались оба правительства.
Переговоры, таким образом, не привели к компромиссу. Положительный эффект имел, тем не менее, сам факт дипломатического контакта. Крымская делегация зафиксировала, что она «считает необходимым обратить внимание на то обстоятельство, что при переговорах ее с Делегацией Украинского Правительства с полной определенностью выяснилось… Украина отнюдь не рассматривает Крым как свою принадлежность, а, напротив, считается с фактически существующим положением, в силу которого Крым является отдельным, независимым от Украины самостоятельным краем»[60].
Любопытна платформа крымских земцев (за ними в первую голову стояла кадетская организация), которые, исходя как из экономических, так и из политических соображений, в письме премьеру Украины высказались за соединение Крыма с Украиной, поскольку «только объединенный с Украиной Крым может снова стать частью нашей возродившейся родины» (России). При этом подписавшиеся оговаривали: «…Простое включение Крыма наравне с другими частями Украины в Украинское государство не соответствовало бы желаниям большинства населения. (…) Такое присоединение принесло бы ущерб самому украинскому государству; в состав его вошло бы население явно ему враждебное, ибо ни русские, ни немцы, ни татары украинцами быть не желают. Напротив, автономия Крыма — это путь к умиротворению внутренней вражды. На этом пути примирятся как крымские сепаратисты, так и те, кто живет надеждой на воссоздание великой России»[61].
Однако изменились обстоятельства — и кадеты кардинально меняют позицию. В.А. Оболенский пояснял на совещании земских деятелей в октябре: «Некоторое время тому назад, когда велись переговоры с Украиной, было созвано совещание земских управ и городских голов краевого земства, которое выработало докладную записку к украинскому правительству. По нашему мнению, объединение России должно было идти через Украину, поэтому мы тогда решились на присоединение Крыма к Украине при условии сохранения за Крымом автономии.
Но теперь политическая ситуация изменилась. Теперь, когда грядет всеобщий мир, нам нечего соединиться (соединяться? — Авт.) сепаратно с отдельной частью быв. России, в особенности с такой, которая стоит против объединения России»[62].
Укреплению суверенности Крыма служило также формирование судебной системы и собственной армии. Постановлением от 12 июля был создан Крымский краевой военно-окружной суд «для рассмотрения дел лиц, виновных в преступлениях против личности и собственности, совершенных за время с 25 октября 1917 года, и в попытках ниспровержения установленной Краевой власти»[63]; учреждается Крымский Правительствующий Сенат (сентябрь), Крымская судебная палата, Верховный уголовный суд; вносятся дополнения и изменения в Устав уголовного судопроизводства, гражданского судопроизводства, Устав о наказаниях [64].
Военная деятельность кабинета генерала Сулькевича, по понятным причинам, отличалась исключительным напором и многообразием. Быстро подбирается штат военного министерства, вводятся должности уездных военных начальников. 24 июля помощником военного министра (то есть Сулькевича) назначается генерал-майор, тоже литовский татарин, А.С. Мильковский [65]. Был сформирован Отдельный Крымский пограничный дивизион (командир которого, ротмистр Н.А. Арнольди, «за отличие по службе» постановлением Совмина от 15 июля получил звание подполковника), созданы управление Крымской краевой внутренней стражи, караульная служба.
Подчеркнуто особая политика проводится в отношении военнослужащих татар. В частности, к военному министерству прикомандировываются мусульманские священнослужители, утверждается штат причта полковой мечети Крымского конного полка. Узакониваются офицерские звания, присвоенные его бойцам (эскадронцам) Дж. Сейдаметом еще в начале января, когда он занимал пост директора военных дел.
С целью укрепления дисциплины была отменена Декларация прав военнослужащих Временного правительства (26 октября) и введены Временные правила о судах чести для офицеров бывшей Русской армии (12 ноября).
Учреждается даже специальная комиссия (председатель — начальник штаба подполковник Базаревич) для разработки формы крымских войск. Пока же разрешалось донашивать форму Русской армии, но с изменениями. По решению 16 октября, для генералов, офицеров, врачей сохранялась кокарда овальная, но «с заменой двух черных ободков в середине — голубыми», такая же, но круглая, — для военных чиновников, для солдат — овальная, с «наружным ободком белым металлическим». Погоны, лишившись номеров и шифровки, приобрели отметку рода войск (у генералов и офицеров); для солдат вводились погоны алого цвета с синей выпушкой [66].
31 июля самим Сулькевичем был составлен текст присяги на верность Крымскому краевому правительству. Он гласил: «Честью моею клянусь и торжественно перед всеми согражданами обещаюсь всемерно в своих суждениях и деяниях блюсти благо Крымского Края и повиноваться Крымскому Краевому Правительству не токмо за страх, но и за совесть, памятуя, что в исполнении этого моего обета лежит ныне залог сохранения достоинства и благополучия Края и личного благополучия его гражданина»[67]. Из министерства юстиции поступили возражения: почему не упомянут Господь Бог? Сулькевич 14 августа поясняет: «…Я находил необходимым не придавать как самому тексту присяги, так и акту привода к ней граждан, религиозного характера…»[68], акцентируя тем самым светский характер создаваемого многоконфессионального государства.
Милитаризация и «авторитаризация» режима имели, очевидно, дальний прицел. И вряд ли они могли устроить немцев, которые «категорически запрещали в Крыму» формировать вооруженные силы [69]. Впрочем, амбициозным планам Сулькевича не суждено было осуществиться.
Экономика Крыма, несмотря на экстремальность ситуации, сохраняла жизнеспособность. Не питавший симпатий к Сулькевичу и его политике Оболенский писал: «…Вспоминая теперь, как жилось в это время обывателям в Крыму, я должен признаться, что жилось сносно, лучше, чем в предыдущие и последующие периоды революции и гражданской войны в Крыму»[70].
Правительство активизировало свою, вначале довольно беззубую экономическую политику. Централизовав заготовку хлеба в руках Крымской краевой продовольственной управы, оно ввело твердые закупочные цены. Большие запасы зерна с вакуфных земель собрала в свои амбары Директория, настаивая на исключительном праве оказывать помощь нуждающимся крымским татарам без посредничества властей [71]. Неплохим оказался урожай фруктов. Но таможенные свары на время существенно сбили цены: Крым затоварился.
В торгово-промышленной сфере правительство стало активно использовать политику налогов, акцизов, пошлин. К 9 августа был восстановлен Севастопольский торговый флот. 14 августа создается Керченское казенное рыболовство, «самостоятельное казенное коммерческое предприятие… на рациональных началах и урегулировании рыночных цен», причем со своим флагом [72]. Проблемы с топливом подтолкнули Совмин к организации инженерной разведки Бешуйских угольных копей (неподалеку от Бахчисарая). 11 октября было принято постановление об ассигновании 10 тыс. рублей на разведку залежей бешуйского бурого угля [73].
Итак, кабинет Сулькевича, избегая крупных реформ, в самой широкой степени использовал методы государственного регулирования экономики. Это подтверждает и постановление «Об уголовной ответственности за нарушение предельных цен и спекуляцию» от 5 сентября, касающееся продуктов и товаров первой необходимости и грозившее его нарушителям большими денежными штрафами и (или) тюремным заключением [74]. (Спекуляция была, однако, неистребима: аналогичные решения принимали все последующие правительства и администрации Крыма, и все они повисали в воздухе).
Ощущая острую нехватку наличности, правительство принимает 16 августа решение о выпуске обязательств на сумму до 20 миллионов рублей купюрами в 500, 1000 и 5000 рублей, которыми продовольственная управа расплачивалась за сданный хлеб. Совмин обещал погасить их, начиная с 1 января 1919 года. В обращении они находились только при первом Краевом правительстве [75]. Имели в Крыму хождение и краткосрочные обязательства Государственного казначейства России (1000 и 5000 рублей), равно как и бумаги Займа Свободы 1917 года, проштемпелеванные Крымским краевым банком. Предприятия и конторы выпускали свои боны. А 9 сентября, подстегнутый отказом Берлина предоставить заем, Совмин поручил управляющему Минфином Д.И. Никифорову: «В спешном порядке и не позднее следующего заседания предоставить проект изготовления денежных знаков Крымского Краевого Правительства»[76].
Инфляция, хотя и не достигнув пока в Крыму галопирующего уровня, сильно сказывалась на благосостоянии. Свидетельство тому — забастовки на Морском заводе Севастополя, портовых рабочих Керчи (май-июнь), рабочих табачных фабрик Феодосии (июнь, август), аптечных работников Ялты и Севастополя (август) и др. [77] Это благоприятствовало деятельности большевиков [78], но и их зимне-весенние «опыты» были еще свежи в памяти крымского населения и не вызывали расположения.
Правительство пыталось вводить компенсации, например, служащим (которые, тем не менее, «буквально голодали»[79], причем при всех режимах), продовольственные пайки и другую помощь бедствующим категориям населения. 7 августа были введены карточки на печеный хлеб (из расчета 1 фунт на человека в день).
2 августа в Симферополе открылась биржа труда. Парадоксально, но обращались туда немногие. Безработица в Крыму, несмотря на перенасыщенность беженцами, не достигла масштабности: часть населения с приходом немцев подалась в Россию, часть — принялась торговать чем попало, часть — была занята на полевых и садовых работах [80]. Немало трудоустроили профсоюзы, руководимые по-прежнему меньшевиками. Но с ноября безработица стала расти [81].
Тем временем Германия, Австро-Венгрия и Турция стремительно катились к военному поражению и общественным потрясениям. Экономические показатели поползли вниз. Под боком действовала Добровольческая армия. Все эти разнородные факторы сильнейшим образом резонировали в крымской общественно-политической среде.
Во-первых, падал авторитет — и так невысокий — правительства Сулькевича. «Все, кроме татар, — несколько утрируя, пишет В.А. Оболенский, — принимавших всерьез его лубочно-национальный фасад, относились к нему враждебно, одни за реакционность, другие за германофильство и сепаратизм, третьи за особые дефекты, связанные с личностью его главы, генерала Сулькевича. Говорили о неимоверно развившемся взяточничестве, с негодованием наблюдали за безнаказанным процветанием во всех городах Крыма игорных притонов, и «знающие» люди по секрету сообщали знакомым о том, что владельцы этих притонов связаны какими-то таинственными нитями с главой правительства. Возможно, что эти слухи были недостаточно проверены, но во всяком случае непопулярность правительства росла не по дням, а по часам»[82].
Журналисты не жалели самых темных красок, перечисляя грехи режима. «Все правление г. Сулькевича проникнуто антидемократическим духом, — настаивал один из них. — Первая конкретная ошибка заключается в роспуске городских дум и земских собраний, вторая — в полнейшей неорганизованности краевых финансов.
Если первая ошибка сразу поставила в оппозицию правительству широкие слои демократии, то вторая подорвала к нему доверие всего населения и, главным образом, буржуазии (на поддержку которой и рассчитывал Сулькевич! — Авт.).
Наконец, третья ошибка — неумение окружить себя подходящими помощниками. В каждом министерстве свили себе гнезда бывшие бюрократы, которые очень быстро «обюрократили» всю машину»[83].
На тех же страницах ему вторил другой: «Старый, затхлый бюрократический режим наложил на миропонимание ген. Сулькевича отпечаток прочный, неистребимый. Его методы «управления», его орудия воздействия носят прежний полицейско-бюрократический характер… (…) Каким недомыслием, какою наивностью надо обладать, чтобы считать такое полицейско-благополучное житие возможным в настоящее время!»[84].
(Знали бы авторы, какое «житие» ждет их во время самое ближайшее…).
Сулькевич мог бы опираться на крымскотатарские структуры, что он отчасти и делал, но последние сами переживали не лучшие времена. Внутри их все более высвечивались различные социальные устремления, а программные обещания, прежде всего в аграрной сфере, оставались невыполненными. Это усиливало протест беднейшей части татарского крестьянства, несмотря на всю его забитость; подрывало изначально заданную «бесклассовость» движения. Напрасно взывала передовица газеты «Крым»: «…Мы находим, что будущая Крымская республика должна выражать волю и интересы большинства населения. Уроки пережитого большевизма должны нас научить, что нельзя строить государство на диктатуре одной какой-либо группы населения. Государство должно защищать интересы всех классов, всех народов, населяющих Крым. Будущая наша Республика должна повести наш край к прогрессу как в культурном, так и в политическом и в социальном отношении, представлять из себя красивый оазис»[85].
Классовые конфликты разрывали народ на враждующие группы. Газета «Миллет» сетовала: «Со дня прибытия германцев в Крым наши богачи, большей частью Феодосийского уезда, расхрабрившись, увеличили свое влияние… они, как и прежде, в течение многих лет, хотят заставить бедняков и безземельных крестьян, работающих на их землях, по-прежнему работать на них. Из-за личных счетов арестовывают людей, из-за неоплаченного долга говорят: «он, мол, большевик», отдают своих должников германцам для избиения шомполами… Газета «Миллет» в последний раз по-хорошему призывает богачей к хорошему»[86].
Возобновивший после летнего перерыва заседания Курултай (1 сентября) погрузился в «вермишель» далеко не первостепенных вопросов: финансы, вакуфы и пр. Возмущенные левые — А.А. и У.А. Боданинские, С.М. Меметов, И.С. Идрисов и другие, — огласив красноречивую декларацию, выходят из Курултая. Осенью они вступили в РКП(б), образовав мусульманскую секцию и встав на путь подпольной борьбы против белых и интервентов (исключая комиссара Бахчисарайского ханского дворца художника У. Боданинского).
13 сентября, во время первого кризиса в Краевом правительстве, Курултай счел нужным себя распустить «по случаю праздника курбан-байрам». Еще один удар нанесла капитуляция Германии и Турции, на которых возлагались столь большие надежды. Так крымскотатарское движение, пережив свою золотую пору в 1917 году, сходит с авансцены.
Тем временем возобновилась таможенная война с Украиной [87]. «Раньше разрешали провоз хотя для собственного употребления, а теперь отбирают все. (…) Особенно страдают от закрытия украинской границы некоторые наши кооперативы, котор. закупили на крупные суммы массу фуража и др. продуктов и теперь лишены возможности доставить их». И опять крайним оказывается правительство Сулькевича, которое не сумело воспользоваться передышкой во время переговоров и не сделало запасов. «В результате Крыму грозит голод»[88].
17 октября в Ялте на квартире Н.Н. Богданова кадетское руководство, предварительно заручившись согласием начальника штаба германских войск фон Энгелина, окончательно определяет судьбу правительства Сулькевича. Оппозиция приступает к действиям [89].
18 октября трехдневный съезд губернских гласных и городских голов, представителей земских управ принял развернутую резолюцию, основными моментами которой были: 1) «воссоздание единой России» и созыв Учредительного собрания; 2) восстановление гражданских свобод, распущенных городских и земских самоуправлений, всемерная демократизация; 3) созыв Краевого сейма на основании всеобщего прямого, равного и тайного избирательного права (до создания в Крыму народного представительства Временное правительство «обладает всей полнотой законодательной и исполнительной власти»); 4) ежемесячные отчеты правительства перед земско-городскими собраниями, но без политической ответственности перед последними; 5) выбор главы правительства по соглашению со всеми политическими партиями, представленными на съезде. «В председатели совета министров избирается С. С. Крым, которому поручается составление кабинета». Наконец, съезд потребовал «немедленного отказа от власти» Сулькевича [90].
Генерал еще пытается удержаться у власти, шарахаясь от кнута к прянику. Он телеграфирует командующему Добровольческой армией Деникину, безуспешно пытаясь оформить подобие какого-то союза. Он вынашивает планы разгона земского съезда — но сил нет. Он опечатывает 19 октября типографии оппозиционных «Прибоя» и «Крымского Вестника», но германские власти, отвернувшиеся от своего былого протеже и уже сами сидящие на чемоданах, распоряжаются о снятии печатей и выпуске газет.
В тот же день правительство Сулькевича объявляет о созыве Краевого парламента на 7-10 декабря, создает комиссию во главе с М.М. Кипчакским по организации выборов; 22 октября — заявляет о воссоздании волостных земств; 24-го — о восстановлении полномочий городских дум и земских собраний. Сулькевич согласился на «образование нового кабинета, опирающегося на все элементы населения», с обязательным представительством от национальных групп.[91] Провозглашается «полная свобода печати». Эсеровская организация заявляет, что если к 29 октября не будет сформирован кабинет во главе с С.С. Крымом, она оставляет за собой полную свободу действий. За скорейшее вступление правительства С.C. Крыма в свои обязанности высказывается 26-го Симферопольская городская дума.
После июля 1918 года собрались только две куриальные думы, созданные на основании закона Краевого правительства от 15 июля (вводившего курии и цензы) — севастопольская и карасубазарская. Антидемократический закон не сработал.
31 октября комиссия начала работу, решив созвать Сейм не позднее 1 января 1919 года. Но кабинет Сулькевича был обречен. 3 ноября генерал Кош заявил об отказе от его поддержки.
7-10 ноября новый съезд земцев потребовал создания демократического правительства, которое немедленно предприняло бы шаги к «установлению связи и соглашению с образовавшимся в Уфе правительством [92] в целях ускорения дела объединения всех возникших новых государственных образований и возрождения единой России на демократических началах». Съезд обвинил Сулькевича во всевозможных грехах: «полной несостоятельности во всех областях управления», «полном отрицании общественных интересов и демократических начал», неумении навести порядок и т. д. и т. п.[93]
Единственным политическим образованием, пытавшимся не допустить смещения Сулькевича, была крымскотатарская Директория. Но ее возможности теперь были мизерны. 14 ноября германское командование официально уведомило губернскую земскую управу об устранении правительства генерала. И 14-15 ноября Сулькевич сдал управление полуостровом новому Краевому правительству во главе с С.С. Крымом.
Так безрезультатно закончилась первая и фактически единственная в ХХ столетии попытка создания в Крыму самостоятельного государства. Итог был предрешен — слишком мощные силы втягивали регион в поле своего воздействия, слишком шаткой была социальная и политическая база первого Краевого правительства. Однако настойчивые потуги его лидера со столь трагической судьбой в огне гражданской войны, в хитросплетении интересов и интриг добиться своих целей, создать маленький оазис стабильности и порядка, соединить национальные общности Крыма в совместной работе — не могут не вызвать уважения и заслуживают того, чтобы остаться в истории Крыма одной из самых примечательных страниц.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава III. Год 1919

Правительство Самуила Крыма на штыках Антанты и Добрармии
    Мировая война, унесшая миллионы жизней во имя имперских, геополитических, экономических и иных амбиций власть и силу имущих, стремительно близилась к завершению. 29 сентября 1918 года Болгария, положив начало развалу Четверного союза, заключает в Салониках перемирие с Антантой. В октябре появляются первые симптомы крушения Австро-венгерской империи, 11 ноября император Карл отрекается от престола. 30 октября Турция подписывает перемирие в Мудросе (остров Лемнос) и разрывает отношения с Германией. Страны Согласия получают право на оккупацию турецкого государства, берут под свой контроль Босфор и Дарданеллы, а следовательно, и Черное море. Тем временем на востоке страны набирает мощь национальное движение, заигрывающее с московскими большевиками, что не мешает ему претендовать на закавказские территории.
    3-9 ноября разразилась революция в обессиленной войной и растерявшей былое законопослушание Германии. Император Вильгельм II, тот самый «великий гений германского народа» и пр., как величал его Дж. Сейдамет, отрекся от престола и 10 ноября бежал в Голландию. 11 ноября было подписано Компьенское перемирие между Антантой и Германией. Грядет Версальский мир, столь унизивший немцев и ставший одной из ступенек, приведшей к власти Гитлера.
    В который раз «меняется таинственная карта» Европы (О. Мандельштам)…
    Наконец, 13 ноября правительство РСФСР аннулирует Брестский договор.
Все эти события исторической значимости не замедлили отозваться в Крыму. Германские войска, основательно разграбив полуостров [1], постепенно (быстрого их исчезновения с оставлением после себя вакуума не хотел никто, кроме большевиков) выводятся из Крыма, уступая место победителям — странам Антанты.
    15 ноября состоялась так называемая Ясская конференция, на которой присутствовали антантовские дипломаты, аккредитованные в Румынии, французский консул в Киеве (фактически — на всем Юге России) Энно, представители российских монархистов, кадетов, эсеров. Преобладали правые, но, как говорил на декабрьском Земско-городском съезде, о котором речь впереди, делегат конференции, бывший комиссар Черноморского флота И.И. Бунаков (Фондаминский), союзники считались с левым меньшинством и подчеркивали свое предпочтение демократических форм правления на территории России [2].
    Тот же Бунаков называл Ясское совещание «случайным», подчеркивал не директивный, а скорее, информационный характер его решений [3].
Газеты писали: «Ясское совещание, созванное на «персональном» принципе, в сущности говоря, не имело и не могло иметь иного веса, кроме того же «персонального». Кого представляло оно? Какие доказательства могло оно привести союзникам того, что оно отражает взгляды широких слоев населения или хотя бы значительной части русского общества?»[4].
    Пусть так. Но конференция в Яссах, тем не менее, была производной реальных, земских интересов обеих сторон. Российская сторона отражала чаяния той части населения, которая видела в помощи Антанты панацею от большевизма.Генерал Деникин
Союзническая, как ясно определял А.И. Деникин, отталкивалась от трех обстоятельств: 1) угроза большевизма для собственных государств; 2) опасность возможного русско-немецкого сближения; 3) заинтересованность в уплате российского государственного долга [5] (свыше 10 миллиардов золотых рублей). И Антанта получила в Яссах «добро» от антибольшевистских кругов на интервенцию.
    Главнокомандующий союзными войсками на Юге России генерал Бертело обратился по этому поводу со следующим воззванием:
    «…Жители южной России! вот уже почти два года, как ваша богатая страна раздирается нескончаемыми гражданскими войнами. (…) Мы, ваши союзники, никогда не забывавшие усилий, которые вы приложили во имя общего дела, и желающие вновь увидеть вашу страну умиротворенной, процветающей и великой, решили, что наши войска высадятся на южной России, чтобы дать возможность благонамеренным жителям восстановить порядок, окажите добрый прием войскам союзников, они приходят к вам, как друзья. Все державы Согласия идут вам навстречу, чтобы снабдить вас всем, в чем вы нуждаетесь, и чтобы дать вам, наконец, возможность свободно, а не под угрозами злоумышленников решить, какую форму правления вы желаете иметь. Итак, войска союзников направляются к вам только для того, чтобы дать вам порядок, свободу и безопасность. Они покинут Россию после того, как спокойствие будет восстановлено, дайте решительный отпор дурным советчикам, имеющим интерес вызвать смуту в стране и встречайте державы Согласия с доверием»[6].
    Обычная в дипломатии практика: подлинные намерения закамуфлированы пышной риторикой.
    23 декабря 1917 года Англия и Франция разделили между собой Юг России на зоны влияния. Сфера французских интересов включала Украину, Бесарабию и Крым, английских — Дон, Кубань, Кавказ. Одной из целей конвенции были гарантии вложенных в эти регионы капиталов. Францию привлекали украинские уголь и железная руда, Англию — кавказская нефть. Предусматривалось оказание помощи Добровольческой армии. Крым рассматривался как удобный военный плацдарм. Тактика союзников беспрерывно корректировалась в зависимости от непредсказуемых изменений ситуации в России, на Украине и пр., и в самих странах Антанты.
    Исключительная роль в реализации этих замыслов отводилась флоту, конкретно — Средиземноморской эскадре, которой осенью 1918 года командовал английский адмирал Колторп. Британский официоз «Таймс» откровенничал в номере от 1 ноября: «Пока Черное и Балтийское моря закрыты для нашего флота — наша морская мощь не может оказывать влияние на будущее России. Сибирь и Мурманский полуостров в лучшем случае неудобный черный ход, но когда британский флот находится в Черном море — открыта парадная дверь»[7]. Капитуляция Турции решила черноморскую проблему для стран Согласия.
    В начале 20-х чисел ноября эскадра союзников подходит к Севастополю. На борту кораблей располагались английская морская пехота, 75-й французский и сенегальский полки, греческий полк.
    26 ноября вся эскадра — 22 судна, английских, французских, греческих и итальянских — красовалась на рейде Севастополя. Сюда прибыло Крымское краевое правительство в полном составе, военная, городская, земская, крымскотатарская, немецкая (колонисты) делегации. Правительство было принято на флагмане, английском дредноуте «Сьюперб», адмиралом Колторпом в своей каюте.
    С кратким спичем выступил С.С. Крым и c большой, цветистой приветственной речью — министр внешних сношений М.М. Винавер. С.C. Крым сказал: «Адмирал! Как глава крымского правительства я вас приветствую в нашей стране. Демократическое правительство, представителем которого я имею честь быть, недавно сформировалось без всякого стороннего влияния. Оно возникло из краевого земства. Его программа ставит первой задачей борьбу с анархическими и большевистскими элементами, воссоздание России единой и неделимой, национальное возрождение. В достижении этой цели мы рассчитываем на вашу поддержку. Добро пожаловать, как наши друзья и давнишние союзники и как воплощенные представители наших надежд и наших патриотических желаний»[8].
    Главной базой интервентов стал Севастополь. Здесь расположились морское и сухопутное командование войсками союзников. На берег первоначально высадился английский десант в 500-600 человек, затем — французский — в 1600. Всего к началу 1919 года в Севастополе сосредоточилось, по всей видимости, до 5,5 тысяч десантников, включая до 3 тысяч французов и 2 тысяч греков [9]. К концу марта эта цифра выросла до 22 тысяч [10].
    Отдельные суда и небольшие отряды расположились также в Евпатории, Ялте, Феодосии и Керчи.
    Как были встречены в Крыму новые лица? Обратимся к свидетельству рядового участника трагикомедии под названием «гражданская война»: «Наконец-то прибыли в Ялту сегодня первые представители союзников, английский миноносец «Senator» и французский «Dehorter». Как только сменился с поста, сейчас же побежал на мол. Тут… целое море голов. Оба судна обсыпаны публикой, с интересом рассматривающей долгожданных союзников. Сами союзники, английские и французские моряки, тоже в свою очередь облепили перила и с любопытством изучали нас русских». (…) Вечером «весь город, верней, все главные кафе забиты ялтинской публикой и иностранными матросами и офицерами. Их угощают, как друзей и освободителей, так как уверены теперь, что скоро будет finish большевикам. Повсюду радость и веселье. Радость необыкновенная. (…) Но настроение такое только у так называемой буржуазии и интеллигенции, у рабочих же совсем не то, и идя вечером домой, мне пришлось слышать ропот негодования против притянутых «иностранных наемников»
(выделено нами. — Авт.)[11].
    Протест рабочих против явления Крыму «гостей» не ограничился ворчанием. 15 декабря в Севастополе прошла двухдневная забастовка грузчиков, не желавших работать на интервентов. 17 декабря была открыта стрельба по зданию штаба флота (обстрелы антантовских патрулей стали нередким явлением). 19 декабря — совершено нападение на тюрьму, где стояла иностранная охрана. 23 декабря обстрелу подверглись уже сами корабли [12]. И так далее.
    6 декабря делегация союзников выехала в Симферополь. Как сообщали газеты, «дамы кидали цветы, и народ спешил выражать, как мог, свою радость и свою симпатию. День этот поистине был для Симферополя днем праздника, который никогда не забудется.
    И правительство, и левое по своему составу городское самоуправление, и Добров. Армия, и торгово-промышленный класс встречали делегацию и чествовали ее завтраком, обедом и чаепитиями, во время которых произносились речи, подчеркивающие политический смысл демонстрации»[13].
Итак, из-за торжественных приемов и роскошных банкетов выглядывал «политический смысл». В чем же он заключался?
    Об экстраординарности для Краевого правительства контактов с англо-французами [14] свидетельствует факт отъезда министерства внешних сношений в Севастополь. М.М. Винаверу теперь приходилось дважды в неделю наведываться в Симферополь для участия в заседаниях правительства.
    Крымский кабинет хотел от союзников поддержки Добровольческой армии, постоянного пребывания судов и десантов в портах полуострова и — теперь — немедленного удаления остатков немецких войск из Крыма и прекращения вывоза ими российского имущества.
    Союзники были осторожны — присматривались. На первых порах они ограничились полной ликвидацией немецкого оккупационного режима и уводом русских кораблей из Севастополя. 5 декабря эскадренные миноносцы «Дерзкий», «Счастливый», «Беспокойный», «Капитан Сакен», линкор «Воля», прочие суда были угнаны в Мраморное море. Военное имущество, оставшееся в Севастополе после ухода немцев, на сумму свыше 5 миллиардов рублей, было также вывезено [15]. Командование эскадрой, после ряда смен, перешло к адмиралу Амету, сухопутными войсками руководили полковники Рюйе, затем — Труссон).
    В дальнейшем союзные войска занимались главным образом поддержанием порядка (содействие в уголовном розыске, поимка большевиков, охрана тюрем, патрулирование, прежде всего «неблагополучных» городских районов) и поставками оружия и обмундирования. Краевое правительство бомбардировало морское и сухопутное командование интервентов, русского посла во Франции (кадета В.А. Маклакова, с его обширными связями) — записками и телеграммами, через которые красной нитью проходила просьба: союзники, окажите непосредственную военную поддержку, защитите Перекоп, защитите Крым. Правительство предлагало переместить союзнические гарнизоны в глубь полуострова — тысячу человек расположить в Симферополе, по 500 — в Евпатории и Феодосии, по 300 — в Карасубазаре и Джанкое, по 100 — в Перекопе и Таганаше [16]. Но антантовское руководство, сберегая силы и чувствуя за своей спиной растущее недовольство интервенционистской акцией, воздерживалось от участия в боевых действиях. Только в марте 3 тысячи греков были направлены на Перекопский перешеек, но, меланхолически констатирует М.М. Винавер, «было уже поздно…» [17].
    Еще одним шагом крымского кабинета, направленным на завоевание симпатий союзников и их «информационное обеспечение» (военные не слишком адекватно воспринимали все перипетии происходившего на полуострове, как и сам русский (крымский в целом) менталитет), было издание печатных органов на французском и английском языках: «Бюллетень» и «Последние Новости».
    Равнодействующая трех политических центров в Крыму — двух сильных: Добровольческая армия и союзники — и одного слабого: Крымское краевое правительство — никак не желала прочерчиваться. Это лишний раз подтверждало доминирование в годы гражданской войны милитарных структур над гражданскими и расхождение их интересов.
    «Взаимоотношения двух действовавших на нашей территории воинских сил, — пишет М.М. Винавер, — Добровольческой и союзнической — складывались довольно своеобразно. В Симферополе сидел главноначальствующий русской армии, а в Севастополе — главноначальствующий союзнической армии и главноначальствующий союзного флота. От Симферополя до Севастополя два часа езды. И за четыре месяца, до половины марта 1919 года, ни главноначальствующий русской армии, ни его начальник Штаба н и р а з у не вели деловой беседы с начальниками союзнических сил. (…) Для связи с союзниками командование ДА (Добровольческой армии. — Авт.) ограничилось назначением в Севастополь, приблизительно в январе, полковника барона Нолькена, сравнительно молодого, весьма благовоспитанного человека, в задачи которого могло входить в лучшем случае информирование ДА о том, что происходит в Севастополе, а отнюдь не самостоятельное, от имени ДА, согласование военных планов с союзниками»[18].
    В то же время Главнокомандующий А.И. Деникин и его помощник А.С. Лукомский, через голову Краевого правительства, вели прямую переписку со штаб-квартирами союзников в Бухаресте и Одессе. В одном послании последним было предложено содействие — «правильно ориентироваться в современном политическом положении Крыма», в другом — «Главнокомандующий признал желательным ввести в Крыму военное положение…»[19]. Союзники, однако, ответили отказом. Командующий Крымско-Азовской армией (корпусом) генерал-майор А.А. Боровский довел до сведения Деникина, что «Французское Командование считается-де главным образом с местным правительством и указывает, что ДА находится в Крыму исключительно для поддержания порядка и спокойствия; и что оно… против введения военного положения, считая однако вполне возможным, чтобы Министерству Внутренних Дел были предоставлены чрезвычайные полномочия по принятию различных мер, равносильных введению военного положения»[20] (на что Главнокомандование пойти не пожелало. — Авт.).
    Первый непосредственный контакт крымских (в данном случае) кадетов и добровольцев произошел еще в конце октября в Екатеринодаре, где располагалось командование армией и 28-го числа открывался кадетский съезд. Съезд был задуман как областной, но стал фактически всероссийским, и даже не совсем кадетским, ибо на нем присутствовали и деятели правого толка, и военная элита.
    Белое (добровольческое) движение прошло к этому времени уже долгий путь, оставив позади героико-романтический период. Свою трагическую историю оно начинает на Дону в конце ноября 1917 года, когда по инициативе генерала от инфантерии М.В. Алексеева, ранее — начштаба Верховного Главнокомандующего (1915-1917) и Главнокомандующего Русской армией (март-май 1917 года), генерала от инфантерии Л.Г. Корнилова создаются первые, еще крайне немногочисленные, офицерские отряды. После гибели Корнилова 31 марта 1918 года Командующим Добровольческой армией становится генерал-лейтенант А.И. Деникин. Алексеев (умер 25 сентября того же года) не занимал официальных военных постов, довольствуясь неопределенным титулом «Верховного руководителя», ведал финансами и сношениями с различными общественно-политическими группами. После кончины Алексеева Деникин — Главнокомандующий Добровольческой армией.
    Летом 1918 года известный политик В.В. Шульгин выдвигает идею, а затем реализует ее, — создания в армии гражданского управления. 18 августа Алексеев утвердил составленное Шульгиным «Положение об особом совещании при верховном руководителе (позднее — Главнокомандующем. — Авт.) добровольческой армии» (ОСО). Задачи Совещания формулировались следующим образом: а) разработка вопросов, связанных с управлением территориями, занятыми Добрармией; б) обсуждение и подготовка временных законопроектов «как местного значения, по управлению областями, вошедшими в сферу влияния Добровольческой армии, так и в широком государственном масштабе по воссозданию Великодержавной России в прежних ее пределах»; в) контакты с другими областями бывшей империи; г) а также со странами Согласия; д) (:) е) установление связи с государственными и общественными деятелями и привлечение их к совместной работе [21]. Таким образом, ОСО, как следует и из самого названия, по сути было не правительством (его порой называли так), а совещательным органом при Главнокомандовании.
    Состав ОСО не отличался однородностью [22]. В него входили деятели Государственного объединения России (правые) и Национального центра (кадеты). Стоявший левее Союз возрождения России (народные социалисты и «Единство») «не имел там своего голоса, хотя косвенно принимал известное участие в обсуждении дел путем редких, правда, собеседований со мной, — пишет А.И. Деникин, — и личных отношений с руководителями Национального центра»[23]. Членов Союза возрождения смущало отсутствие в добровольческих декларациях лозунга Учредительного собрания. Только в сентябре 1919 года Союз признал необходимым переход из оппозиции к участию во власти. Большинство офицеров Добровольческой армии политически было совершенно девственно и ни в каких программах не разбиралось. Значительная их часть привычно склонялась к монархизму, однако было и немало симпатизирующих эсэрам. В этом сказывалось сословное и социальное происхождение.
    Сходились «особисты» на императиве свержения большевистской власти, но не в представлениях о будущем России. Впрочем, все свои внутрипартийные дела кадеты оставили за дверями Совещания. Деникин, считая себя «либералом» (? — Авт.), с военной прямотой подводил итоги в эмиграции: названные группировки, «тая в идеологии и практике своей ряд непримиримых антагонизмов… захватывали лишь тонкий слой русской интеллигенции, не проникая корнями в толщу народную. (…) …Поэтому эти организации могли дать и давали только с о в е т, а н е о п о р у. Найти о п о р у ни я, ни они не сумели»[24].
    26 декабря, после соглашения с атаманами Донского и Кубанского войск, А.И. Деникин становится Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России (далее — ВСЮР). 2 февраля 1919 года им была утверждена новая, развернутая и уточненная, редакция положения об ОСО. При Совещании, согласно февральскому Положению, состояли Отдел Законов, Отдел Пропаганды и Канцелярия, а также «ведомства: 1) Военное Управление; 2) Морское Управление; 3) Управление Внутренних Дел; 4) Управление Земледелия; 5) Управление Иностранных Дел; 6) Управление Исповеданий; 7) Управление Народного Просвещения; 8) Управление Почт и Телеграфов; 9) Управление Продовольствия; 10) Управление Путей Сообщения; 11) Управление Торговли и Промышленности; 12) Управление Финансов; 13) Управление Юстиции; 14) Управление Государственного Контроля». Собственно ОСО включало начальников управлений, управляющих отделами законов и пропаганды, а также тех, кого назначал, по своему усмотрению, Главнокомандующий. Параграф 12 гласил: «Постановления Особого Совещания, утвержденные Главнокомандующим, немедленно приемлют силу», а 13 — неутвержденные остаются без последствий или возвращаются для переработки [25].
    Положение от 2 февраля действовало до декабря 1919 года.
    Программа самого Главнокомандующего была предельно проста: «борьба с большевизмом до победного конца»; «великая и неделимая» Россия; «автономия и самоуправление»; «политические свободы»[26]. Наиболее полным разъяснением его платформ явился Наказ Особому Совещанию от 14 декабря 1919 года, проливающий свет на смысл всего предшествовавшего поведения добровольцев. Вот главные тезисы Наказа:
    «1) Единая, Великая, Неделимая Россия. Защита веры. Установление порядка. Восстановление производительных сил страны и народного хозяйства. (…)
    2) Борьба с большевизмом до конца.
    3) Военная диктатура. Всякое давление политических партий отметать. Всякое противодействие власти — справа и слева — карать.
    Вопрос о форме правления — дело будущего. Русский народ создаст верховную власть без давления и без навязывания. (…)
    4) Внешняя политика — только национальная, русская.
    Не взирая на возникающие иногда колебания в русском вопросе у союзников, — идти с ними. Ибо другая комбинация морально недопустима (наверное, имеется в виду Германия. — Авт.) и реально неосуществима.
    Славянское единение.
За помощь — ни пяди русской земли (выделено нами. — Авт.).
    5) Все силы, средства — для армии, борьбы и победы. (…)»[27].
Аграрный вопрос (Декларация от 23 марта 1919 года) должен был решаться в духе незыблемого права собственности и отчуждения в пользу малоземельных доли частновладельческих имений за выкуп; рабочий — по принципу восстановления законных прав владельцев и защиты интересов профсоюзов. На практике же зачастую реанимировалось в полном объеме помещичье землевладение [28], а профсоюзы подвергались всевозможным утеснениям и репрессиям. Национальный вопрос, помимо великорусского, для Деникина не существовал. Все это, вместе взятое, на наш взгляд, предрешало поражение Добровольческой армии.
    В начале октября 1919 года Главнокомандующий посетил Крым. На банкете в честь приезда он выступил с показательной речью:
    «Через всю русскую историю красной нитью проходит стремление к объединению и собиранию земли русской. Повинуясь этой идее, русский народ штыками и плугом прошел от Москвы до южных морей Великого Океана. Только 2 безумных периода, изменивших этой идее, знает Россия: период удельно-вечевой и наш кошмарный период, когда, как наросты на больном теле, как мыльные пузыри возникают самостийные государства, которые лопнут, как мыльные пузыри. Этой участи не избег и Крым, который за последний год надевал разные маски. Но маскарад окончен, маски сняты, и, одевшись в русский 3-хцветный флаг, Крым его больше не снимет. Я поднимаю бокал за процветание Крыма и всех тех его деятелей, которые честно служат русской идее»[29].
    Между тем, продвигавшееся к декабрю (не без труда, особенно с Кубанской Радой, где зрело и временами остро прорывалось, как тогда говорили, «самостийничество», закончившееся, в конце концов, разгромом и «умиротворением» Рады добровольцами) соглашение Деникина и казачества подвинуло общественное мнение к идее единого южнорусского управления, которое объединило бы крымское, донское, кубанское, украинское и грузинское (тогда у власти в Тифлисе стояли национал-меньшевики) правительства и имело своим местопребыванием Севастополь [30]. Интересно, что сначала эта мысль была «подброшена» в Крым сверху, из Екатеринодара. Председатель ОСО генерал от кавалерии А.М. Драгомиров телеграфировал в начале декабря Краевому правительству «о получении им от украинского министерства иностранных дел (Г. Афанасьева; гетманский режим в предчувствии надвигающегося краха мечется в поисках союзников. — Авт.) приглашения в Киев на совещание по вопросам, связанным с восстановлением единства России». Драгомиров, от командования армией и ОСО, ответил согласием при условиях: «1) в виду событий последнего времени, Киев, как место съезда нежелателен, предпочтительнее Екатеринослав или Симферополь; 2) Обсуждение отношений к различным державам для добровольческой армии является излишним. (…) 3) Участие в конференции Грузии… которая стоит на определенной самостийнической позиции и ведет политику крайне враждебную единой России и унижающую достоинство русского имени, добровольческая армия считает совершенно недопустимым, пока Грузия не изменит своего отношения к вопросу».
    Крым откликнулся телеграммой за подписями С.С. Крыма и М.М. Винавера: «Краевое правительство находит, что Симферополь, по своему местоположению является наиболее подходящим местом, и в случае, если решено будет устроить совещание в Симферополе, примет все меры к тому, чтобы совещание было надлежаще обставлено. Краевое правительство будет счастливо, если Крыму дано будет стать тем местом, в котором будет заложено начало восстановлению единой России». При этом выражалась полная солидарность с позицией Добрармии [31].
    Радужные мечты остались мечтами. 11 декабря в Киев вступили войска Директории. 14 декабря гетман П.П. Скоропадский был объявлен вне закона. Украина отпала.
    Однако объединительная тенденция пробивала себе дорогу. 30 декабря 1918 года Добровольческая, Донская, Южная, Кубанская и Астраханская армии объединились под главнокомандованием А.И. Деникина в «морские и сухопутные силы юга России»[32]. Весной было оформлено единое управление железными дорогами Крыма, Дона и Кубани, что имело не только экономическое, но и, прежде всего, военно-политическое значение [33].
    Зашевелилась и общественность. 22 августа 1918 года в Симферополе создается отдел Союза возрождения России, вступивший в переговоры с кадетами (Национальный центр). А с 30 ноября (3 декабря) здесь же проходил съезд представителей земств и городов Юга России [34].
    Съезд приветствовали:
от Краевого правительства — П.С. Бобровский: «…Посколько съезд ставит задачей создание демократической власти для юга, востока и запада России, отрицающей военную диктатуру, постолько задачи съезда совпадают с целями крымского краевого правительства»;
от таврического губернского земства — В.А. Оболенский: «Демократические городские и земские самоуправления мыслят и иначе не могут мыслить Россию как единой, свободной и демократической. Эта триединая формула является идеалом»;
от симферопольского городского самоуправления — городской голова, эсер А.В. Фосс: диктатура неприемлема [35].
    В своем вступительном слове избранный председателем съезда бывший московский городской голова В.В. Руднев говорил, что «объединяющей идеей съезда является девиз: «не только все для народа, но и все через народ», ратуя за выборность и коллегиальность властей. «Таким образом, — комментировал наблюдатель, — заранее и совершенно определенно можно сказать, что вопрос о единоличной диктатуре предрешен в отрицательном смысле. (…) Положение не представляется нам безвыходным, хотя нам известно, что в атмосфере государственного распада и гражданской войны люди легко теряют голову и начинают проявлять подлинные симптомы коллективного безумия. Во многих отношениях мы уже являем теперь зрелище колоссальных размеров Бедлама». Выход — в примирении и присутствии людей со стороны, то есть союзников [36].
    Первые заседания съезда, правда, шли еще вкривь и вкось. По привычке сводились партийные счеты. Однако, отчитывался участник съезда, гласный Ялтинской думы, народный социалист В.С. Елпатьевский, приехавшие делегаты из Киева и Одессы, в особенности эсер И.И. Бунаков и кадет Брайкевич, председатель Союза возрождения социал-демократ Я.Л. Рубинштейн, умело искали точки соприкосновения. Вопросы, выносимые на заседания, стали предварительно согласовываться на закрытом межфракционном совещании — сеньорен-конвенте [37].
    Атмосфера сгладилась, но противоречия не исчезли совершенно. Это отразилось и в съездовских дебатах, и в принятых резолюциях. Так, крымские социал-демократы весьма отрицательно оценивали прибытие союзников. Особенно непримирим был А.Г. Галлоп, который при голосовании остался одиноким в своей фракции.
    Среди резолюций съезда выделим «О добровольческой армии и особом совещании при ней», «Об отношении к Уфимской директории», «Об организации Южно-Русского правительства и военной диктатуре». Были признаны заслуги Добрармии в борьбе с большевизмом, дана высокая оценка негативного ее отношения к германским войскам на территории России. Но съезд высказал настороженное отношение к ОСО, созданному недемократическим путем и пока не завоевавшему доверия. Что касается Добрармии, то она, решил съезд, должна стать общероссийской (с ядром в виде собственно бывших добровольцев) — стоящей вне политики и неприемлющей диктатуру. Намечалась перспектива соглашения с Уфимской директорией. Южно-Русское правительство должно было объединить Украину, Крым, Дон, Кубань, Кавказ и положить конец «существованию отдельных государственных образований, заложенных немцами и способствующих «самостийным» течениям и национальной розни»[38]. Слияние восточной и южной армий обусловливало и слияние двух правительств во «всероссийское временное правительство» с Главнокомандующим Добрармией в качестве директора, а затем — созыв Учредительного собрания на демократической основе. В последнем мнения эсеров и кадетов разошлись: первые мыслили созвать разогнанное в январе Собрание, хотя бы для частных целей; вторые возражали — нельзя, поскольку в его составе были большевики и левые эсеры, сами же его и разогнавшие, нужно новое Учредительное собрание. В конце концов, специальная резолюция о Собрании была снята с обсуждения съезда.
    В вопросе о союзниках большинство сошлось на том, что воспользоваться помощью следует, но при этом не допустить вмешательства во внутрироссийские дела. Была вынесена резолюция, осуждающая петлюровское движение на Украине.
    Итоговый документ съезда получился чрезвычайно объемным, с анализом ситуации с февраля 1917 года до конца 1918-го, но ценным исторически, с точки зрения уяснения позиции и действий тех кругов, которые хотели свернуть гражданскую войну. Остановимся на нем подробнее.
    Резолюция осудила большевизм слева и «справа» (монархически-реставрационный) как питающий братоубийственную войну, и во главу угла поставила демократические перспективы. «Съезд представителей земств и городских дум, стоя на платформе борьбы за воссоздание единой, независимой и демократической России, вкладывает в эту формулу содержание, свойственное не одной какой-либо партии, а объединяющее политические устремления широких кругов демократии».
    Конкретно:
1. Съезд отвергает великодержавно-бюрократическое понимание единства России. «С другой стороны, Съезд высказывается против безусловного и бесповоротного признания за каждой национальностью права на полное отделение от России, не считающееся с жизненными интересами всей совокупности народов России» (отчетливая корректировка прежних взглядов социалистов-революционеров и социал-демократов, обусловленная горьким опытом всеобщего развала и кровопролития 1917-1918 годов, а также аргументами кадетов; выделено нами. — Авт.). Следует сочетать равные права каждой нации на автономию с экономическими и культурными интересами совокупности народов России.
2. Мирное сотрудничество с другими странами. «Съезд приветствует идею создания союза свободных и равноправных народов, имеющего целью предотвращение войн и укрепление солидарности международной демократии» (прообраз Организации Объединенных Наций. — Авт.).
3. Демократизм. «Немыслимо объединение народов под кровом несвободной России, бесцельна и бессмысленна вооруженная борьба с советской властью (которая, в принципе, не отвергается) без скорейшего устранения тех основных причин, которые делают для масс заманчивыми демагогические лозунги большевизма». Установление политических свобод, «разрешение зем. вопроса в интересах трудящихся», «обеспечение рабочим нормальных условий труда».
Венец — созыв Второго Всероссийского Учредительного Собрания [39].
    Съезд избрал орган, долженствующий реализовать его решения, — Союз земств и городов Юга России (9 социал-демократов, 9 эсеров, 4 народных социалиста, 9 кадетов), выделивший Центральное бюро с местопребыванием в Одессе [40].
    Однако в Одессе царил политический хаос, а Союз и его бюро оказались изначально мертворожденными, именно благодаря той оторванности от «толщи народной», о которой метко говорил Деникин. Анонимный обозреватель «Крымского Вестника» язвительно вопрошал: в декабре в Симферополе созданы «южно-русская директория» (видимо, Союз) и комитет (видимо, Бюро), но «мы, живущие около Симферополя, не знаем, чем занята южно-русская директория и комитет (не знаем толком этого и мы. — Авт.), на какой собственно предмет они созданы и продолжают ли существовать»[41].
    И все-таки нам хотелось бы избежать подобной язвительности. Документы декабрьского съезда, сломавшие некоторые искусственные перегородки между социалистами и кадетами (хотя бы на Юге), твердо нацеленные на демократию [42] в противовес диктатуре и террору (несмотря на участие кадетов в Особом совещании и недвусмысленную позицию Главнокомандования Добрармии), — прекрасная характеристика «третьего пути» в гражданской войне. Другое дело, что остановить цунами насилия они были не в состоянии. И тот же народ, охваченный «коллективным безумием», — во всяком случае, значительная часть его — жаждал теперь мести и крови.
    Итак, одна сторона медали: к рубежу 1918-1919 годов гражданская война достигает акматической фазы. Она превосходит «во вражде и жестокости всякую войну международную»[43]. «…Обстановка гражданской войны глубоко извратила общечеловеческие понятия о добре и зле, а также понятие о праве и справедливости»[44]. Другая: в этот период прослеживаются настроения как-то смягчить нестерпимую для всех ситуацию, хотя бы ввести ее в более-менее «принятое» по тем временам (первая мировая война) обрамление, уйти от всеобщего кровавого хаоса. Но, как покажет ближайшее будущее, названный психологический крен оказался недолговечным.
    Попытки включить Крым в общероссийское или хотя бы «общеюжное» пространство результата не имели. Теперь его окружали: с севера — добровольцы, казаки — донские и кубанские, Украина с ее петлюровской неразберихой, «зелеными» атаманами (тогдашняя пресса насчитывала на украинской территории до 15 крупных атаманов со своими отрядами), Повстанческой армией Н.И. Махно, далее — красные войска; с юга — флот Антанты. Причем добровольцы (Главнокомандующий и его штаб, Особое совещание, военные управления) и интервенты подчинили крымскую территорию. Первоначально (после падения кабинета М.А. Сулькевича) она входила в зону Крымской дивизии (4-й Добровольческой армии) под командованием генерал-майора А.В. Корвин-Круковского, затем, с декабря — Крымско-Азовского корпуса генерал-майора А.А. Боровского. Так что Краевое правительство — вопрос о введении военной диктатуры в Крыму Деникин пока не ставил — вынуждено было балансировать между интервентами (французский консул с особыми полномочиями Энно) и Добрармией.
    Руководство последней официально заявило 22 ноября, что армия «не намерена вмешиваться в область деятельности Крымского правительства, но, если понадобится, во всякое время окажет ему помощь вооруженной силой»[45]. (Как показало дальнейшее, это обещание белые трактовали весьма своеобразно).
    Тем не менее, военные власти с самого начала своего водворения на полуострове стали нагнетать обстановку. Большевики, — докладывал Корвин-Круковский, — массами проникают в Крым. Они, как и немецкие колонисты, «прекрасно вооружены», поскольку германские части, уходя, снабдили оружием «весь подозрительный элемент края». Возможны «вооруженные выступления» и «террористические акты». «Такому крайнему настроению масс способствует не только анархия, возглавляемая Петлюрой (Петлюра, как известно, был государственником. — Авт.), охватившая всю Украину, и банды Махно, оперирующие в северной Таврии, прилегающей к полуострову, но в значительной мере этому способствует и само Краевое Правительство, хотя и одушевленное высоким стремлением спасти Россию, но фактически не имеющее волю решиться на нужные меры из-за необходимости прислушиваться к мнению даже самых крайних (вопрос. — Авт.) элементов края». И генерал просит у Главнокомандования разрешения объявить Крым на военном положении [46].
    Генерал Боровский как будто был иного мнения. Он учитывал реакцию союзников, безусловно стоящих за сохранение полномочий Краевого правительства, и неизбежное ослабление фронта в случае введения дополнительных контингентов в Крым. «В настоящий момент, — телеграфировал он Деникину, — по условиям местной обстановки введение военного положения в крае считаю невозможным ибо все мои силы выдвинуты к линии фронта, а без этого таковое принесет вред но не пользу ибо произойдет покушение с негодными средствами и рассорит нас с союзниками»[47].
    В нашем распоряжении нет информации о том, что ответил генералам Главнокомандующий. Но С.С. Крыму он сообщил следующее: серьезные силы отправить в Крым возможности нет, поэтому «я сделал распоряжение:
1) немедленно выслать небольшой отряд с орудием в Ялту.
2) другим отрядом занять Керчь (что и произошло 22 ноября. — Авт.).
3) в командование вооруженными силами вступить ген. майору Корвин-Круковскому, которому даны следующие инструкции:
Русская государственность. Русская армия. Всемерное содействие Крымскому Правительству в борьбе с большевиками. Полное невмешательство во внутренние дела Крыма и борьбу вокруг власти (выделено нами. — Авт.)». Далее шла речь о мобилизации офицеров и солдат в самом Крыму (поручено генералу де Боде). И концовка: «От души желаю Крыму мирной жизни, столь необходимой для творческой созидательной работы. Уважающий Вас А. Деникин» (20 ноября) [48].
    Итак, возникшее 15 ноября Крымское краевое правительство С.С. Крыма получило «благословение» Главнокомандующего Добровольческой армией.
    Теперь — о составе правительства (с характеристиками, порой излишне благостными, М.М. Винавера).
    Председатель Совета Министров, а также министр земледелия и краевых имуществ, С.С. Крым, кадет, «счастливо соединял в себе данные подвизавшегося уже на большой государственной арене политика с глубоким знанием местных крымских условий. (…) Человек зоркий, видящий гораздо глубже, чем это могло казаться по его неизменно обходительному обращению, — обладающий редким здравым смыслом и исключительным знанием людей, он умел, оставаясь сам собой, находить во всех трудных случаях примирительные формулы, проникнутые здоровым ощущением реальности…».
    А.П. Барт, министр финансов, бывший управляющий местной казенной палатой. «…Тип культурного местного бюрократа, бойкого, но строго соблюдающего все подобающее его положению достоинство в манерах, в речи и даже в почерке». Исполнял «роль техника, а не политика…».
    В.Д. Набоков, министр юстиции, кадет, член ЦК партии. «Всегда одинаково гладкий, благовоспитанный, он прекрасно приспособлялся к атмосфере, весьма близко напоминавшей атмосферу Временного Правительства…»
    Н.Н. Богданов, министр внутренних дел, кадет. «Огромная энергия и смелость совмещались в этом человеке с исключительной мягкостью и бесконечным добродушием. Старый земец и кадет, он был членом 2-ой Гос. Думы от Рязанской губернии и пользовался огромной популярностью среди местного населения. (…) Этот непрезентабельный грузный человек был, пожалуй, больше всех других любим в нашей среде». И когда правительство отбыло в эмиграцию, Богданов предпочел отправиться в действующую армию и пересек всю страну до Владивостока.
    С.А. Никонов, министр народного просвещения и исповедания, эсер. «Социалист-революционер по убеждениям, жестоко расправлявшийся на словах со всеми «негодяями», представителями старого режима, он на деле был мягчайший и снисходительнейший человек. (…) Прекрасный врач, прославленный на весь край хирург, влюбленный в свое дело, он, подчиняясь призыву товарищей, среди которых он пользовался огромным личным уважением, пошел в правительство, точно на Голгофу». С 24 ноября Никонов стал также председателем медицинского совета при МВД в ранге министра.
    П.С. Бобровский, министр труда, краевой секретарь и контролер, член «Единства». «Юрист по образованию, по профессии присяжный поверенный, человек толковый, не прямолинейный, с большой практической сноровкой в общественных делах, он пользовался большим авторитетом в местных левых кругах, хотя откровенно и с большим убеждением полемизировал не только с эсерами, но и с социал-демократами более ортодоксального направления. (…) …За полгода нашего управления краем ему удалось все вспыхнувшие между работодателями и трудящимися многочисленные конфликты улаживать мирным путем и обессиливать большевистскую пропаганду, несмотря на наличие горючего материала, особенно среди портовых рабочих».
    А. А. Стевен, министр продовольствия, торговли и промышленности, с 17 ноября — также исполняющий обязанности министра путей сообщения, почт, телеграфов и общественных работ. «Бритое, худощавое лицо, сдержанные манеры, деловитая, немногосложная речь, — вся повадка, наконец, отличали в нем, как и его фамилия, английское происхождение (вернее шведское. — Авт.). Однако семья Стевенов давно уже кровно срослась с Крымом. (…) Земец и землевладелец, он не знал других интересов, кроме крымских, и добросовестно, с энергией и деловым тактом исполнял свои общественные обязанности».
    Управляющим военным министерством первоначально был генерал-майор М.А. Мильковский, с 17 ноября функции военного и морского министра перешли к Богданову, с 21 декабря морским министром назначается адмирал В.А. Канин (военными делами стал ведать генерал М.М. Будчик, по Винаверу — «полная бездарность, фигура совершенно бесцветная, человек молчаливый, принявший должность ради хлеба насущного и не оставивший в памяти нашей никакого следа, ни хорошего, ни дурного») [49].
    В конце марта 1919 года министром путей сообщения был назначен инженер С.Н. Чаев. Управделами Совмина до 1 декабря формально был Н.А. Воейков, принявший должность в наследство от Сулькевича, затем его обязанности перешли к Бобровскому. Управляющим Краевой канцелярией стал Н.Н. Колышкевич (с 1 декабря).
    Стевен, Барт и Чаев не принадлежали к каким-либо партиям (партийная принадлежность прочих нам известна). Первые двое вернулись в Крым из эмиграции и были расстреляны большевиками.
    М.М. Винавер занимал пост министра внешних сношений.
    Симферополь в те месяцы был переполнен беженцами, поэтому члены правительства получили «государственные квартиры» в Губернаторском доме, ибо жили они в разных концах Крыма: С.C. Крым — в Феодосии, Набоков — в Ялте, Винавер — в Алуште, Богданов — в Симеизе, Никонов — в Севастополе. Заседал кабинет ежедневно или даже дважды в день. «Работали мы дружно. Никто из нас не был формально зависим от своей партийной организации…»[50].
    Декларация нового Крымского краевого правительства, помеченная 14 ноября, — документ краткий и довольно обтекаемый. Он декларировал единую и неделимую Россию как «свободное демократическое государство, в котором будут обеспечены права на самобытную культуру всех народностей, его населяющих», экономический подъем. Правительство понимало под «стремлением к возрождению единой России» «не старую бюрократическую, централизованную Россию, основанную на подавлении и угнетении отдельных народностей, а свободное демократическое государство, в котором будут обеспечены права на самобытную культуру всех национальностей, его населяющих». И далее: «Правительство почтет своим долгом обеспечить интересы всех национальностей Крыма, в частности, оно озаботится удовлетворением справедливых стремлений и законных интересов многочисленной татарской части населения»[51]. («Татарская часть населения» сразу же саркастически отреагировала статьей «Крым и С.С. Крым» в одноименной газете: «Насколько велико сходство между этими двумя именами, настолько же велика та пропасть, которая открылась перед Крымом с первых же шагов политики кабинета С.С. Крыма»[52]. Но почему?).
    Мы видим, что второе Краевое правительство принципиально конструировалось как временное. Оно должно было исчезнуть с появлением правительства всероссийского. Следовательно, от кабинета С.С. Крыма не было смысла ожидать сколь-нибудь существенных реформ. Да оно — см. Декларацию и другие программные документы — и не ставило перед собой таких целей.
    «Крымское правительство создано было, как временное, — прямо подчеркивала Декларация от 5 февраля, — и ставило себе основною задачею содействие воссозданию России. Эту задачу, которая тесно связывает его с деятельностью добровольческой армии, правительство выполняет и будет выполнять до тех пор, пока не создастся единая авторитетная общероссийская государственная власть, а до того времени правительство останется на своем посту и будет исполнять принятые им на себя перед населением обязательства, охраняя порядок и содействуя укреплению гражданственности и культуры в стране»[53]. Историк Н.Н. Аленников, волею судеб оказавшийся в Крыму, подводил под правительственные заявления теоретическую базу: «Несомненно нам нужна широкая областная автономия, ибо старая централистическая система обветшала и никуда не годится, но нам вовсе не нужен распад нашей родины на самодовлеющие части, которые сами по себе ничего не значат и, вне связи одна с другим (другой. — Авт.), существовать не могут»[54].
    Правительство, осознавая те многочисленные проблемы, которые будут порождены пребыванием в Крыму частей Добрармии, сочло нужным издать особое «Обращение к населению от Крымского краевого правительства», где разъяснялось:
«1) Части армии прибывают сюда исключительно для поддержания порядка, без всякого вмешательства во внутренние дела края. Если обстоятельства местной жизни потребуют употребления в Крыму силы добровольческой армии, то таковое может последовать только с согласия краевого правительства.
2) Имея перспективой воссоздание России при «самой широкой автономии» составных частей ее (вопрос. — Авт.). Добрармия не предрешает форму ее будущего устройства — это дело русского народа.
3) Армия будет пресекать все попытки возбудить классовую и национальную рознь. Крымское правительство окажет всемерное содействие всероссийской добровольческой армии, осуществляющей государственную задачу в пределах разрозненной Великой России»[55].
Премьер уточнял: «Мы признаем ее (Добрармию. — Авт.) постолько, посколько она аполитична и посколько она не вмешивается во внутренние дела Крыма. Она могла бы защищать нас при угрозе с севера, как часть единой России»[56].
    Левых, однако, не устраивал абстрактный лозунг «единой России», в каковой можно было вложить любое содержание (монархия? абсолютная, конституционная? диктатура? республика? олигархия?). Было общеизвестно, что в Добрармии хватает и убежденных монархистов, и сторонников самых жестких, диктаторских мер. Социалисты, устами своего представителя в «Крымском Вестнике», ставили прямой вопрос: «Мы должны знать, к к а к о й единой России нас призывают. Если к той, которая существовала до 1917 года и которую мы разрушили, чтобы создать на ее месте новую, то, конечно, немного найдется охотников встать на ее защиту. Но если нас зовут к собранию (созданию? — Авт.) новой свободной демократической России, то картина будет носить уже иной характер. Мы хотим и должны знать твердо и определенно цели добровольческой армии. Если она зовет страну к учредительному собранию (а Деникин, кстати, избегал этого лозунга. — Авт.) — мы приветствуем ее». Затем речь шла об обязательности тесной связи армии с демократическими организациями [57].
    Что касается объявленной мобилизации — возрастов 1896, 1897 и 1898 годов, — то она шла ни шатко, ни валко. (Мобилизации — в Добровольческую армию!). Правительство, следуя в фарватере общественного мнения, то декретировало, то отменяло ее. Министр М.М. Винавер констатировал, что мобилизация в Крыму не удалась [58].
    После «реакционного курса» Сулькевича на кабинет С.С. Крыма возлагались большие надежды. Как же — демократы, наследники славного Февраля. (Но тот же, считавшийся «левым», В.Д. Набоков писал со всей откровенностью: «…Параллельно с этим по необходимости длительным и особенно в наших русских условиях медленным процессом (созидательным. — Авт.), должен идти и другой: процесс восстановления аппарата государственной власти. И первым условием такого восстановления должно быть отыскание той совершенно реальной принудительной силы (выделено нами. — Авт.), которая лежит в основе всякой государственной власти, и без которой существование власти мыслится только в теориях анархизма»[59]. (Ср. с ленинским: государство есть аппарат насилия). Плюс гарантия от страшной большевистской опасности, гарантия в виде добровольцев и Антанты. Корреспонденты млели от восторга, живописуя главу правительства: «Старый земец, он все так же бодр, энергичен и юн душою и сердцем, как и в те далекие годы, когда он смело и открыто отстаивал великие земские идеи на земских собраниях, когда защищал интересы родного края в государственной думе, а затем и в государственном совете.
    Мы поздравляем С. С. от имени газеты, столбцы которой знают так давно его имя («Крымские Вестник». — Авт.), с торжеством того демократического дела, которому он служит так много лет»[60].
    Кабинет С.C. Крыма сразу столкнулся с множеством проблем, немалому числу казавшимся неразрешимыми, во всяком случае, в пределах Крыма и в близком будущем. Одна из острейших — состояние экономики края.
    К декабрю 1918 года продовольственное положение Крыма заметно ухудшилось. Поползли вверх цены, оживились спекулянты. Реакцией стали (вспомним Февраль) так называемые «женские бунты» в городах Крыма.
    К марту можно было констатировать настоящий продовольственный кризис. Действовала хлебная монополия (из расчета 3/4 фунта хлеба в день на человека). Нерасторопность продовольственных органов вызывала всеобщие нарекания. В начале 1919 года назрел и не раз обсуждался на всех уровнях — от общественного до правительственного — вопрос о передаче продовольственного дела земским и городским управлениям. Но решен он так и не был.
    Крыму приходилось снабжать Антанту и Добровольческую армию, кормить бесчисленных беженцев. Беспрепятственным, до поры до времени, был вывоз хлеба и прочих продуктов, как и товаров первой необходимости, за границу. И только 27 марта либеральное «рыночное» правительство решилось на ограничение экспорта: «Вывоз из Крыма: одежды, обуви, хлеба в зерне и муке, фуража, мешков, сахара, варенья, повидла, чая, кофе, соли, сала, масла, рыбы, мануфактуры, шерсти, овчины, всяких кож, железа разного, масла солярового, лесного сырья, дров, угля древесного, спирта, стекла и цемента — допускается не иначе, как по разрешениям, выданным Особыми Комиссиями»[61].
    Отчаянная ситуация подвигнула правительство вести закупку продуктов (рис, кофе, и пр.) в… далеком Владивостоке (надо полагать, с помощью американцев).
    С падением режимов Скоропадского и Сулькевича и общим изменением военной и международной обстановки пришел, к счастью, конец абсурдной и изнурительной таможенной войне. В 20-х числах ноября Перекопская таможня была упразднена и вместо нее учрежден Перекопский таможенный пост [62]. А 15 марта — ликвидированы Джанкойская таможня, Таганашский и Перекопский таможенные посты и Арабатская таможенная застава [63]. Но садоводы уже были научены горьким опытом, да и нормальные экономические связи порваны. И «…раздаются заявления со стороны садовладельцев, что для них не имеет смысла обработка садов, когда нет никаких гарантий в том, что урожай текущего года не будет гнить на складах, как это случилось с богатейшим урожаем прошлого года»[64].
    Подобные меры можно было расценивать как не более чем паллиативные. Необходимо было что-то делать с невероятно отставшей от нужд времени (не говоря даже о гражданской войне, а думая о том, что рано или поздно она все же закончится) крымской деревней.
    На Учредительном собрании крымского крестьянского союза в январе 1919 года докладчик В.Д. Жиров повторил общеизвестное: «…Очень много здесь безземельных и малоземельных крестьян (в массе своей, как говорилось выше, это были крымские татары. — Авт.), которым нет возможности даже пользоваться арендной землей, ибо большинство помещичьих земель в Крыму занято лесом»[65]. Собрание, излив душу, уныло отложило решение земельного вопроса до очередной крайне проблематичной «Учредилки». Копировался 1917 год? «…Вследствии его (аграрного вопроса. — Авт.) сложности и отсутствия необходимого… материала нет возможности разрешить его немедленно» [66].
    Вот и премьер С.С. Крым (выступление на Краевом земско-городском съезде 14-15 февраля) свел земельную политику своего кабинета к сбору статистических данных, регулированию арендных отношений, плану гидротехнических работ и тому подобной «вермишели». «…Совет министров, — заключил он, — обсудив вопрос об аграрной реформе в Крыму, пришел к заключению, что затрагивать этот вопрос в настоящее время преждевременно, ибо он должен быть разрешен в общероссийском масштабе»[67].
    Несомненно, что такая страусиная тактика диктовалась во многом не только апатией крымского крестьянства (пока гром не грянет…), но и самоубийственной политикой «непредрешения» А.В. Колчака и А.И. Деникина.
    Рука об руку с деградацией земледелия шло падение производства. Предприятия закрывались одно за другим, в том числе и знаменитый Севморзавод. Катастрофически росло число безработных, не по дням, а по часам падал жизненный уровень всех слоев населения, исключая спекулянтов да «диких» капиталистов. Так, ординарный профессор Таврического университета, несмотря на действительную заботу правительства, получал в марте 10800 рублей, экстраординарный — 10200, доцент — 720068, чего едва-едва хватало на минимальное пропитание.
Совмин принял законы о страховании рабочих, о биржах труда, но помогло это мало. Министерство труда (П.С. Бобровский) опубликовало 27 февраля данные о безработице, собранные крымскими профсоюзами. Выглядели они так: безработных в союзе табачников (подчеркнем, что речь идет только о членах профсоюзов) — 90%, сапожников — 90%, металлистов — 90%, древообделочников — 90%, портных — 80%, строительных рабочих — 80%, печатников — 20-22% (благодаря чему, видимо, мы имеем теперь неплохую источниковую базу). По Симферополю безработица составляла не ниже 50%, в целом по Крыму — 60% [69].
    Бедственное положение края толкает правительство на создание новой бюрократической инстанции. 3 марта 1919 года оно учреждает Крымский краевой экономический совет при Совмине, в который вошли министры, представители местных органов самоуправления, Крымского совета профсоюзов, совета кооперативных съездов, союза инженеров, крымской биржи, союза мукомолов и Таврического университета [70].
    «Крымский Краевой Экономический Совет, — гласило распоряжение, — имеет задачей:
а) разработку общего вопроса о мерах к подъему производительных сил Крыма и России;
б) принятие мер спешного характера к подъему той или иной отрасли сельского хозяйства или промышленности в Крыму;
в) рассмотрение всех вопросов, касающихся экономического состояния Крыма и России»[71].
    При ознакомлении с документом хочется сразу спросить: как это сделать? Только заняв Москву и Петроград?
    Естественно, самым болезненным, лежащим на поверхности и перечеркивающим все попытки наладить нормальную жизнь вопросом была безработица. Она и оказалась в центре внимания Экономического совета. Но что было делать, когда министерство труда, подведя итоги обследования экономики края, констатировало: «умирающая промышленность»? Бороться с «большевизмом широких масс» (выделено нами. — Авт.) — в отличие от коммунистов-профессионалов — методами репрессий безнадежно, — совершенно справедливо резюмировал П.С. Бобровский. — «В этой борьбе есть лишь два средства — демократические реформы и экономические мероприятия, направленные к подъему благосостояния широких масс населения, т. е. опять-таки та же борьба с безработицей (круг замыкается. — Авт.) или, иными словами, борьба за подъем промышленности»[72]. Другими словами, продолжим за министра, тупик и провал или — других альтернатив для Краевого правительства, естественно, не было — решающий успех Добровольческой армии, за которым, однако, еще неизвестно что могло последовать.
    С целью стабилизации финансового положения правительство (наряду с приобретением разменных знаков у Донского казачьего круга) реализовало планы предшественников, пойдя на эмиссию собственных денег. 7 декабря Совмин постановил: «Отпустить в распоряжение управляющего краевым банком в дополнение к 100000 руб., отпущенным согласно постановлению совета министров от 4 октября с. г. на общие расходы по изготовлению всех денежных знаков, дополнительный кредит на расходы по изготовлению в Симферополе казначейских денежных знаков 25 руб. и 10 руб. достоинств[ом] в сумме 325000… рублей…»[73]. Причем в Симферополе предусматривалось изготовление 25-рублевок на 40 миллионов рублей и 10-рублевок — на 10 и в Феодосии 5-рублевок — на 5 и 3-рублевок — на 6, а также — по распоряжению от 7 февраля — «марок 50 коп. достоинством в качестве знаков почтовой оплаты, гербовых и денежных»[74]. (Реально были выпущены 25-, 10- и 5-рублевые купюры и 50-копеечные марки).
    Правительство утвердило уставы банков: Крымскотатарского, Черноморского земельного, Крымского учетно-ссудного коммерческого. Принятые меры позволили привести хотя бы в минимальный порядок финансовые дела края.
    Бюджетные поступления обеспечивались главным образом косвенными налогами на табак и вино. Между тем, расходы были исключительно велики. Только на содержание добровольцев уходило 1,5 миллиона рублей в месяц [75]. Несколько особняком стоял вопрос о Черноморском флоте, вернее — его остатках, финансирование которого тоже легло на плечи Краевого правительства. Возрождение флота в значительных масштабах не предполагалось: это было нереальным по материальным соображениям, да тогда и ненужным, ибо Черное море целиком контролировалось союзниками. Своей задачей правительство поставило: иметь «хороший, налаженный транспорт, обслуживающий тыл армии и нужды населения, речные и озерные боевые средства и обученный специальный личный состав флота». Матчасть устаревших кораблей предназначалась для нужд армии и на продажу [76]. Тем не менее, командующий флотом и морской министр В.А. Канин, отражая главенствующую тенденцию очередного этапа гражданской войны в Крыму, счел полезным подчеркнуть в интервью: «Теперь на Украине нет ни одного офицера, который мог бы командовать флотом или вообще что-либо организовать. И я верю, что если на Черном море будет чей-нибудь флот, то это будет не украинский, не донской, а обще-российский»[77].
    Как мы уже имели возможность отметить, Краевое правительство, благодаря, в первую очередь, настойчивости С.А. Никонова, на протяжении всего своего существования не упускало из виду проблемы культуры и образования — одно из уязвимейших мест государственного организма в годы войны. Предметом особого внимания был Таврический университет, созданный при кабинете Сулькевича, но по инициативе и с финансовой помощью С.C. Крыма, затем перебравшийся из Ялты в Симферополь и теперь намеченный к переводу в Севастополь. Первоначально на его содержание было выделено 2 300 000 рублей, а 20 марта Совмин принимает решение: «Отпустить в 1919 году из средств Крымской Краевой Казны на содержание личного состава Таврического университета на 1919 год, — согласно штатам 1 381 225 рублей… на содержание низших служителей университета — 153 600 рублей»[78].
    Каковы же были первые внутриполитические акции Краевого правительства С.С. Крыма? «В Крыму, в 1918 году, впервые на территории России была сделана попытка установления демократической власти…»[79], — не без гордости предваряет мемуары М. Винавера издатель, его сын. И — если брать начальный период деятельности правительства — не без оснований.
    Итак… Отменяется закон правительства Сулькевича о крымском гражданстве и об ограничении в правах «иностранцев». Ликвидируется «бюро печати» (гражданская цензура). Принят закон о свободе собраний [80]. Упраздняется созданный Сулькевичем орган надзора — Правительствующий Сенат. 28 декабря Совмин отказался от внутренней стражи и передал вопросы организации теперь уже милиции городским самоуправлениям. (Вне городов сохранялась краевая стража). 3 декабря было утверждено положение о выборах в краевой сейм. Ценз оседлости отсутствовал; право участия в выборах получали все российские граждане, достигшие 21 года; принималась пропорциональная система представительства (10 избирательных округов, один депутат на 12 тысяч избирателей, всего — 72 депутата). Выборы назначались постановлением от 15 февраля на 6, 7 и 8 апреля. В январе начались перевыборы городских самоуправлений. Относительно свободно — если не более того, для периода войны, — действуют политические партии (естественно, кроме большевиков) и профсоюзы.
    Обозреватель, укрывавшийся под псевдонимом W., рассуждал — на наш взгляд, совершенно справедливо: «Большевизм — это движение масс (см. с. 164. — Авт.). Не совершенно ли ясно отсюда, что силе масс можно противопоставить только одно: силу таких же масс. Не ясно ли отсюда и другое: только та власть может успешно бороться с большевизмом, которая опирается на массы же. Многие никак не могут вместить в своем сознании этот факт: большевизм — это стихия, это движение массовое, с которым можно успешно бороться лишь всенародно. Это хорошо понимал покойный Каледин. (…)
    Заветы Каледина совершенно забыты, и дух бессмысленной злобы взял верх. Во главу политической мудрости и патриотизма опять ставится старая, столь блестяще оправдавшая себя политика: «патронов не жалеть», — с той, быть может, разницей, что патроны были тогда отечественного производства тульского завода, а теперь они будут самого лучшего заграничного изготовления. (…) Каждый имеет право, конечно, убить самого себя, но никто не имеет права тащить за собою в яму страну и народ (выделено нами. — Авт. 3)»[81].
    Но ведь был, был в истории гражданской войны на полуострове коротенький эпизод — мы и говорим о нем, — когда «дух бессмысленной злобы» стал уступать здравому смыслу…
    Среди крымских социалистов — и это крайне симптоматично! — все большую популярность приобретает пацифистский призыв: «Долой гражданскую войну!»[82]. Меньшевики, эсеры, слабеющие в организационном, финансовом и, главное, — в смысле массовости, — что неизменно констатируется на их конференциях, теряют и единую нить поведения. Причем внутрипартийные разногласия принимают порой принципиальный характер.
    На январском съезде РСДРП, при обсуждении вопроса «О политическом моменте», разгорелась острая полемика между В.А. Могилевским, севастопольским городским головой, одним из редакторов «Прибоя» И.С. Пивоваровым и Л.П. Немченко (Павловым). Советская власть идет к падению, необходимо продолжать борьбу с большевиками, — настаивал на сохранении прежнего курса Могилевский. Большевизм, к сожалению, не гибнет, — объяснял Пивоваров, — он питается экономическим развалом. Последний надо ликвидировать, для чего «должно идти рука об руку с союзниками, ибо только у них можно будет получить деньги для восстановления промышленности России (какой ценой? — Авт.)». Добровольцы — меньшее зло, чем большевики. А Немченко, который совсем скоро встанет в ряды РКП(б), резал уже с полной откровенностью: большевизм гибнуть и не собирается, а «живет и будет жить до искоренения причин» — империалистов и их политики. Обязательна мировая революция. Краевое правительство желательно лишить поддержки партий, хорошо бы его и свергнуть, но нет «в перспективе ничего лучшего для его замены». И крайне пессимистическая по тону и содержанию резолюция съезда жалуется на «своеобразное «бесплодие» революции, не выдвинувшей новых работников из среды рабочего класса и не привлекшей новые силы из интеллигенции»[83].
    Нечто подобное, хотя и не с такой долей радикализма, происходило и в эсеровских кругах Крыма.
    В феврале 1919 года Петроградская конференция эсеров (кстати, вслед за меньшевистской Московской октября 1918 года) «решительно отвергла политику свержения Советской власти путем вооруженной борьбы», осудив буржуазные партии и «империалистические страны Согласия»[84]. Это вызвало определенное замешательство на местах, в том числе и среди крымских эсеров. Однако Крымская областная конференция ПСР, очевидно решив не выносить сор из избы, «пришла к единогласному решению, что никаких данных, заставляющих партию пересмотреть занятые по отношению к большевикам позиции, не имеется и что соглашение с советской властью по-прежнему остается невозможным и недопустимым» (хотя и сделала робкую оговорку о нежелании «безоговорочной поддержки двух столкнувшихся на территории Крыма крайностей», что «грозит серьезной опасностью для краевой демократии…»)[85].
    Специфику событий в Крыму, как и ранее, в значительной степени закономерно продолжает определять национальный, в первую голову крымскотатарский, аспект. Отношения татарского национального движения и второго Краевого правительства, в состав которого не вошел ни один крымский татарин и в котором преобладали давние антагонисты Курултая — кадеты, были натянутыми. Хотя крымскотатарская делегация также оказалась среди встречавших союзников в Севастополе, газета «Крым» громкими словами проводила покидавших Крым германцев: «История татарского национального движения золотыми буквами печатает на своих страницах и с чувством глубокой признательности и благодарности отметит поистине дружественное, благожелательное отношение творца величайшей в мире культуры, германского народа, к маленькому и слабому в настоящем, но славному в прошлом крымскотатарскому народу»[86]. А вот ялтинское чрезвычайное земское собрание (татарских гласных) выявило больше толерантности к новой власти, но и не преминуло ее уколоть: «Эскандер Аметов просит от имени гласных татар занести в протокол, что татарское население уезда, хотя и не принимало участие в организации нового краевого правительства, но доверяет ему и будет поддерживать его мероприятия. Стоящий же во главе правительства С.С. Крым ни популярностью, ни доверием среди татарского населения не пользуется»[87].
    Вскоре опасения татарских лидеров, что отношения их с Краевым правительством не сложатся, стали подтверждаться. Одним из камней преткновения послужило намерение властей мобилизовать крымских татар в белую армию. Воевать за чуждые им интересы, да еще и попахивающие желанием восстановить дореволюционную Россию, татарское население, естественно, не хотело. Крымскотатарское парламентское бюро утверждает 13 декабря следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что… мусульманское население Крыма неоднократно заявляло через свои представительные учреждения о нежелании служить в руках той или иной политической группы орудием отстаивания ее политических интересов и, вообще, о нежелании вмешиваться в вооруженную борьбу враждующих политических течений, — крымскотатарское парламентское бюро решительным образом протестует против произвольного утверждения крымским правительством (С. Крыма. — Авт.) плана принудительной всеобщей мобилизации в Крыму вообще и против призыва мусульман в особенности»[88].
    Правда, в начале 1919 года развернулось формирование татарских конного и стрелкового (пехотного) полков (командующими, соответственно, были назначены полковник Туган-Мурза-Барановский и полковник Колстинский)[89]. Но процесс этот так и не завершился; никаких данных об участии татар при правительстве С. Крыма в боях против большевиков нет. Поэтому поставим под вопрос заключение солидного издания: «М.-ф.» в конечном счете блокировалась с росс. контрреволюцией в борьбе против Сов. власти, ее вооруженные формирования участвовали на фронте в боях с Кр. Армией»[90].
    Вторая ошибка в отношениях между правительством и националами носила уже сугубо политический характер. Кабинет С. Крыма попытался сориентироваться на консервативные и прокадетские (а такие тоже были) татарские круги и созвать мусульманский съезд без участия Милли-фирка. Однако партия сумела сорвать этот съезд.
Местные (Ялта, Симферополь, Феодосия, Перекоп) съезды татарского населения прошли в декабре-январе. Здесь ставились вопросы о выборах в национальный парламент, текущем политическом моменте, о кооперации. Председательствовали активисты парламентского бюро и Директории. У нас немного информации об этих съездах. Хотя известно, к примеру, что симферопольский высказался за нейтралитет в идущей войне. Можно сделать обоснованное предположение, что нейтралистские установки, культивируемые в данный момент руководством нацдвижения, находили полное понимание среди татарского населения, вообще не склонного к участию в каких-либо конфликтах.
    В феврале завершились выборы в национальный парламент (Меджлис-Мебусан). Полную победу одержала Милли-фирка. Из 45 избранных депутатов 35 принадлежали к этой партии и только 10 — были представителями левых и правых, «ибо ни крайние правые, ни крайние левые течения не пользуются симпатией среди широких слоев татарского населения»[91].
    С какой же платформой шли на выборы крымскотатарские политики? Нами анализировалась программа Милли-фирка (см. с. 25-26). Изменение ситуации продиктовало корректировку тактических директив. Партия, оставив мечты о независимом крымскотатарском государстве, возвращается к проекту весны 1917 года — культурно-национальной автономии. Газета «Крым» изложила эту программу так: автономия распространяется на дела религиозные, культурно-просветительские, социальные нужды, суд, распоряжение бывшим вакуфным имуществом; для реализации ее создается национальный парламент и исполнительный орган — Директория [92]. Считалось, что крымскотатарский вопрос окончательно разрешит Учредительное собрание.
    Осуществляется и маневр в сторону мирного решения конфронтационных ситуаций, поиска альтернативных большевизму решений назревших проблем, могущих быть принятыми трудящимися. Та же газета резонно заметила: «Следует без всякой злобы признать, что гражданская война должна быть прекращена, так как она уже обратилась в коптящий фитиль, пожирающий последние соки из народного резервуара…»[93]. (Чем бы ни руководствовались татарские национальные органы, но их позиция буквально совпала с теми умеренными и пацифистскими настроениями, которые получают широкое распространение на рубеже 1918-1919 годов и о которых мы писали выше). Газета выступила за разработку полнокровного хозяйственного плана в интересах народа, плана, нацеленного на коллективные формы производства. В ход пошли лозунги «восточной демократии», «советов народных депутатов» (в противовес советам рабочих депутатов, ибо идею «диктатуры пролетариата» Милли-фирка, вполне обоснованно, считала химеричной для Востока) и даже «неклассового большевизма».
    Открытие Меджлиса намечалось на 1 марта. Однако с этим пришлось повременить. Внезапно в газетах появилось сугубо официальное сообщение «От крымского краевого правительства». Приведем его полный текст, ограничившись минимальными комментариями.
    «Крымское правительство объявляет:
В феврале месяце правительством получены были сведения о том, что среди татарского населения в деревнях ведется агитация против призыва в добровольческую армию.
    Произведенным по этому поводу расследованием было установлено нижеследующее: 1) — 5 января бюро крымского татарского парламента в составе 5 членов имело суждение о призыве в добровольческую армию и постановило считать, что краевое правительство не имело права объявлять этот призыв (как мы видели, и ранее парламентское бюро не скрывало своей линии. — Авт.).
2) После того, как состоялось это постановление, в некоторых селениях были получены воззвания, содержащие в себе призыв не давать солдат в армию, написанные на татарском языке за подписью одного из членов бюро, принятые в виду этого татарским населением за приказ.
Вследствие обнаруженных предварительным расследованием таких сведений и в связи с документальными данными о переговорах, которые велись отдельными политическими деятелями от имени крымскотатарского народа с правительством державы, находившейся с Россией в состоянии войны (Турцией. — Авт.) и клонились к отделению Крыма от России и образованию на территории Крыма независимого ханства, возникшая переписка об агитации против призыва в добровольческую армию была препровождена прокурору судебной палаты, по предложению которого приступлено было к производству предварительного следствия.
В виду обнаруженных предварительным следствием данных, постановлением судебного следователя по важнейшим делам привлечен в качестве обвиняемого по ст. ст. 108 и 158 угол. улож. один из членов бюро крымского татарского парламента (А.С. Айвазов. — Авт.94).
В связи с этим были произведены обыски и выемки у отдельных членов бюро и в помещениях, занимаемых бюро и директорией в установленном законом порядке, в присутствии понятых и под наблюдением лиц прокурорского надзора.
В настоящее время предварительное следствие продолжается, и до окончания его добытые данные не подлежат оглашению»[95].
    Эти события, свершившиеся 23 февраля, в день годовщины национального траура по убитому Ч. Челебиеву, вызвали массовые протесты мусульман. Бюро крымскотатарского парламента с возмущением писало о самой процедуре обысков, изъятии документов, печатей и штемпелей в парламентском бюро, Директории, редакциях газет, которая производилась чинами краевого прокурорского надзора и при участии офицера Добрармии без ордера. Бюро выражало уверенность, «что создаваемый властями процесс докажет воочию всю злостность имевших место за последнее время нападок и доносов оживающей реакции на национальные учреждения и раз навсегда заставит умолкнуть лиц, преследующих цель дискредитировать и подавить пробудившееся национальное движение»[96]. С резкими заявлениями в Краевого правительство выступили Бахчисарайский городской мусисполком и «мусульмане г. Алупки». Бахчисарайцы отказали правительству в праве именоваться демократическим, а алупкинцы подчеркивали «неприкосновенность личности и жилища членов парламента до окончания их полномочия и неприкосновенность парламентских учреждений во всех странах и у всех народов»[97].
    До процесса дело не дошло. Однако к этому запутанному вопросу мы еще вернемся.
    Позднее парламент все-таки начал работу и заседал более недели. Делегаты заслушали доклад председателя Директории Мисхорлы о деятельности ее за истекший год (доклад носил в основном финансовый характер). Был разработан проект реформы духовенства с целью ограничить его функции религиозными обрядами (один из центральных вопросов еще в 1917 году, когда развернулась борьба за вакуфы). По более или менее значимым вопросам политики Меджлис, однако, резолюций не принимал, равно как не дал оценки деятельности Краевого правительства, но одобрения Добровольческой армии не выразил [98].
    С февраля внутренняя политика кабинета С. Крыма, как и предполагал В.Д. Набоков, делает резкий крен в сторону ужесточения. Решающую роль в этом сдвиге сыграли, пожалуй, и позиция руководства Добровольческой армии и поведение ее офицерско-рядового состава.
    Отношения Краевого правительства с Главнокомандованием Добровольческой армии были, казалось бы, урегулированы изначально и держались (согласно обещаниям А.И. Деникина) на двух китах: военная защита, помощь и невмешательство во внутренние дела Крыма (см. с. 155-156). Войска добровольцев, вошедшие в Крым (весьма немногочисленные), встретили вполне доброжелательный прием. Звучали приветственные речи, организовывались банкеты, развернулся сбор пожертвований через благотворительные концерты и самим населением.
    Но уже в самых первых числах декабря и для жителей Крыма и для правительства в поведении Добрармии стали звучать тревожные ноты, не предвещающие ничего хорошего.
    Внезапно — правительство не соизволили поставить в известность — был арестован и увезен в Екатеринодар, по приказу А.В. Корвин-Круковского, подтвержденному самим Главнокомандующим, штаб-ротмистр 12-го драгунского Стародубского полка Алянчиков. Это сразу показало степень «урегулированности» отношений между правительством и Добрармией. Алянчикова, эсера, обвинили в большевизме, участии в загадочном «трибунале» и пр. Ему грозил расстрел без суда и следствия. Благодаря вмешательству члена ОСО Н.А. Астрова, решение судьбы несчастного штаб-ротмистра было отложено до суда, но состоялся ли он, и что с Алянчиковым произошло — так и осталось неизвестным.
    Мы столь подробно останавливаемся на этом частном, казалось бы, в кровавом хаосе гражданской войны эпизоде, потому что, во-первых, он показал, какой мизерной становится цена человеческой жизни, когда общество раскалывается на враждующие лагеря [99]. И, во-вторых, добровольцы, как видим, подтвердили — после большевиков, — что если свести к нулю эту цену во имя самых высоких целей — неизбежно массовое истребление. Белые двинулись путем красных.
    Так — при «демократическом правительстве» — в Крыму развертывается очередной виток террора, на сей раз — белого.
    Кто же был инициатором начинающихся расправ? Мы можем их назвать пофамильно. Фактически нити руководства в Крыму оказались в руках начальника штаба генерала де Боде полковника Дорофеева, который, поставив себя над Краевым правительством, присвоил право судить и миловать. 7 декабря он отправил лично С.С. Крыму «бумагу», предписывающую к исполнению: «1) объявить военное положение в Крыму [100], 2) немедленно по телеграфу издать приказ о мобилизации офицеров, 3) отобрать оружие у населения, 4) аресты уголовного элемента, будирующего и провоцирующего идеи ДА и предание суду виновных».
5-й пункт (комментирует М. Винавер. — Авт.), самый характерный, гласил: «немедленное предание военному суду за преступления уголовного характера находящихся в тюрьмах» (что подлежит только юрисдикции государства. — Авт.);
6) «принятие мер к немедленному прекращению печатной травли ДА и агитации против нее и союзников».
«…В противном случае я снимаю с себя ответственность за возможные последствия»[101].
    Злобствующего Дорофеева вскоре заменили исполнительным служакой (что особенно показательно) Пархомовым, и обстановка в Крыму становится все более невыносимой. Уже никто — от рабочего до буржуа — не мог чувствовать себя в безопасности, ибо за Дорофеевыми-Пархомовыми вырисовывались главные творцы террора — начальник ОСО, «мало чувствительный к вопросам совести и принципов», «ловкий и бесцеремонный» потенциальный диктатор генерал А.С. Лукомский, «нашептывающий решения» Главнокомандующему [102] (нам представляется — и документально это подтверждается — последний сам способен был принимать любые решения); будущий, с начала 1919 года, генерал-губернатор Северной Таврии генерал-лейтенант Н.Н. Шиллинг; сам «либерал» А.И. Деникин и прочие.
    С декабря по февраль (а конкретно — постановления Совмина от 21 января, 4 февраля, 6 февраля)[103] правительство неоднократно заявляло о переходе трех северных уездов Таврической губернии под свою юрисдикцию. Дело в том, что после падения гетманского режима на Украине население этих уездов оказалось совершенно беззащитным перед стихией гражданской войны и валом бандитизма. Но сохранились тесные связи с Крымом, действовало Таврическое губернское земство. И собрание земских и городских гласных в Мелитополе под председательством В.А. Оболенского обратилось с официальным ходатайством к Краевому правительству с просьбой о вхождении в состав Крыма. Правительство ответило согласием, был подобран для гражданского управления уездами генерал-губернатор, орловский земец, член I Госдумы В.Ф. Татаринов.
    Неожиданно, без всякого предупреждения, как это стало принято в Добрармии, Бердянск, а затем и всю Северную Таврию занимает отряд генерала Н.Н. Шиллинга, который провозгласил себя (был назначен?) военным генерал-губернатором.
    Начались обыски и аресты. Были убиты уездный гласный Алясов и секретарь управы, член «Единства» Миркович. Шиллинг присвоил все деньги, имеющиеся в казначействе, прекратил подвоз хлеба в Крым, что чрезвычайно осложнило продовольственную ситуацию на полуострове [104]. «…Завязался узел, который то распутывался, то вновь запутывался, — до самого пришествия большевиков. Крымское правительство н и к о г д а в управление несчастным, жаждущим спокойной жизни краем не вступило…»[105] В.Ф. Татаринов так и остался сидеть в Симферополе, ожидая неизвестно чего. 11 марта правительство вынуждено было отменить свои прежние решения по северным уездам [106].
    Пресса, надо отдать ей должное, не молчала. Как правило, осторожная критика Добрармии мотивировалась тем, что бесчинства отдельных «чинов» кладут тень на все доблестные войска. Например: «Невыдержаннось и бестактность (! — Авт.) чинов добровольческой армии, дающие лишний повод к разговорам, с другой стороны, тенденциозное отношение масс уже не к чинам, а к самой армии — это в будущем может привести к самым тяжелым и неожиданным результатам»[107].
    Но встречались, до поры до времени, и более резкие заявления. Так «Ялтинский Голос» обращается к текстам приказов генерала Денисова по Юзовскому и Макеевскому районам, где, кстати, не было военных действий. А они были таковы: «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать, арестованных повесить на главной улице, не снимать три дня»; «По всякой собравшейся толпе будут производимы, без предупреждения, действительные выстрелы». Генерал угрожает расстрелом… «за торговлю в воскресные дни», применением удушливых газов. «В оправдание этой жестокости ссылаются на зверства большевиков, — резюмирует автор. — Ни одно зло никогда не должно служить оправданием другому, — иначе можно дойти и до каннибализма. Ведь, в конце концов, соперничая с большевиками в жестокости, этим самым обеляют и оправдывают большевиков (выделено нами. — Авт.)»[108].
    Теперь вернемся к полуострову. К январю, когда стала проваливаться принудительная мобилизация, методы «защиты Крыма» определяются достаточно отчетливо. Обыски. Аресты. Карательные экспедиции. Реквизиции. Порки [109]. Расстрелы «при попытке к бегству». С начала следующего года обыденным явлением становятся убийства — как единичные, так и массовые.
    Много шума наделало в Крыму убийство в Ялте известного всей России фабриканта Гужона, причем открыто, на глазах у собственной семьи. Союзники обратились с нотой к правительству, поскольку убитый был французским гражданином. Обыватели недоумевали — кому это понадобилось? Была сформирована следственная комиссия и оказалось, что понадобилось — офицерам-добровольцам. Дело замяли [110].
    Там же, в Ялте, был убит московский миллионер Титов. Выяснилось, что в ответ на требование о пожертвовании он сказал «хулиганам я не даю». Офицер тут же застрелил Титова [111].
    На станции Севастополь 26 декабря был убит некто Иван Голубович, заподозренный в большевизме.
    «В ночь на 1 января на улицах Ялты трое рабочих были схвачены добровольцами, отведены в Ореанду, где помещается кавалерийская часть, и расстреляны. Двое убиты, один ранен»[112].
    Убийства происходили по всему Крыму, но эпицентром насилия стала Ялта. Здесь свирепствовал отряд полковника Гершельмана. «Отряд этот считал вообще своей миссией непосредственную расправу с «подозрительным элементом». Расправа эта производилась чаще всего на ялтинском молу (том самом! — Авт.), откуда жертвы, после жестоких истязаний, кидались в море»[113].
    На крестьян Симферопольского уезда наводит ужас команда помещика Шнейдера. Крымский крестьянский союз назвал «кошмарным преступлением» расправу Шнейдера и его самочинного карательного отряда над собственными батраками и террор, установленный им в Булганакском районе. Союз ходатайствовал перед министерством юстиции и штабом Добрармии о расследовании дела [114]. Безрезультатно. Только на процессе 1926 года были выявлены в полной мере преступления шнейдеровского отряда.
    В Севастополе арестованы члены профсоюза металлистов. Протесты союза безрезультатны. Группа офицеров расстреляла правление профсоюза [115].
    На страницах нашей книги впервые появляется знаменитый капитан Н.И. Орлов [116]. И в каком обличье? Его отряд производит тотальный обыск на окраинах Симферополя. «Обыск закончился арестом и избиением ни в чем не повинных лиц, в большинстве евреев, причем оружие обнаружено не было, за исключением нескольких охотничьих ружей»[117].
    Расстрелы в тюрьмах, расстрелы в чистом поле, никем и ничем не сдерживаемый разгул насилия — и робкие протесты общественности. И что же? Министерства юстиции не видно, не слышно. Виновных нет. Насколько нам известно, не был наказан ни один человек. В лучшем случае убирали из Крыма. Напомним, что Главнокомандующий клялся не вмешиваться во внутренние дела края.
    В последний раз дадим слово М. Винаверу. «Д. А. не могла прислать в Крым сколько-нибудь значительных сил, а по качеству своему отряды, присланные в Крым, особенно в Ялту, были таковы, что поведением своим вызвали негодование со стороны всего мирного населения (дело не только в «качестве», дело в общей политике. — Авт.). Отряды эти сочли себя вправе взять в свои руки расправу с теми, кого они признавали большевиками, и самовольными убийствами, арестами, разгромом типографии газеты [118] вызвали во всем населении Крыма крайне недружелюбное отношение. Репрессий со стороны командования ДА, невзирая на настояния Правительства (под вопросом; другое дело, дабы избежать позора и обвинений в потворстве, следовало просто подать в отставку. — Авт.), не последовало»[119].
    Комментариев не будет.
    Между тем, социально-экономическое положение края продолжает ухудшаться. В январе вспыхивает эпидемия тифа. Совет министров вынужден принять специальное постановление:
«1. Признать настоящую эпидемию тифа чрезвычайной.
2. Признать, что борьба с эпидемией является государственной необходимостью, в соответствии с чем все чрезвычайные расходы по борьбе с эпидемией надлежит отнести за счет Краевой Казны.
3. Признать необходимым сосредоточить все мероприятия по борьбе с эпидемией в руках Губернского земства»[120].
    Эпидемии — неизбежный спутник гражданской войны.
    В декабре правительством было обещано открыть Севморзавод. Создали его правление. Однако открытие так и не состоялось. Член Севастопольской городской управы Н.А. Борисов сообщал министру труда: «…На почве страшной безработицы и наступившего голода среди рабочих сильное возбуждение. Не исключается возможность эксцессов, почему необходимо немедленное открытие заводов севастопольского порта и утверждение сметы на организацию общественных работ»[121].
    Заволновалось и столь спокойное прежде крымское крестьянство. Несмотря на все жестокости карательных отрядов, крестьяне отказывались платить арендную плату: учащаются захваты помещичьих земель, разгромы имений.
    Сложившейся ситуацией умело пользовались большевики. В октябре 1918 года Крымская организация РКП(б) была передана в состав Коммунистической партии Украины, что позволило оказывать ей непосредственную помощь из нового, более близкого географически центра. 1 декабря в Симферополе открылся так называемый первый крымский областной съезд КП(б)У, на котором от ЦК Компартии Украины присутствовал известный революционер Ян Гамарник. Съезд принял принципиальное решение о подготовке к вооруженному восстанию, активизации партизанской борьбы.
    Работа большевиков развертывалась в пяти основных направлениях и, несмотря на преследования, смертные приговоры, выносимые военно-полевыми судами, разгромы подпольных групп, принимала все больший размах. Это: разложение войск Антанты, в чем значительную поддержку оказывала созданная в мае 1918 года Федерация заграничных групп, в составе которой, помимо прочих, были французская и английская секции; формирование боевых подпольных групп, устраивавших диверсии, нападавших на белогвардейские патрули и отряды; агитация среди рабочих и забастовочное движение; повстанческая борьба; работа в деревне. Подпольные большевистские комитеты функционировали в Севастополе (самый сильный), Симферополе, Евпатории, Ялте, Феодосии и Керчи.
    Первые, более или менее организованные — в основном из дезертиров — повстанческие группы стихийно появились в Горном Крыму еще при немцах. Большевики постепенно прибирают это «зеленое» движение, носившее зачастую полубандитский характер, к своим рукам, создают собственные отряды, порой весьма крупные. Наибольшую известность получил Евпаторийский отряд, он же «Красная каска», образованный местными большевиками и руководимый рабочим И.Н. Петриченко (ноябрь 1918-го — январь 1919 года). Базой «Красная каска» избрала Мамайские каменоломни под Евпаторией, откуда совершала регулярные набеги на белых и окрестные помещичьи имения.
    Деятельность отряда вызывала крайнее раздражение добровольцев, тем более, что сначала, имея превосходство в силах (офицерский отряд с батареей, эскадрон кубанских казаков, карательная команда из немцев-колонистов), справиться с ним они не могли. «…Получены известия, что началась анархия в Евпаторийском уезде, что там бандитами расстреливаются офицеры и т. д. Вся наша 5-я рота так и рвется туда…»[122], — записывает в дневнике некто А. В. В ночь с 18 на 19 января силы дополнительно посланного 1-го батальона (300 человек) и другие части окружают каменоломни и с помощью военных кораблей интервентов, осветивших прожекторами и обстреливающих повстанческую базу, начинают их штурм. Применяются газы. Оставшиеся в живых вынуждены были выйти на поверхность, где их ждала расправа. По данным, приводимым П.Н. Надинским, на месте боя осталось 117 убитых партизан [123]. А. В. комментирует событие: «Бандиты, как оказывается, после ряда стычек, были выгнаны из каменоломен и взяты в плен. Причем с последними было поступлено без пощады. Всех 200 человек пленных выстроили в ряд, а затем расстреляли пулеметами. Главарь банды некто Петриченко был пойман тяжело раненым и также расстрелян. По моему этот род действий правилен, так как с такой публикой иначе нельзя разговаривать»[124]. Убили и жену Петриченко — Марию. Спастись удалось немногим.
    Но разгром «Красной каски» не мог остановить роста повстанческого движения. Своего апогея оно достигнет в следующем, 1920-м году [125].
    На обрисованном фоне начала 1919 года Краевое правительство почти с математической последовательностью отказывается буквально от всех своих демократических начинаний.
    14 февраля публикуется постановление Совмина «О борьбе с большевиками», фактически, как его и стали называть, — о внесудебных арестах. Согласно постановлению, было сформировано особое совещание в составе министров внутренних дел и юстиции и начальника штаба Добровольческой армии (или их заместителей). ОСО (не путать с деникинским) предоставлялось право высылать за пределы Крыма или заключать под стражу на срок до 6 месяцев (с возможным продлением срока) тех лиц, «которые будут признаны угрожающими общественной безопасности»[126]. Органами, на которые опиралось ОСО при производстве арестов, обысков и пр., были признаны стража, милиция и, главное, контрразведывательное отделение при штабе Добровольческой армии. Всякому ясно, что «угрожающим общественной безопасности» мог стать не только заподозренный в большевизме, но и любой, даже самый осторожный критик существующего режима, оппозиционер или инакомыслящий.
    На краевом земско-городском съезде, который открылся того же числа, когда было обнародовано постановление, развернулась бурная полемика по этому поводу. В.А. Могилевский с полной определенностью обрисовал суть нового курса. Правительство сошло с демократических принципов, — констатировал он. — «…Особенно изданием закона о внесудебных арестах и восстановлением известных статей уголовного уложения, коими еще царское правительство боролось с социалистами. Этими актами крымского правительства мы возвращаемся ко времени самодержавия». Социалист-революционер В.А. Фосс подметил, что закон о внесудебных арестах — «фактическая отмена неприкосновенности личности». В.Д. Набоков, министр юстиции, не без цинизма «с грустью отмечает, что все члены крымского правительства много посвятили борьбе с административными репрессиями в дни царской власти, а теперь самим приходится применять их»[127].
    Позднее министр труда социалист П.С. Бобровский, казалось бы более других членов правительства информированный о настроениях в рабочей среде, пойдет в демагогии и словесной эквилибристике дальше: «…Все мероприятия крымского правительства, даже его исключительные законы, демократичны (!! — Авт.) уже потому, что они ведут к конечной цели — к торжеству демократии»[128].
    И правительство не сворачивает с избранного пути.
    22 февраля ОСО получает право рассмотрения дел о лицах, изобличаемых в агитации против союзников, Добровольческой армии, призыва в войска. Газетам, замеченным в нарушении постановления, грозит теперь взыскивание на издателя от 300 до 10 тысяч рублей и приостановление на срок до трех месяцев [129]. 7 марта по требованию союзного командования, о чем мы уже упоминали (показательно, однако, что ответственность за закрытие газет, виновных в антисоюзнической агитации, правительство взяло на себя), был приостановлен многострадальный (закрывался при всех крымских властях) севастопольский «Прибой». Неприятности пришлось пережить и другим демократического толка изданиям. Так в Крыму была восстановлена цензура.
    Того же числа запрещались публикации любых сведений военного характера о Крымско-Азовской и Добровольческой армиях, искажение или помещение в неполном виде сведений, официально сообщаемых штабами Главнокомандования ВСЮР или Крымско-Азовского корпуса.
    24 февраля министр внутренних дел отдает депешу начальнику севастопольского округа о превентивном просмотре всех телеграмм.
    11 марта МВД принимает «особые меры для предупреждения нарушения общественного порядка и государственной безопасности в пределах Севастопольского Округа», а 15 марта — распространяет эти «меры» (без расшифровки) на всю территорию Крыма [130]. Если это еще не военное положение, то названия чрезвычайного оно вполне заслуживает.
    15 марта: постановление «О мерах борьбы с общеопасными преступниками».
Того же дня: постановление о введении цензуры (реально уже существовавшей), гласившее: «…В случае появления в органах периодической печати статей или сообщений, возбуждающих население против Правительства (начали с Антанты, перешли к Добрармии, а закончили сами собой. — Авт.) или призывающих к неповиновению распоряжениям законной власти, — приостанавливать период. издания, в коих помещены означенные статьи или сообщения, на срок до одного месяца, с тем, чтобы соответствующие распоряжения немедленно предоставлялись на утверждение Совета Министров»[131].
Свобода слова была добита окончательно. Отменяется и свобода собраний. А в довершение всего — в марте правительство откладывает созыв краевого сейма, в котором добровольцы увидели проявление «крымского сепаратизма», а министры, сами же и разработавшие резолюцию о выборах в сейм, — реальную угрозу своему пребыванию в правительственных креслах.
    А.В. Фосс не побоялся сказать горькую правду о происходивших с Краевым правительством метаморфозах: «Недопустимо, чтобы нами созданное правительство превратилось в своего рода совещание при добровольческой армии» (выделено нами. — Авт.)[132]. По всем признакам — в марте уже превратилось. «…Кадетская реакция окутала наш край…»[133].
    В марте-апреле меньшевики и социалисты-революционеры на своих совещаниях принимают решения об отказе в доверии Краевому правительству. Всплыл, наконец, и стал усердно дебатироваться вопрос: а в какой степени данная власть является действительно законной? Ведь никаких всеобщих выборов не было, а назначенные — отменены.
    Безусловный защитник правительства и ярый ненавистник краевого сейма (считавший само требование выборов в сейм «вероломным» (?), публицист Независимый (ой ли!) признавал сквозь зубы: «Нельзя отрицать, что существующая ныне в нашем крае власть занимает положение, если не ложное, то во всяком случае — неловкое: существование ее не есть результат волеизъявления жителей всего края (выделено нами. — Авт.). Столь коренной недостаток происхождения нашей краевой власти, конечно, очень прискорбен и неудобен во всех отношениях. Правительству, находящемуся в таком положении, приходится оглядываться на разного рода политические организации, считаться с газетами (в прошлом. — Авт.) и с вечно подозрительными рабочими массами. При таких условиях работа правительства проходит под опасностью ошибок. Самое же огорчительное заключается в том, что узаконения и распоряжения правительства, его призывы к жертвам не дают достаточно полных результатов». И автор с непостижимой логикой выводит из нелегитимности правительства — необходимость придания ему диктаторских полномочий! Он пишет: надо, чтобы Краевое правительство получило «всю полноту власти», стало «правительством национальной обороны»[134].
    Но крымское правительство никак не могло стать диктаторским — не было у него ни данных для этого, ни силы, ни авторитета. Да и не позволили бы добровольцы и Антанта. К апрелю 1919 года оно оказалось в состоянии глубокого политического кризиса, усугубленного экономической разрухой и неумением с ней справиться. Кабинет С.С. Крыма стал своеобразным заложником самоубийственной стратегии и тактики Главнокомандования Добровольческой армии [135], вывеской над интервентами и белыми, лишенной, как и любая вывеска, сколько-нибудь самостоятельного значения.
    Большевики, не устрашенные жесточайшими репрессиями, наносят удар за ударом, на фронте ВСЮР терпят неудачи, для рабочих и крестьян Крыма Краевое правительство становится предметом ненависти и издевательств, от него отшатываются умеренные социалисты [136]. Из доклада начальника ОСВАГА (деникинского Осведомительного агентства информационно-пропагандистской службы): «Авторитет правительства в глазах населения невелик. В рабочих массах правительство не пользуется доверием, так как для них оно является слишком правым. В интеллигентных кругах отношение неважное. Это правительство слишком бесцветно, и в нем нет творческих сил, которые так или иначе должны были бы урегулировать жизнь в крае. Крестьяне также к правительству относятся недоброжелательно. Часто слышатся разговоры, что это правительство, как и все остальное, никуда не годится и не может удовлетворить население в его нуждах. …Нет ни одного более или менее значительного элемента, на который правительство могло бы опереться»[137].
    Мало того, теряя позицию за позицией в демократическом лагере, правительство С. Крыма так и не смогло завоевать доверия у добровольцев, которые относятся к нему со все растущим презрением и подозревают во всевозможных кознях.
    Так 27 марта, руководствуясь благими намерениями помочь ВСЮР в обороне Крыма, правительство на заседании, где, кстати, присутствовали генералы Боровский и Пархомов (уже генерал), назначает инженера С.Н. Чаева главным уполномоченным по обороне края. Никаких возражений ни против должности, ни против кандидатуры нет. Чаев, находясь, согласно постановлению, в распоряжении Главнокомандования, отправляется на Перекоп, где было намечено проложить для удобства переброски войск железнодорожную ветку от Чонгарского полуострова к Перекопскому перешейку и поставить заграждения [138]. Очевидно сочтя момент весьма удобным для сведения счетов, Пархомов, который, судя по его поведению, терпеть не мог Краевое правительство, пишет по этому поводу письма Боровскому и Деникину. Содержание писем нам не известно, но о нем вполне можно судить по красноречивым заявлениям Боровского и Деникина С. Крыму, приводимым в мемуарах М. Винавера.
    А.А. Боровский усмотрел во введении должности главноуполномоченного по обороне Крыма, как и в создании национальных частей (см. с. 169 и прим. 89, с. 198), «недоверие правительства к Добровольческой Армии вообще и к командующему ее составу главным образом», пригрозив, что он обратится к Деникину с просьбой об отозвании белых частей из Крыма (15 марта ст. ст.).
    Телеграмма Главнокомандующего, посланная им в состоянии предельного раздражения, была еще более резкой. Это воистину выговор хозяина нерадивому слуге. «В течение нескольких месяцев, — писал Антон Иванович, — армия проливала кровь, защищая Крым, и была в невыносимых условиях безудержного развития внутри края большевизма, поощряемого преступным попустительством Крымского правительства. В то же время правительство это, изменив данному обещанию, повело, прикрываясь русскими добровольческими штыками, политику государственного и военного разъединения, а в последние дни позволило себе принять и допустить ряд военных мероприятий, которые явно направлены к ослаблению Добровольческой армии и к вмешательству в дело обороны». И Деникин требует от С. Крыма введения военного положения, угрожая подавлением всякого вмешательства в его распоряжения и выводом войск (16 марта ст. ст.)[139].
    В конце концов, после утверждения С. Крыма, что правительство за власть не держится и готово в любую минуту подать в отставку, Деникин сменил гнев на милость и отозвал свое решение.
    Впрочем, дни Краевого правительства и так были сочтены.
    После расстрела 17 марта четырех членов президиума севастопольского отделения профсоюза металлистов (см. с. 177) на заседании симферопольской городской думы 23 марта П.И. Новицкий, прямо-таки наплевав на все грозные постановления правительства, произнес гневную речь. Новицкий «подчеркивает, — сообщает газета, — тот бесстыдно дикий, зоологический характер, который приняла гражданская война в последнее время. Он сообщает думе, что краевой земскогородской съезд самым решительным образом осудил эти самосуды, эти дикие акты классовой мести». Дума приняла резолюцию социал-демократов, «в которой между прочим подчеркивается, что государственная власть бессильна защищать граждан от произвола и выражается требование передать суду виновных и расследовать действие (действия. — Авт.) министров и чинов внутренних дел, допустивших это ужасное преступление…»[140]
    Севастопольские события стали симптомом как полного отчуждения Краевого правительства от народа, так и исчезновения страха перед отступающей белой армией и армадой Согласия, охваченной революционным брожением. Продвижение красных и взрыв недовольства в Севастополе смели второе Краевое правительство.
    Севастопольские большевики деятельно готовились к вооруженному выступлению. Они создали несколько тайных боевых отрядов, которыми руководил штаб, подчинявшийся подпольному ревкому, который в свою очередь подчинялся Севастопольскому партийному комитету. Деникинская контрразведка, судя по всему, была не в силах остановить этот процесс, ибо большевики имели мощную базу в лице обездоленных рабочих Севморзавода, в мастерских порта, у железнодорожников и т. д.
    Коммунисты смогли, используя необходимость ремонтных работ на застрявшем в бухте французском дредноуте «Мирабо», установить контакт с моряками. Печатались прокламации на французском (благо член подпольного комитета Я. Ф. Городецкий, побывав в эмиграции во Франции, хорошо знал его) и греческом языках, велась устная «обработка». Рабочие добились того, что команда «Мирабо» дала обещание не стрелять [141].
    9 марта в цирке «Труцци» состоялось собрание членов профсоюза рабочих и служащих металлообрабатывающих производств Севастополя, которые и стали инициаторами неповиновения властям. Доведенные до отчаяния рабочие [142] постановили: на работы в порт не выходить, с работ, которые производятся для Добровольческой армии и интервентов («Мирабо»), товарищей отозвать и более ни на какие работы не посылать; от денег, ассигнованных правительством для рабочих, отказаться; просить железнодорожников, военных моряков, грузчиков и др. присоединиться к постановлению; выразить протест против ареста членов союза и «энергично протестовать» против закрытия газеты «Прибой» «иноземной силой, давшей обещание не вмешиваться во внутренние дела»[143]. Выдвигается требование установления в Крыму советской власти.
    Любопытна реакция партий и общественных кругов. Меньшевики (Севастопольская организация РСДРП) на собрании 12 марта постановили:
«1) Собрание отвергает всякие попытки к организации в Крыму советской власти.
2) Считая, что нынешнее краевое правительство совершенно не удовлетворяет основным требования демократии, оно должно быть заменено социалистическим правительством»[144].
    Севастопольская городская дума принимает 11 марта резолюцию социал-демократов с поправками энесов и эсеров: «Единственным средством успокоения возбужденных масс и предотвращения ужасов гражданской войны в Крыму может явиться лишь срочное и самое энергичное принятие мер к борьбе с растущей дороговизной и безработицей, для чего правительство должно в общекраевом масштабе провести вопрос о принудительном займе у состоятельного класса населения
(выделено нами. — Авт.) из спекулятивных прибылей и прибылей военного времени с целью организации общественных работ; широкие социальные мероприятия, а с другой — решительный отказ правительства от системы уступок реакционным давлениям и отказ от применения административных репрессий»[145]. Затем речь шла о том, что дума не ставит вопрос о смене власти, ибо приближаются выборы в краевой сейм. Но проблема сейма вот-вот отпадет, и резолюция думы, таким образом, повиснет в воздухе.
    Удобную версию П.Н. Надинского о том, что рабочими безраздельно руководили большевики, мы позволим себе подвергнуть известной корректировке. Правление союза металлистов еще стремилось избежать перерастания конфликта в политическую плоскость и распространило воззвание, в котором усиленно акцентировался тезис о мирном характере забастовки [146]. В то же время оно призвало к общекрымской стачке.
    13 марта открылась конференция правлений профсоюзов Севастополя. Поразительно — на ней свободно выступали большевики. В городе, до отказа набитом добровольцами и интервентами!
    Некий «товарищ Борис» (подлинное имя оратора мы не смогли установить) проповедовал в своей горячей речи «классовую ненависть», допустил вероятность совместной работы с меньшевиками на почве этой «ненависти» и в заключение выдвинул оригинальный лозунг: «Да здравствует советская власть со всеми ее недостатками!».
    Большинством в 70 голосов против 7 при 10 воздержавшихся принимается резолюция большевиков и левых эсеров. Вот она: «Конференция правлений профессиональных союзов, обсудив всесторонне вопрос о власти, находит, что при создавшемся теперь положении, как внутри области, так и на крымском фронте, на пролетариат и беднейшее крестьянство Крыма ложится революционный долг прийти на помощь героической Красной армии и общими силами низвергнуть ненавистное краевое правительство. Исходя из этого, конференция постановляет немедленно объявить всеобщую политическую забастовку с требованиями: 1) удаление добровольческой армии; 2) отстранение краевого правительства; 3) восстановление в Крыму советской власти и 4) освобождение всех политических. (…)»[147].
    Видимо, напор большевиков, впервые с апреля 1918 года появившихся на открытой трибуне, был столь велик, что эмоционально «завел» зал. Да и призывы их упали на хорошо подготовленную Краевым правительством и добровольцами почву.
    Конференция избрала стачечный комитет из 7 человек под председательством Городецкого. 14-15 марта политическая забастовка в Севастополе началась.
    Франко-греческие войска были выведены на улицы, заняли электростанцию, ряд предприятий. По приказу командующего Рюйе на улицах устанавливаются орудия. Город усиленно патрулируется добровольцами. Но эти акции устрашения не остановили бастующих.
    Строительные, железнодорожные рабочие, пекари, водопроводчики, портные присоединились к металлистам. Закрылись магазины. Остановился транспорт. Замолкли многие предприятия Симферополя, Феодосии, Керчи. Более месяца бастовали служащие симферопольских аптек.
    Атмосфера накалялась с каждым часом. Стрельба в воздух, рукоприкладство. Добровольцы силой открывают магазины.
    И конечно же — ставшие привычными для крымчан расправы.
16 марта арестована семерка рабочих по подозрению в том, что она-то и есть стачечный комитет. Но из них только двое, включая Городецкого, действительно были членами комитета. Трое арестованных — Ефремов, Кононенко, Харченко — были убиты. Убит рабочий Хазаров. Арестован, но вскоре выпущен председатель городской думы Севастополя эсер С.О. Бялыницкий-Бируля. 20 человек отправлено в Керчь и расстреляно на станции Ойсул — Семь Колодезей (см. главу II, прим. 29, с. 77). Среди них были ни в чем не повинные. О расстреле президиума союза металлистов мы писали. Городская дума выступила с отчаянным протестом против самосудов.
    Но сила явно была не на стороне рабочих. Большевики воздержались от применения оружия, наверное, сочтя это преждевременным.
    20-22 марта, согласно решению профсоюзной конференции, забастовка была прекращена. Она показала, тем не менее, что политика второго Краевого правительства провалилась окончательно.
    А тем временем войска Единого Украинского фронта красных двигались в крымском направлении. Войсками (Заднепровская, затем — Крымская «армия») командовал П.Е. Дыбенко, его помощником был И.Ф. Федько [148]. 29 марта 1-я Заднепровская Украинская советская стрелковая дивизия вышла к Перекопу, 4 апреля без особых трудностей взяла его и 11 апреля была уже в Симферополе и Евпатории.
    Что же происходило в это время в Крыму?
    6 апреля правительство получило известия о прорыве перекопского фронта и объявило на территории полуострова военное положение, а 7 апреля почти в полном составе, исключая министра внутренних дел, перебралось в Севастополь. Новый командующий сухопутными войсками интервентов полковник Труссон обвинил во всем добровольцев и отвел греческие части, воевавшие на Перекопе, в Севастополь. При этом Труссон заявил, что город, ввиду недостатка сил, он сможет оборонять максимум 7 дней (потом эту цифру снизил до трех).
    Среди имущих слоев населения началась «страшная», как писали газеты, паника, «…Творилось нечто невероятное. Нанимали автомобили, экипажи, линейки, дроги. Платили безумные деньги, лишь бы уехать и скрыться там, куда уехало правительство. Платили за автомобиль до 10-12 тысяч рублей, за экипаж же 3-5 тысяч, и ехали, ехали, без конца.
    Паника не ограничилась Симферополем: она перебросилась в Евпаторию, и оттуда на яликах, лайбах, поплыли беженцы все в тот же Севастополь…
    Уже к вечеру понедельника (7 апреля. — Авт.) волны беженцев залили весь Севастополь. Занято буквально все. Беженцы ночуют в школах, ими заняты все кофейни, заезжие дворы, они приютились, где только возможно…»[149].
    9 апреля Симферополь покинули учреждения штаба Добровольческой армии. Тем временем была образована франко-русская эвакуационная комиссия под председательством коменданта севастопольской крепости генерала В.Ф. Субботина. Лучшие суда были отведены для французских и греческих войск.
    Дальнейшее мелькает, как в калейдоскопе.
    10 апреля «в 12 часов дня на Графскую пристань, переполненную публикой, стали съезжаться один за другим министры Крымского Краевого правительства. Прибыл С.С. Крым, приехал со своей семьей М.М. Винавер, А.А. Стевен с семьей и другие… Они перенесли свои вещи на катер и покинули землю Крыма. Все они выехали за границу (исключая Н.Н. Богданова: см. с. 156, и М.М. Будчика). С ними же выезжали и некоторые чины министерств»[150].
    Но не тут-то было. 10 апреля Труссон заявил о введении в Севастополе военного положения (с 11-го), назначив себя военным губернатором с чрезвычайными полномочиями и проигнорировав распоряжение Краевого правительства о передаче управления севастопольским городским органам. Он приказал вернуть бывшее правительство с греческого судна «Трапезонд», где оно обосновалось, на берег. «…В случае неявки, — в самой грубой форме пригрозил Труссон, — министры будут отвечать по закону, и ни одно судно не будет выпущено из порта»[151]. Министры вернулись. Разыгралась безобразная сцена дележа денег. Труссон объявил, что его казна пуста, а у министров, по его сведениям, было 11 миллионов рублей. Те же утверждали, что часть денег уже истрачена, прежде всего, на жалованье чиновникам, собравшимся в Севастополе со всего Крыма, 500 тысяч присвоил генерал Субботин, которому 500 тысяч, выделенных на эвакуацию, показалось мало, и еще долю — адмирал М.П. Саблин, главный командир порта. Труссон отвечал, что это его не касается, Субботина и Саблина он посадит в тюрьму, а ему нужны деньги и он дает правительству срок до 11 часов следующего дня.
    И 12 апреля правительство вынуждено было передать французам ценности, вывезенные из Краевого банка на крейсер «Кагул», а равно ценности из казначейства в Севастополе и 7 миллионов рублей.
    Интервенты еще несколько дней продержали правительство в Севастополе, и только 15 апреля в 10 часов вечера под канонаду боя за город оно на корабле «Надежда» покинуло крымскую землю [152].

Хроника прочих событий [153]:
вышел ? 1 «Известий военно-революционного комитета на русском и французском языках;
10-го прекращено телефонное сообщение с Симферополем;
эвакуирован госбанк;
11-го в Севастополь нелегально прибыл представитель красных политкомиссар Васильев, с его участием выработан план вооруженного восстания при подходе советских войск;
севастопольский комитет ПСР постановил присоединиться к резолюции съезда 37 организаций эсеров (Петроградского) о прекращении вооруженной борьбы с большевиками и вхождении в советы (см. с. 168);
освобожден последний политзаключенный Богохвалов;
13-го Заднепровская дивизия, овладев Ялтой и Бахчисараем, вышла к Севастополю;
15-го Труссон отверг требование сдачи города, после чего между ним и красными, при посредничестве В.А. Могилевского, начались переговоры;
17-го советские войска взяли Малахов курган; французские моряки отказываются сражаться, эскадра становится небоеспособной;
20-го на «Мирабо», «Жане Баре» и «Франс» подняты красные флаги; состоялась совместная демонстрация моряков и рабочих, обстрелянная лояльными греческими частями.
21 апреля Труссон объявил, что силы Согласия покидают Севастополь. Власть в городе перешла в руки военно-революционного комитета.
29-го в город вошел 4-й Заднепровский Советский полк. Демонстрация 1 мая совпала с уходом эскадры интервентов из Севастопольской бухты.
ВСЮР сумели сохранить за собой Креченский полуостров.

    В заключение, избегая повторений, отметим, что дни пребывания на крымской территории частей Добровольческой армии и союзников при весьма убогом, хотя — вполне допускаем — исполненном первоначально самых благих намерений втором Крымском краевом правительстве в полной мере продемонстрировали еще одну сторону гражданской войны: террор шел рука об руку с невероятным падением нравов. Главнокомандующий прекрасно видел это — но он сам расписывается в полном бессилии, ибо разложение тыла приняло массовый характер.
    «Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов, партий и профессий: кооператора, социал-демократа, офицера, даму общества, художника и лидера политической организации.(…)
    Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом.
(…)
    В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросалось и офицерство, приезжавшее с фронта.
    — Жизни грош цена. Хоть день, да мой!
    Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвращение в сторонних зрителях, придавленных нуждой, — в тех праведниках, которые кормились голодным пайком, ютились в тесноте и холоде реквизированной комнаты, ходили в истрепанном платье, занимая иногда очень высокие должности общественной или государственной службы и неся ее с величайшим бескорыстием. Таких было немало, но не они, к сожалению, создавали общий фон жизни юга…»[154].
    Таким был В.А. Оболенский, таким был С.А. Никонов… А кто еще?
Комиссии по выяснению размеров убытков, причиненных интервентами Крыму, раскрыли дикую картину грабежей и вандализма. Только обывателям Севастополя был нанесен ущерб более чем на 500 тысяч рублей. Расхищалось все, что можно, а что не могли увезти — уничтожали.
    Добровольцы вели себя в Крыму в полном соответствии с картиной, нарисованной Деникиным.
    То же повторится через несколько месяцев, о чем речь впереди.
А теперь — снова смена декораций.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава III. Год 1919

КССР: Второе пришествие большевизма. «Деникинщина»
    К 1 мая 1919 года Крым, исключая Керченский полуостров, был занят советскими войсками. Как и в декабре-январе 1917-го — 1918 года, на территории полуострова спешно создаются чрезвычайные органы власти — военно-революционные комитеты. Прежние властные структуры распускаются. В течение апреля ревкомы возникли во всех более или менее крупных центрах Крыма. Начальный период их деятельности отличала многопартийность, но коммунисты — путем перевыборов, роспуска и пр. — вытесняют конкурентов, занимая в ревкомах доминирующее положение и делая их главной точкой приложения своих сил и орудием своей политики.
    Например, Симферопольский ВРК во главе с большевичкой Е. Р. (Лаурой) Багатурьянц обязал чиновников оставаться на местах, подчиняясь новой власти, приступил к учету и охране имущества. Местные ревкомы были заняты снабжением Красной Армии, брали под контроль множество заброшенных в предыдущие месяцы садов и виноградников. Начинается весенний сев.
Областной ревком приступил к реализации большевистской программы, национализируя банки, транспорт, флот, имения, крупные предприятия, курортные учреждения.
    На 2 мая ситуация в Крыму, а точнее — в Симферополе и уезде (информация для Москвы) была следующей. Первый Крымревком распущен, председателем нового стала Багатурьянц; в его состав вошло 17 человек, из них 13 коммунистов, 1 эсер, 1 дашнак. 29-30 апреля прошел уездный крестьянский съезд. Хотя он и был созван правлением Крестьянского союза, где преобладали эсеры, но принял резолюции большевистского толка. Налажен выпуск газет. Выходят «Известия» ревкома, «Таврический (затем Крымский) Коммунист», «Борец за коммунизм», «Борьба» (орган эсеров). Парторганизация города включает 90 членов и сочувствующих. Горком бездеятелен; выборы в горсовет начались без его ведома, по инициативе профсоюзов. Арестован коммунист Маркус за попытку организовать параллельный областком [1].
    На этой колоритной «картинке» видно, что все в Крыму находилось еще в брожении.
    Второму этапу большевистского господства образца 1919 года положила начало Крымская областная конференция РКП(б), проходившая 28-29 апреля в Симферополе.
    Однако необходимо отступление. Ибо судьбы Крыма — в который раз — решались за его пределами.
    Этот вопрос обстоятельно рассмотрен П.И. Гарчевым и В.В. Оводом [2], а также — несколько в ином ракурсе — В.М. Брошеваном [3]. Если первые воспользовались документами центральных, то Брошеван — местных хранилищ.
    Вопрос о создании Крымской республики был поставлен, очевидно, практически одновременно крымскими, украинскими и московскими руководителями, но решен — в Москве. Ю.П. Гавен вспоминал о своей апрельской встрече в Кремле с В.И. Лениным: «Он просил меня сообщить о национальном составе крымского населения, о национально-освободительном движении крымских татар, их стремлениях, о характернейших чертах революционной борьбы в Крыму в 1917-1918 годах… Я… выдвинул на первый план национальный вопрос (рассказал. — Авт.), какие ошибки были допущены Крымской большевистской организацией (почти полное игнорирование национального вопроса) и какие тяжелые последствия вызвали эти ошибки (восстание татар, гибель целого ряда крупнейших крымских работников, обострение национальной вражды, дошедшей до фактов истребления одной нацией другой (татары и греки. — Авт.), и проч.). …Ильич заявил: «Ваше предложение будет санкционировано». (…)[4].
    Тогда же Предсовнаркома Украины Х.Г. Раковский телеграфирует наркоминдел Г.В. Чичерину о желательности создания республики в Крыму в связи с его «международным положением» (выделено нами. — Авт.) [5]. Другой подход. Точка поставлена заседанием Политбюро ЦК РКП(б) 23 апреля, где было постановлено: «Признать желательным создание Крымской Советской республики»[6]. Партийная санкция, как это уже успело стать традицией, предварила государственную. 10 мая 1921 года создание автономной республики в Крыму было утверждено СНК РСФСР [7], а 12-го — ВЦИК [8].
    Итак, появление на территории полуострова новой административной единицы было обусловлено как, прежде всего, военно-политическими соображениями (Гарчев и Овод обоснованно пишут, что большевики видели в Крымской республике барьер на пути возможного продвижения Антанты), так и национальной политикой.
    В качестве перспективных глав крымского правительства обговаривались и попеременно отпадали кандидатуры П.Е. Дыбенко (проштрафился), А.А. Иоффе (нужен на Украине), М.П. Кристи [9] (неполитик?).
    Теперь вернемся к областной партконференции. О том, сколь серьезное внимание уделялось центром ее работе, говорит присутствие чрезвычайного уполномоченного Совета обороны РСФСР и УССР (на Юге) Л.Б. Каменева, приехавшего в Симферополь 29 мая специальным поездом, кандидата в члены Оргбюро ЦК РКП(б), инструктора ЦК М.К. Муранова, наркома внутренних дел УСР К.Е. Ворошилова, прибывших по поручению ЦК и наркомнац Ю.П. Гавена, А. Джигенти, видного турецкого коммуниста М. Субхи.
    Конференция, среди менее важных пунктов повестки дня, заслушала доклады по национальному вопросу в связи с решением ЦК ВКП(б) о республике (Каменев?) и о составе ее правительства.
    Как и в стране в целом, в Крыму государственные задачи решались партией. Именно на конференции и было закреплено спущенное свыше образование так называемой Крымской Социалистической Советской Республики.
    Ко 2 мая завершился процесс конструирования Временного Рабоче-Крестьянского правительства КССР. В него вошли: временнопредседательствующий (постоянного председателя так и не появилось), наркомздрав и соцобеспечения — Д.И. Ульянов [10], наркомвнудел — Ю.П. Гавен, наркоминдел — С.М. Меметов, наркомюст — И. Арабский, наркомвоенмор — П.Е. Дыбенко (отозван ЦК РКП(б) 10 июня. — Авт.), наркомпрос — И.А. Назукин, нарком продовольствия и торговли — С.Д. Давыдов-Вульфсон, наркомзем — С.И. Идрисов, наркомтруд — И.М. (Степан) Полонский, наркомфин, путей сообщения, почт и телеграфов, а также председатель совнархоза — Я.Ф. Городецкий, управделами — А.А. Боданинский. Наркомнац чуть позже стал И.К. Фирдевс.
    Уроки бесхребетной политики прежнего советского правительства по национальному вопросу уже учитывались: в СНК вошли пять крымских татар (Фирдевс, Меметов, Идрисов, Арабский и Боданинский).
    Кстати сказать, статус КССР оставался, строго говоря, неопределенным. Формально эта республика, как и Республика Тавриды, была создана на автономных началах и по территориальному принципу, входя в состав РСФСР. В то же время КССР в качестве полноправного члена была включена в военно-политический союз советских республик: России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии. А секретное решение Политбюро 28 апреля (В.И. Ленин, Л.Б. Каменев, Н.Н. Крестинский) приравнивало ее к губернии, областной партийный комитет — к губкому, полностью подчиняло Крымскую армию и флот центру (Крымская армия входила в состав Южного фронта) [11]. Д.И. Ульянов же упомянул однажды Крымскую Советскую Федеративную (?) республику [12].
    Экономическая программа правительства была изложена в декларации от 6 мая 1919 года и целиком выдержана в духе военного коммунизма. Здесь говорилось о национализации важнейших отраслей промышленности, курортов, конфискации помещичьих, монастырских и кулацких (!) хозяйств и передаче их в руки малоземельных и безземельных крестьян (за исключением культурных имений) и всяческом поощрении коллективных форм обработки земли [13], что впоследствии выльется в повальное насаждение совхозов.
    Наладить сколько-нибудь целенаправленно сориентированную на развитие экономику в КССР не удалось, и не только ввиду недолговременности ее существования или военно-коммунистических перехлестов, но и потому, что «все силы и материальные средства Крыма в первую очередь отдавались Красной Армии»[14]. О созидательной работе, кардинальных и разумных преобразованиях, подъеме жизненного уровня населения говорить, анализируя историю республики, не приходится. Все ограничивалось частными акциями, латанием дыр. Царствовала «чрезвычайщина».
    Полуостров вынужден был снова кормить армейские части, на сей раз красные, посылать хлеб и прочее продовольствие в центральные губернии и одновременно выпрашивать хлеб у Украины. К несчастью, и год выдался неурожайным. Положение жителей Крыма если и изменилось, то в худшую сторону: те же полфунта (200 граммов) хлеба в день на человека, 4 фунта крупы, 3 3/4 фунта картофеля и так далее [15].
    КрымЧК, созданная 14 апреля 1919 года, издала суровый приказ, запрещающий самочинные обыски, аресты, самосуды, реквизиции и пр. Однако населению было все равно — самочинные реквизиции или нет. Они приняли повсеместный характер, о чем горько писал проживавший в Крыму В. Вересаев. В деревни, по примеру российских губерний, отправились продотряды.
    Объектом своеобразной эксплуатации опять, как и весной 1918 года, стала буржуазия. 13 апреля она была обложена контрибуцией в 10 миллионов рублей, затем увеличенной. Кроме того, буржуазия обязана была выплачивать чрезвычайный налог (его, на сумму, нажитую спекуляциями, предписано было платить и спекулянтам: эта мера вызвала одобрение населения); вводилась так называемая вещевая повинность. Имущие зачислялись в тыловое ополчение и — зачастую вне зависимости от возраста и состояния здоровья — отправлялись на работы «в помощь фронту». Имущество эмигрантов подлежало конфискации.
    Финансовая система пребывала в расстройстве. Ходили дензнаки — российские, украинские, ростовские, Краевого правительства. Была сделана попытка выпуска собственных денег, но успели изготовить только аверсы купюр достоинством в 250 рублей.
    Заводы и фабрики по-прежнему в массе своей пребывали в бездействии. Правда, было пущено несколько предприятий по производству сельхозмашин, кожевенных, консервных и табачных, но сбить уровень безработицы это не могло.
    Примечательна национальная политика КССР. Как говорилось выше, Ю.П. Гавен буквально заклинал В.И. Ленина извлечь уроки из трагических событий начала 1918 года. И они были извлечены. В ЦК РКП(б) четко была поставлена задача вовлечения крымских татар в руководящие органы создаваемой республики, что и было сделано [16]. Документы правительства, ревкомов, ЧК грозили карами за «призывы и выступления против отдельных наций» вплоть до расстрела. Крымскотатарский язык признавался государственным наряду с русским. Появилась крымскотатарская печать (газета «Ени-Дунья»), была легализована Милли-фирка, заявившая о признании советской власти.
    12 июня Совет обороны Крыма постановил «для защиты Крымской республики сформировать мусульманские войсковые части из представителей пролетарского, беднейшего и революционно настроенного к Советской власти татарского населения…».[17] Областная конференция мусульман-коммунистов в том же июне призвала трудящихся мусульман встать на защиту советской власти. Была учреждена особая мусульманская военная коллегия. Большевики сумели сформировать две турецко-татарские сотни и мусульманскую роту в 196 человек [18].
    Немецкая Егерская бригада (800 человек), созданная во времена второго Краевого правительства (см. гл. III, прим. 89, с. 198) просила не расформировывать ее, а поручить «охрану Крыма»[19]. В письме от 30 апреля на имя Л.Б. Каменева, П.Е. Дыбенко и других колонисты подчеркивали, что их целью было исключительно «поддержание внутреннего порядка», что бригада «пресекла злые умыслы убегающих добровольцев: политические заключенные не были расстреляны, склады снарядов не были взорваны… станционные постройки остались целыми», в отместку за что добровольцы разоряли немецкие хозяйства. Если же доверия к ним не будет, писали колонисты, то они просят власти о выселении 40 тысяч человек в Германию [20].
    Насколько нам известно, широких репрессий в отношении колонистов в период КССР не было , но судьба Егерской бригады в это время неясна.
    В целом, отношение правительства республики к политическим оппонентам было сдержанным, однако не отличалось полной нетерпимостью. Акты массового террора не прослеживаются, хотя он и оставался официальной линией Москвы. Эсеры, меньшевики, анархисты, национальные организации избежали жестких репрессий, участвовали в ревкомах, профсоюзах и т. д., но ограничения на прессу и пропаганду верными себе большевиками были наложены. Газеты, получившие ярлык «буржуазных», такие, как «Крымский Вестник», закрывались немедленно.
    В то же время власть так и сохранила свой чрезвычайный характер все 75 дней республики. Она сконцентрировалась в руках СНК и ревкомов: советы восстановлены не были. Главные функции ЧК передавались особому отделу при Военно-революционном совете КССР и ревкомам. В мае развернулась кампания по выборам в советы (причем — на многопартийной основе), но сорганизоваться они не успели. 15 мая на первое свое заседание собрался Симферопольский совет. В его составе был 181 большевик, 32 социал-демократа (меньшевика), 27 левых эсеров. Этим заседанием история совета по существу закончилась. Намеченный I съезд советов, ввиду падения республики, не состоялся.
    На фронте дела складывались неблагоприятно. ВСЮР, поддержанные военными судами интервентов, сумели удержать позиции на Ак-Монайском перешейке — ключе к Керченскому полуострову. Много хлопот доставили белым действия партизан — Старокарантинского, Петровского и объединенного Аджимушкайского отрядов, — обосновавшихся в каменоломнях [21]. Однако связаться с командованием Крымской красной армии (иначе: Крымской группы войск) партизанскому ВРК не удалось, как не удалась и отчаянная попытка овладеть Керчью 4-5 июня, закончившаяся зверской расправой над партизанами и их семьями.
Штабс-капитан лейб-гвардии Финляндского полка Слащев 1913 г. Хранится в Центральном музее Вооруженных сил.
    12 июня в районе Коктебеля был высажен десант генерала Я.А. Слащева [22], поддержанный десантом в Евпатории, и отрезал Феодосию от красных войск. Советские части, ведшие бои на Ак-Монайских позициях, были вынуждены оставить их. В мае-июне ВСЮР успешно действовали и на Украине, заняв Донбасс, Харьков. Советская Россия никакой помощи оказать КССР не могла. Крымская армия, оказавшись под угрозой окружения, стала быстро отходить на север. 24 июня был покинут Симферополь, а через двое суток на территории полуострова не осталось ни одного красного отряда. Учреждения республики эвакуировались в Никополь, а затем в Киев.
    КССР прекратила свое существование.
    Лето — начало осени 1919 года стали временем наибольших достижений белых армий и, вместе с тем, апогеем гражданской войны. Советская Россия, зажатая в кольце фронтов, оказалась в тяжелейшем положении. Белые, действовавшие на огромной территории от Прибалтики до Сибири и Тихого океана, от Черного моря до Архангельска, попытались прийти к согласованным действиям. 25 июня Главнокомандующий ВСЮР А.И. Деникин заявил о своей подчиненности Верховному Правителю адмиралу А.В. Колчаку. Но, продолжая действовать на свой страх и риск, он отдал 3 июля (20 июня по старому стилю) директиву войскам: наступать на Москву с целью ее захвата. Три армии ВСЮР — Добровольческая, Кавказская и Донская — упорно продвигались на север. Крайней точкой наступления добровольцев стал Орел.
    В начале октября ВСЮР занимали территорию 16-18 губерний и областей с пространством 810 тысяч квадратных верст и населением 42 миллиона человек [23].
    Исключительную роль в успехах вооруженных сил Юга сыграли страны Антанты, причем Крым стал перевалочной базой военных поставок. Франция, требуя компенсации (военное имущество в обмен на пшеницу), превращала помощь в торговлю, военно-политические и экономические отношения с Белым движением из-за этого налаживались с трудом. Однако три обстоятельства объективно подталкивали Францию к более активным действиям в России: угроза большевизма; опасения русско-германского сближения; заинтересованность в уплате долгов российских правительств.
Англичане компенсаций не требовали. Их содействие было всесторонним — материальным, финансовым, политическим, отчасти сугубо военным (инструкторы). Деникин называл английское снабжение «главным… источником питания» ВСЮР [24].
    Однако неудачи белых, с одной стороны, давление собственных левых и профсоюзов, с другой, наконец, боязнь восстановления «единой и неделимой» России как возможной угрозы британским интересам приводят осенью 1919 года правительство Ллойд-Джорджа к уменьшению масштабов помощи и поискам перемирия с «непобедимыми» большевиками. В конце декабря Антанта, по настоянию Англии, снимает блокаду Советской России.
    Помощь Деникину оказывали также США, Италия, Греция и даже бывший противник — Болгария. 20 января 1920 года ст. ст. в Севастополе высадились два эшелона болгарских войск [25].
    Несмотря на столь солидную поддержку извне, Красная Армия наносит во второй половине октября 1919 года ряд серьезных поражений ВСЮР. Деникинские войска начинают стремительно откатываться назад. Этому способствовала, кроме побед красных, цепь причин: известный авантюризм самого московского похода при неустойчивом, полуразложившемся тыле, нежелание казачества, особенно молодого, удаляться от родных мест и, самое главное, действия Повстанческой армии Н.И. Махно и всевозможных «зеленых» отрядов и банд.
    21 ноября Южный фронт красных получил приказ об общем наступлении. Ноябрь-декабрь — время отступления ВСЮР, численность которых, примерно 50 тысяч человек, равнялась численности войск Южфронта, на всех направлениях. Восток — донцы и кубанцы, главное — добровольцы генерал-майора В.З. Май-Маевского [26], западнее — войска Киевского главноначальствующего А.М. Драгомирова и Новороссийского — Н.Н. Шиллинга. Против Махно сражался 3-й армейский корпус Я.А. Слащева.
    26 декабря Слащев получил приказ Главнокомандующего — прорываться на юг, организовать оборону Северной Таврии и Крыма. 7 января 1920 года он отдает приказ ? 4262: «Согласно приказа генерала Шиллинга объединил командование и всю власть в Крыму и Таврии. В виду серьезности положения предупреждаю, что не остановлюсь ни перед какими мерами, чтобы заставить выполнить мою волю, но зато впредь до отменяющего распоряжения останусь в Крыму. Прошу доверия, требую подчинения и заставлю это сделать»[27].
    Силы 3-го (с февраля — Крымского) корпуса Слащева составляли: около 2200 штыков, 12 тысяч шашек и 32 орудия [28]. Для обороны Северной Таврии этого было ничтожно мало. Поэтому, нарушив требования Ставки, Слащев отводит свой корпус за Перекоп.
    Если Главнокомандование «смотрело на Крым как на что-то обреченное»[29], то Слащев принял решение: оборонять полуостров до последней возможности.
    Коренное изменение ситуации на фронте подвигло А.И. Деникина на правительственную реформу. Встал вопрос о судьбе Особого совещания. «Было ясно, — вспоминал Деникин, — что дальнейшее существование его становится невозможным психологически. Кроме того, и в техническом отношении общая обстановка требовала… большей концентрации власти, сокращения и упрощения ее органов»[30]. На ликвидации ОСО настаивала в своей записке от 16 декабря группа его членов во главе с Н.Н. Астровым и М.М. Федоровым и председатель ОСО генерал А. С. Лукомский, в своем докладе, поданном в тот же день.
    17 декабря публикуется приказ Главнокомандующего следующего содержания:
«Современная обстановка требует реорганизации гражданского управления.
    Предписываю:
1. Особое Совещание упразднить.
(…)
VII. Образовать при мне Правительство…»[31] (или Совет при Главнокомандующем; председатель — А.С. Лукомский).
    Несколько позже, в середине февраля 1920 г., по соглашению с Верховным казачьим кругом, была оформлена так называемая Южнорусская власть, идея которой, о чем мы писали ранее, витала в воздухе с 1918 года. Деникин отстаивал диктатуру. Руководство казачества мечтало о конституционных формах правления. Обе стороны пошли на компромисс. В результате на свет появилось положение, отводившее Главнокомандующему место главы Южнорусской власти при наличии законодательной палаты. Функции исполнительной власти, согласно положению, осуществлял Совет министров, ответственный (кроме военно-морского министра и министра путей сообщения) перед законодательной властью. Глава получал право роспуска последней [32]. Председателем Совмина стал председатель совета управляющих отделами донского правительства (Круга) Н.М. Мельников [33].
    Признания Южнорусское правительство не получило. Верховный круг не удовлетворял его состав, где оказались люди из ОСО. Кубанское правительство вообще отказалось признавать его компетенцию на своей территории. Российские политики, напротив, увидели в нем засилье казачества, левые — «правизну», правые — «левизну». Только кадеты высказали правительству безоговорочную поддержку. «В народе и в армии появление нового правительства не было воспринято никак: немало рядовых обывателей только много времени спустя, в эмиграции, узнали об его существовании». И далее Деникин иронизирует: «Положительной стороной этого правительства… было уже то, что оно не мешало вооруженной борьбе армий юга»[34].
    Войска Крымской группы войск под командованием П.Е. Дыбенко не смогли оказать в июне достойного сопротивления белым ввиду полного превосходства последних в живой силе, боевой технике, подготовленности, помощи извне. «…Ликвидация ее (власти большевиков. — Авт.) в Крыму совершилась почти с волшебной легкостью»[35].
    Полуостров, до начала 1920 года, стал глубоким тылом Вооруженных сил на Юге России.
    «Каких только «кризисов» Крыму не приходилось переживать с начала войны!.. Тут и кризис мелкой монеты, и сахарный, и хлебный, и топлива, и транспорта… Словом, ощущался и ощущается недостаток и разруха на каждом шагу…
    Каких только «явлений» не испытывала местная общественная жизнь за последние годы!.. Тут и стремление Сейдамета преобразовать эту жизнь по образцу «ханства», и попытки реакционеров «вернуть к старому», и разрушительная «работа» большевиков в этой области…
    Каким только «испытаниям» не подвергались крымские органы самоуправления с начала революции!.. Тут и разгоны этих учреждений, и попытки вернуть им старые «физиономии» цензовских земств и дум, и преобразование их в бюрократические учреждения…»[36].
    Так подытоживал местный публицист крымскую историю, начиная с 1914 года.
    Теперь Крыму предстояло испытать все «прелести» прямой, без посредников, военной диктатуры деникинских властей.
    Сразу же были отменены все законы, приказы и распоряжения Советской власти, украинского и Крымского краевого правительств [37]. Восстановлена Таврическая губерния. Бердянский, Мелитопольский и Днепровский уезды 25 июня включены в ее состав [38].
    23 июля приказом Главнокомандующего генерал-лейтенант Н.Н. Шиллинг был назначен Главноначальствующим Таврической губернии. Позже — и Херсонской, а после успешного десанта в Одессу (в ночь на 10 августа) и захвата ее — Главноначальствующим Новороссийской области в составе Одесской, Херсонской и Таврической губерний. Был восстановлен Правительствующий Сенат.
    Деникин распустил городские думы и земства, назначив новые выборы. Возрастной ценз повышался до 25 лет, вводились двухлетний ценз оседлости и двухстепенность выборов.
    Были образованы: прогрессивно-демократический блок (возник по инициативе союза инженеров, объединял интеллигенцию), социалистический блок (социал-демократы в союзе с социалистами-революционерами), кадетский список «За Единую Россию» и список домовладельцев. Население отнеслось к выборам почти индифферентно. Так, в Симферополе голосовало 4 тысячи человек — 10% избирателей, в Ялте — 3 тысячи из 10 000[39], в Евпатории — 1703 из 12168, Балаклаве — 384 из 111340 и т. д. Вывод П.Н. Надинского: «В городских думах большинство получили правые партии»[41], — грешит односторонностью, разброс результатов был шире. В Симферополе победу одержали кадеты, в Ялте — домовладельцы, в Севастополе — социалисты. «Национальные списки, особенно татарский, потерпели поражение»[42].
    Профсоюзы, учитывая момент, заняли очень осторожную позицию. «Диктатура пролетариата, которая при нынешних условиях обращается в диктатуру над пролетариатом (в другом месте — «огосударствление профсоюзов». — Авт.) сдана в архив. Начинается планомерная борьба за политические и экономические идеалы, начинается работа чисто культурная среди рабочих масс»[43], — резюмировал 5-й съезд профсоюзов Крыма (июль). Стачка была признана съездом «самым могучим», но «крайним средством» экономической борьбы [44].
    Однако права рабочих и служащих надо было все-таки защищать, и профсоюзы это делали. Поэтому они подвергались беспрерывным гонениям. Шиллинг издал приказ о приостановлении деятельности профсоюзов в правительственных учреждениях [45].
    При афишируемом либерализме А.И. Деникин оставался убежденным сторонником диктатуры. Он объяснял свою позицию: «Стремясь к осуществлению народного представительства, я считал теперь (в конце 1919 года. — Авт.), как и ранее, что в дни борьбы и потрясений и при том поразительном расслоении, которое являл собою организм противобольшевистской России, только военная диктатура при некоторых благоприятных условиях могла с надеждой на успех бороться против диктатуры коммунистической партии»[46].
    23 сентября Главнокомандующий прибыл в Севастополь. Он внимательно выслушал приветствие городской управы, заканчивавшееся словами: «…Население г. Севастополя убеждено, что Учредительное Собрание откроет эру демократической России, в которой не будет места угнетению и насилию.
    Эта мысль приобретает тем большую уверенность, что Вами уже было всенародно высказано утверждение, что возврата к старому нет.
    Это утверждение, встречающее живой отклик в населении, служит залогом великого дела, совершаемого Добровольческой армией. Приветствуя это утверждение, население Севастополя верит, что великое дело освобождения России от гнета большевизма возможно лишь при торжестве демократических принципов, гражданских свобод и отсутствия административных репрессий».
    В ответной речи Деникин с полной откровенностью развеял эти розовые мечты: «Когда мы боремся, когда льется кровь на всех фронтах, — в этих условиях не может быть речи о том, что вы говорите». Правовая жизнь? «…Сейчас это не выполнимо»[47].
    Таким образом, кредо власти было оглашено. Дальше — его реализация.
23 августа (ст.ст.) Шиллинг издал распоряжение об обязательном предварительном его разрешении на проведение заседаний общественных организаций. В Крыму был введен паспортный режим и учет населения. Создаются паспортно-пропускные пункты. 2/3 декабря запрещается свободный въезд в Севастополь [48].
    13 августа свет увидело «Обязательное постановление Таврического Главнокомандующего», которым всякая критика («распространение путем печати или в речах, произносимых в публичных местах, каких-либо сведений, имеющих целью вызвать раздражение или неудовольствие населения») ВСЮР, армий Колчака, военных сил союзников, наконец, военных и гражданских властей запрещалась. Виновные подвергаются шестимесячному заключению или штрафу до 20 тысяч рублей [49]. Севастопольским градоначальником предписывалось, под угрозой «строгой ответственности», сдать всю «литературу большевистского характера» в трехдневный срок [50].
    Отношение к печати Деникин выразил по-генеральски лапидарно: «Прессе содействующей помогать, несогласную терпеть, разрушающую — уничтожать»[51]. Постановлением Главноначальствующего от 11 октября была введена военная, а циркуляром управления внутренних дел 18 октября и опять-таки приказом Шиллинга 13 ноября — предварительная цензура повременных изданий [52].
    Крымские газеты [53] заметно увяли. Не успели деникинцы восторжествовать в Крыму, как под бдительное юридическое око попал севастопольский «Прибой». Управление юстиции ОСО направляет письмо прокурору Симферопольского окружного суда (10 июля): «По имеющимся в Управлении Юстиции сведениям в Крыму, несмотря на освобождение его от господства советской власти, продолжает издаваться газета «Прибой», проводящая на своих столбцах явно большевистские тенденции.
    Вследствие сего, Начальник Управления считает нужным поручить Вам иметь неуклонное наблюдение за содержанием статей указанного повременного издания, возбуждая в подлежащих случаях… против виновных авторов статей… преследования, так и предлагая суду об аресте преступных номеров газеты и о приостановлении издания газеты до судебного приговора»[54].
Власти так и ждут случая, чтобы прихлопнуть ненавистное издание. И он не замедлил представиться. В экстренном номере 547 «Прибой» откликнулся на арест В.А. Могилевского (о чем ниже) «в высшей степени тенденциозной» статьей «Обезглавливание рабочего движения». Вердикт: «Поскольку газета и ранее допускала в высшей степени тенденциозное и одностороннее освещение различного рода событий» и на основании распоряжения Главноначальствующего от 6 августа и временного положения о гражданском управлении в местностях, находящихся под верховным управлением ВСЮР, — выпуск газеты приостановить [55].
    Прокуратура и контрразведка осуществляли тщательную сортировку служивших при большевиках. Была заведена особая картотека «лиц, служивших в советских учреждениях», с такими рубриками: «1) фамилия, имя и отчество, 2) в каком советском учреждении служил, 3) источники, из которых извлечены эти сведения… 4) местожительство или место службы этого лица в настоящее время»[56]. Многим эта картотека стоила не только «запрета на профессию», но лишения свободы и даже жизни.
    Мартиролог жертв деникинского режима никогда не будет полным.
Август. Расстрелян за службу у большевиков офицер царской армии И.С. Статковский. Приговорены военно-полевым судом бывшие матросы Я. Карнаухов, Л. Каплин и другие. Расстреляно несколько совработников.
    Сентябрь. Расстрелян «за благоприятствование властям Советской республики» Н. Соломко.
    Октябрь. Казнены И. Омельченко и его жена (служба в советских учреждениях), Ф. Романенко, В. Варшадский, М. Устименко, П. Тупицын, А. Шнуров (сочувствие советской власти), С. Семенюк (агитация против Добровольческой армии)[57].
    О политзаключенных. На 2 сентября отбывали срок 201 человек, под следствием находились 314; на 1 октября соответственно — 279 и 508. «У нас нет даже приблизительных цифр о числе замученных и засеченных шомполами до смерти, но происходившие ежедневно расправы с рабочими говорят о том, что число это было огромное»[58].
    Большевики и сочувствующие им были объектом беспредельной ненависти деникинцев. Но репрессии не миновали и легальные как будто организации меньшевиков и эсеров.
    Уже в конце июля в тюрьме оказываются П.И. Новицкий, А.Г. Галлоп, Б.Я. Лейбман, 10 сентября — член Крымпрофа И.Б. Либин [59]. «Крымский Вестник» и учительский союз ходатайствуют о Новицком, делегация в составе Фосса, Усова, Мешковцевой, священника Медведкова — перед Главноначальствующим о Галлопе и Лейбмане. Безрезультатно. 8 августа арестован мировой судья 4-го участка Севастопольского судебно-мирового округа, бывший председатель Центрофлота эсер С.С. Кнорус. «При обыске у Кноруса обнаружена корреспонденция, из коей, по словам Начальника контрразведки, усматривается, что он вел непосредственные сношения с центральной советской властью»[60]. В ночь на 1 сентября по обвинению ни более, ни менее как в государственной измене арестован городской голова Севастополя В.А. Могилевский. На телеграмме городской управы с просьбой об его освобождении генерал Шиллинг наложил резолюцию: «Отказать»[61]. 2 сентября состоялось экстренное заседание Крымпрофа, исполкома Севастопольского совета профсоюзов и делегатов ряда союзов. Оно было несанкционированным, поэтому председательствующего Н.Л. Канторовича приговорили к шестимесячному заключению [62].
    Таким образом, в считанные дни меньшевики лишились почти всех своих вождей. Пострадали и эсеры.
    14 августа в Севастополе была задержана «известная всему югу анархистка Маруся Никифорова»[63]. О ее похождениях можно было бы написать увлекательнейший роман, но, поскольку они совершались за пределами Крыма, — это не наша тема. В ночь на 3 сентября по приговору военно-полевого суда Мария Никифорова и ее муж Бржестек были повешены. Мария «все время держала себя очень спокойно и только при прощании с мужем расплакалась»[64].
    Члены второго Краевого правительства С.С. Крым и П.С. Бобровский между тем возвращаются на крымскую землю.
    Объектом притеснений со стороны деникинской диктатуры стало и крымскотатарское национальное движение. Началось с выпуска воззвания к татарам генерала Шиллинга, в котором говорилось, «что немедленно будет приступлено к выработке, при участии выборных… от татарского населения новых правил по заведованию духовными делами магометан и вакуфами, в основу коих будет положен принцип автономии в этой области управления»[65]. На новом витке повторялся февраль 1919 года. Следовало ожидать серьезных последствий. И они не заставили себя долго ждать.
    9 августа Главноначальствующий издал приказ о закрытии Директории (которая к тому времени, во всяком случае внешне, была органом не политического, а, скорее, культурно-просветительского характера) и восстановлении Таврического магометанского духовного правления, существовавшего до Февральской революции [66].
С. Дж. Хаттатов    12 августа в 12 часов дня начальник Симферопольской городской государственной стражи вручил С.Дж. Хаттатову, председателю Директории, А.Озенбашлы, директору народного просвещения, и Сеит Мурату Эфенди, директору по религиозным делам, приказ Шиллинга.
    Директора выступили с меморандумом:
«Мы, нижеподписавшиеся Директора Крымской Национальной Татарской Директории, находясь перед фактом закрытия и прекращения деятельности… Директории, заявляем, что мы не являемся захватчиками для управления национальными делами, а являемся лицами, избранными самим народом для управления этими делами, что мы все время верно исполняли возложенные на нас народом обязанности и считаем закрытие национальной Директории и прекращение нашей деятельности актом унизительным для татарского народа» (12 августа)[67].
    Последовали многочисленные протесты со всех концов Крыма, на которые власти не обратили ни малейшего внимания. В протестах, что любопытно, вина за происшедшее возлагалась, однако, не столько на власти, сколько на «безответственную и никем на то не уполномоченную группу лиц-интриганов, стоявших в дореволюционное время у власти и стремящуюся вернуться к ней, чтобы удовлетворить свои ненасытные аппетиты и личные интересы…»[68] Газета «Миллет» писала об этих «лицах»: они подрывали работу Мусисполкома в 1917 году, явились инициаторами ареста Ч. Челебиева в июне того же года; газета прозрачно намекала и на их причастность к его убийству. Далее: устраивали «пышные банкеты» Сулькевичу с целью убедить его разогнать Директорию [69].
    Теперь традиционалисты добились своего. Вновь созданное Духовное правление возглавили Селямет Мурза Кипчакский, он же получил статус исполняющего дела таврического муфтия. Временную особую комиссию о вакуфах — Муса Мурза Таганский. Но духовные кадии в крымских уездах «почти единогласно отказались помогать С.М. Кипчакскому и от должности отказались»[70].
    Была решена участь «Миллет». 5 августа Шиллинг пишет таврическому губернатору Татищеву: «Татарскую газету «Миллет» приказываю закрыть навсегда типографию ее реквизировать»[71].
    Потом, подумав, генерал вычеркнул слово «навсегда», изобретя более изощренный прием. Используя ходатайство Вакуфной комиссии, он распорядился возобновить выпуск газеты, которая теперь полностью изменила свою физиономию, став органом традиционалистов. Место издателя занял некий Осман Мурасов, фигура явно одиозная. Позднее, при Врангеле, когда Мурасов с единомышленниками изменили название газеты на «Голос Крымских Мусульман», начальник отдела печати Г.В. Немирович-Данченко дал ему такую сочную характеристику: «Мурасов получил 550 тысяч рублей и 17 пудов бумаги на издание «Голоса», но «целыми неделями делал перерывы в издании газеты, проживая в г. Севастополе, где он вел нетрезвый образ жизни, что установлено мною, когда Мурасов в пьяном виде являлся ко мне на прием» (31 августа 1920 года)[72].
    Однако это было еще далеко не все.
    23 августа здание Директории оцепили войска, начались обыски, а затем и аресты. В первых числах октября в Мелитополе арестован — с формулировкой: выдавал «ложные свидетельства народным учителям, на основании которых эти лица освобождались от воинской повинности», — А. Озенбашлы»[73]. Еще ранее — взяты под стражу С. Дж. Хаттатов, А. Боданинский, Х. Чапчакчи, А. Хильми, Мустафа Бадраклы, Сейдамет Кезлевли и другие.
    Что же им инкриминировалось? Многое. В производстве Таврического губернского уголовно-розыскного управления возникло дознание по обвинению некоторых членов Курултая-Директории в принадлежности к коммунистической партии. На сей раз прокуратура Симферопольского окружного суда взялась за дело со всей серьезностью. Пошли непрерывные допросы свидетелей (все — крымские татары) и обвиняемых, изучение газет и других материалов. Вел дознание следователь подпоручик А. Бибер.
    Из показаний свидетелей.
    Сеит Халиль Азаров. Хаттатов вел агитацию в пользу образования в Крыму ханства и соединения с турками, получив от правительства на эти цели 1,5 миллиона. Затем предлагал соединиться с большевиками, называя советскую власть «самой крепкой». Содействовал первому большевистскому правительству.
    Пенкольский. Хаттатов и другие агитировали в пользу большевиков, по их указаниям последние производили обыски и аресты. Боданинский и Бадраклы сняли в Бахчисарае орел с памятника в честь 300-летия Дома Романовых, объясняя, что «в восточной стороне не должно быть памяти о Европейском могуществе», уничтожили три каштановых дерева, посаженных в 1886 году Александром III, Марией Федоровной и наследником Николаем.
    Апаз Ширинский. Айвазов и Хильми выступали за создание Крымского ханства, поддерживая тесную связь с турками и получая от них деньги. Офицеры турецкого генштаба были прикомандированы к Директории. В газете «Ени-Дунья» Озенбашлы и Хаттатов поместили заявление следующего содержания: «Мы вошли в сношение и связь с советскими войсками», стремясь к «борьбе с темной силой добровольческой армией».
    Ибриш Садовников. Бадраклы, Айвазов убеждали татар не давать солдат Добрармии.
    Сулейман Мирза Крымтаев, член кадетской партии, депутат Меджлиса. Обвиняемые были в контакте с Турцией, получая оттуда деньги, и c Украиной. В Киев ездили к Петлюре Озенбашлы и Везиров. В Советскую Россию — Чапчакчи и Боданинский. Стремились к отделению Крыма от России. Утверждали, что Добрармия — враг татар.
    Амет Бекиров. Главными участниками переговоров с украинцами об отделении Крыма от России — Хаттатов, Озенбашлы, К. Усеинов, А. Челебиев и Дж. Сейдамет. В газете «Миллет» Кермин Чакли «писал чисто большевистские статьи: «долой войну, довольно крови, долой империализм…» В начале 1919 года члены Директории заявляли, что «власть советская непобедимая, твердая, самая лучшая».
    Обвиняемые не признали себя в принадлежности РКП(б). Только Кезлевли заявил, «что в 1918 году он был товарищем Председателя Следственной Комиссии в Совете Р. и К. Депутатов. В 1919 году он был товарищем Председателя Военно Революционного Совета, в круг обязанностей которого входило наблюдение за правильностью реквизиций всякого рода продуктов и вещей для войск Красной армии; затем был назначен товарищем Председателя Следственной Комиссии, переименованной впоследствии в Чрезвычайную Комиссию»[74].
    Отделить зерна от плевел, распутать этот клубок, где слились султанская Турция и Украина, Германия и Советская Россия, младотурки и большевики — все против белых, — чрезвычайно сложно. Документы, проливающие свет на то, чем завершилось следствие, нам не известны. Вывод, однако, напрашивается: противоречия между крымскотатарским и белым движением приобретают к концу 1919 года антагонистический характер. Усиление крена первого в сторону большевизма стало неизбежным.
    Активное сопротивление белым оказывали в основном коммунисты. Крымский ОК РКП(б) вынужден был, в связи с положением на фронте, перебраться в Одессу, где сформировалось его бюро, которое, в свою очередь, эвакуировалось сначала в Киев, затем в Москву. Подполье в Крыму переживало кризис: связи разорваны, центр отрезан, денег нет, ибо оставленные советские знаки отменены деникинцами, организация слаба и засорена случайными людьми и агентами [75]. Члены партийного цента — С. Я. Бабахан [76], А. Ольнер, Хайкевич, Шульман — были не готовы к подобной работе.
    К ноябрю 1919 года руководящий подпольный центр (временное бюро) все-таки восстановили, его возглавили С.Я. Просмушкин (Спер), С.Я. Бабахан, А.Н. Бунаков, Б. Горелик (Моисей). На переломе 1919-1920 годов — создан подпольный Крымревком и ревкомы в ряде городов. Их целью стала подготовка вооруженного восстания. В ревком, помимо большевиков, вошли два представителя Южной группы анархистов-коммунистов, левый эсер [77], социал-демократ-интернационалист (Л.П. Немченко): интернационалисты порвали с меньшевиками. Недовольство господством белых ширилось.
    Одна за одной, с помощью с огромным риском прорывавшихся из центра работников, возникают местные парторганизации. Первыми — Севастопольская (В.В. Макаров, И.А. Севастьянов, А.Н. Бунаков и другие), Симферопольская (руководители: С.Я. Просмушкин, Б. Горелик), Феодосийская (во главе с авторитетным И.А. Назукиным), Ялтинская (П.М. Ословским) и т. д.
    Диверсионные акции (например, попытка потопления крейсера «Генерал Корнилов» 22 декабря), индивидуальный террор, освобождение арестованных, повстанческое движение, подпольная печать — все это в сильной степени подрывало тыл белых и побуждало искать самые действенные формы борьбы с подпольем — от провокаторства и жестоких казней до императивных аналитических «разработок». Вот одна из них, доказывающая, что карательные органы ВСЮР имели адекватное представление о том, с каким серьезным противником они столкнулись.
    «Работа большевиков… ушла в подполье и руководящую роль в ней играют комитеты из небольшого количества вполне надежных партийных лиц. Во избежание провала, работа комитетов ведется при весьма конспиративной обстановке: заседания проходят тайно, распоряжения отдаются устно, все письменные доказательства работы, а также запасы оружия и взрывчатых веществ хранятся вне квартир, зарываются в землю или прячутся по разным потайным местам». Поэтому удар следует наносить именно по комитетам, а не вылавливать рядовой «безличный элемент». Но доказательства обыкновенно — «ничтожны и малочисленны», следовательно арестованных приходится отпускать. Желательно иметь право задерживать их на срок хотя бы до трех месяцев (не имея доказательств. — Авт.), чтобы за это время обезвредить организации и сорвать партийную работу [78].
    В январе-марте 1920 года контрразведка смогла добиться успеха. Почти все упомянутые выше лидеры большевиков были выявлены и расстреляны. Но подполье отнюдь не было уничтожено. Оно постоянно возрождалось.
    Так гражданская война, принимавшая всевозможные обличья, делала из человека все более совершенную машину для истребления соотечественников.
Правда, среди приказов Главнокомандующего мы изредка обнаруживаем нечто, напоминающее гуманность. 14 декабря было объявлено «прощение с восстановлением во всех правах, не исключая и права на чин и звание, заслуженные в старой русской армии, тем лицам, служившим в красной армии и советских учреждениях, а также способствовавшим и благоприятствовавшим деятельности советской власти и ее войскам», которые отбывают наказание, но не подлежат смертной казни и каторжным работам. Впрочем, приговоренные к каторге могут в качестве рядовых «загладить свою вину перед родиной»[79]. Но в чем смысл этого выбивающегося из общей колеи приказа? Разумеется, в том, чтобы после поражений подкрепить ВСЮР.
    Экономика продолжала дрейфовать в сторону все большей случайности и хаотичности принимаемых мер и, в то же время, полного пренебрежения интересами трудовых слоев. 12 августа вводится свобода торговли [80]. Цены сразу взлетают вверх. Первое влечет за собой второе — отмену хлебной монополии [81]. Разворачивается денационализация. Цены взлетают еще выше.
    Бессмысленно озлобляя крестьян, власти повышают арендную плату до трети урожая, вывозя при этом хлеб за границу десятками тысяч пудов: разрушается сельское хозяйство.
    Стремясь пополнить бюджет, Главноначальствующий 19 августа вводит вольную продажу вина («не выше 16-гр.»[82]), потом, с 15 ноября — водки. Но какой пассаж — ее просто нет в Крыму.
    Могли ли такие меры обеспечить хотя бы относительную стабильность экономики — одно из слагаемых победы?
    Администрация подумывает о восстановлении крымских денег. Затем Главноначальствующий обнаруживает, что «за последнее время на территории Крыма явочным порядком возникло большое количество меняльных лавок и контор разных наименований, занимающихся главным образом покупкой и продажей русской и иностранной валюты и своими действиями способствующих искусственному снижению курса рубля». Следует суровый приказ от 5 марта: все лавки закрыть, сделки в иностранной валюте — прекратить, виновных в нарушении — предавать военно-полевому суду [83].
    На фоне объявленной свободы торговли иные меры Деникина весьма напоминают военный коммунизм или грядущую «командную экономику». Например, 22 июня Главнокомандующий предписывает: «В целях своевременного успешного засева полей, впредь до разрешения земельного вопроса, вменяется в обязанность владельцам, а также и обществам, в действительном пользовании коих земля в настоящее время находится, немедленно озаботиться подготовкой полей к осеннему засеву»[84]. Не правда ли — чрезвычайно похоже на указания ЦК и обкомов райкомам и председателям колхозов?
    Или еще. 27 июля Главноуполномоченный торговли и промышленности при ВСЮР Л. Ященко сетует: «К сожалению, многие торговцы понимают свободу торговли как свободу спекуляции». И разъясняет: «Разница между предпринимательским торговым барышом и спекулятивным взвинчиванием цен каждому торговцу хорошо известна (но где же кончается одно и начинается другое? — Авт.), посему предупреждаю, что в случае обнаружения спекулятивной торговли, мною немедленно будет сообщаться военным властям для предания виновных военно-полевому суду»[85].
    Неудивительно, что уровень жизни неминуемо катился вниз. Жить стало хуже, свидетельствуют современники, чем при большевиках. Зарплата учителя, к примеру, составила в октябре 450 рублей в месяц, квалифицированного рабочего — 1200-1500. А пара сапог, по официальным — не рыночным — ценам, стоила 5500 (годовая зарплата учителя), килограмм сахара — 162, масла — 375 рублей [86].
    Закономерно растет смертность, распространяются эпидемии: в 1919 году холера, инфлюэнца, тиф, в 1920-м — то же самое плюс случаи чумы.
    Все попытки рабочих, крестьян, служащих хоть как-то улучшить свое положение караются беспощадно. В деревнях опять появляется наводящий страх и ужас своими наездами отряд Шнейдера, которого не так давно открыто требовали отдать под суд. В Ак-Мечетской волости крестьяне, не желающие отдавать неподъемную для них арендную плату, оказывают карательному отряду первое в Крыму массовое вооруженное сопротивление. Последовала неизбежная расправа.
    Жесточайший авторитарный режим, действовавший подобными методами, был, по нашему мнению, обречен. Он не имел никакой полноценной идейной, политической и экономической программы, помимо абстрактной «великой, единой и неделимой». Он не имел массовой опоры. Он существовал исключительно приказами, насилием, арестами и казнями. Он «весомо, грубо, зримо» разлагался.
    И никакая английская помощь спасти его не могла.
Добровольческий «строй» потерпел вполне заслуженное поражение.
17 марта 1920 года Деникин переносит Ставку в Крым. Остаются считанные дни до его ухода с политической сцены. За границей Антон Иванович напишет мемуары, где с редкой правдивостью подтвердит практически все, подытоженное нами.
    Его преемник сделает выводы из катастрофы «деникинщины». И у него будет программа.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава IV. Год 1920

Крым при Слащеве, отставка Деникина, Врангель
    Ситуацию на фронте в начале 1920 года можно охарактеризовать в нескольких словах: отступление всех белых армий, порой переходящее в бегство. Правда, 3-й — затем Крымский — корпус генерала Я.А. Слащева, остановив наступление красной бригады 46-й стрелковой дивизии в декабре, а потом, имея не более пяти тысяч, — 13-й армии в январе-марте, сумел зацепиться за Перекопом, удержав Крым [1] — последний бастион белого движения. Но это был единичный успех.
    Как в армии, так и в тылу преобладало подавленное, если не паническое, настроение. Наступили «дни общего развала, тревоги и неудовольствия»[2]. Разваливался — фронт; тревожно было — и за собственную жизнь, и — для меньшинства — за судьбы страны; растущее неудовольствие вызывал Главнокомандующий ВСЮР А.И. Деникин и его действия. «…Все громче раздавались голоса, обвинявшие Главнокомандующего в катастрофе. Враждебными элементами неудовольствие это усиленно муссировалось, распространялись слухи о «готовящемся перевороте»[3]. Причем голоса раздавались и на фронте, и позади него.
Генрал Шиллинг    Армия была травмирована неудачами, искала «козла отпущения» — в Деникине и его «злом гении», начальнике штаба И.П. Романовском (уже после отставки, 5 апреля, убитом в Константинополе поручиком М.А. Хорузиным), Н.Н. Шиллинге, особенно после беспорядочного, стоившего многих жертв оставления им Одессы в 20-х числах января, В. З. Май-Маевском… И, как водится, искала замену, спасителя.
    Тыловых возмущало и другое. «Трагедия Деникина и др. военных руководителей, — писал публицист, отражая мнение многих, — заключается в том, что вокруг них нет лиц, которые не только хотели, но и могли бы взять на себя политическое руководство возродившейся страной». Окружение Деникина отстало от жизни: не утвержден законопроект о выборах в земские собрания — земство умирает, ничего не сделано ни в крестьянском, ни в рабочем вопросе, ни в экономике, ни для оздоровления тыла [4].
    Вариант спасения, который к весне 1920 года стал просматриваться все яснее, да и подбрасывался из-за рубежа, — переговоры с Москвой. Но Деникин совершенно лишен гибкости. Он не намерен сдавать ни одну из своих позиций, считая это твердостью. Он чужд поискам и компромиссам.
    1 февраля военный корреспондент английской «Дейли Экспресс» И.Г. Гондсон взял у Главнокомандующего интервью.
«На каких условиях вы заключили бы мир с большевиками?»
«Мое единственное желание — это совершенное уничтожение советского режима. Я должен вешать всех, причастных к ужасам большевизма… Об Учредительном Собрании можно будет говорить только после наведения порядка в стране».
«Добровольческая армия — это символ монархии?»
«…Прочная демократическая армия.
(…)
Земельный вопрос — может быть разрешен только хорошо проведенной эволюцией. Пусть с ним разбирается Учредительное Собрание».
«Национальный вопрос? (…)»
«Я не могу допустить, чтобы Россия была отрезана от морей, что, кажется, проделывается на Балтийском побережье. Если Россия будет разделена на части, — рано или поздно изнутри поднимется ропот протеста для нового объединения с окраинами»[5].
Если в последнем можно усмотреть государственную мудрость, то в остальном…
    А что же Южнорусское правительство? Оно совершенно бессильно, хотя и пытается что-то сделать. В февральской его декларации мы находим пункты о восстановлении русской государственности посредством Учредительного собрания и с опорой, главным образом, на «трудящихся крестьян, казаков и рабочих» (а политика Деникина? — Авт.), передаче земли тем, в чьих руках больше нормы (какой? — Авт.), страховании рабочих и льготах кооперативам [6]. Но все остается на бумаге: Деникину не до того. Главнокомандующий «свое» правительство игнорирует.
    Интересный земельный законопроект разрабатывает министр земледелия, казак, считавшийся левым, П.М. Агеев. Волостные советы, по его проекту, производят тщательный учет земель; уезды, получив все необходимые данные, занимаются отчуждением и распределением земли среди нуждающихся; «сохраняется мелкая земельная собственность, нормы которой устанавливаются губернским советом различно по районам в зависимости от остроты малоземелья в данном районе и степени культурности хозяйства»[7]. И, кстати, никакого выкупа.
    Но плод размышлений Агеева опять-таки остается его личным делом.
Взоры все чаще и чаще останавливаются на фигуре бывшего командующего Кавказской и Добровольческой армии генерал-лейтенанте П.Н. Врангеле и его неизменном спутнике, генерале от кавалерии, бывшем начштаба П.Н. Шатилове.
    Врангель в это время в Новороссийске. После провалов в Донбассе он не у дел. Н.Н. Шиллинг предлагает ему должность своего помощника по военной части. А генерал А.С. Лукомский, влиятельный английский советник генерал Хольман, во время бездарных действий Шиллинга в Одессе, приходят к выводу, что человеком, способным остановить продвижение красных в Крым, может быть только Врангель. Однако у Главнокомандующего, чувствующего во Врангеле сильного соперника, иное мнение. Между ними и старые счеты: в бытность свою командующим Кавказским фронтом Врангель интриговал против Деникина, всячески раздувая культ самого себя. Деникин «доволен делами в Крыму и Слащевым и поэтому не считает необходимым, чтобы вас направили в Крым…» (Лукомский — Врангелю, 25 января). «Генерал Слащев исправно бьет большевиков и со своим делом справляется. В случае отхода из Одессы в командование войсками в Крыму вступит генерал Шиллинг» (Деникин — Врангелю, 25 января)[8].
    Честолюбивый Врангель взбешен. «…Сознавая, что мною воспользоваться не хотят и дела для меня ни в армии, ни в тылу не находится, не желая оставаться связанным службой и тяготясь той сетью лжи, которая беспрестанно плелась вокруг меня, я решил оставить армию»[9], — вспоминает он.
    Отставка принимается. Врангелю разрешено выехать в Крым, где у него дача. Отправив семью в Константинополь, Врангель 31 января прибывает на Севастопольский рейд. О даче он, однако, не вспоминал, предпочитая проживать на пароходе «Александр Михайлович», том самом, на котором приплыл, то есть держаться поближе к событиям.
    Интерес к опальному полководцу, да еще тесно связанному с Крымом, велик. Сразу же по прибытии просит его об интервью журналист из «Крымского Вестника».
    «Я прибыл сюда, как частное лицо, — заявил генерал.
— Ничего о положении на фронте я сказать не могу, так как остался не у дел после расформирования моей армии. Я провел 5 недель в Новороссийске как совершенно частный человек. Чувствуя себя все еще связанным по рукам и ногам, я подал в отставку.
— Долго ли вы намерены пробыть у нас?
— Здесь в Севастополе я пробуду еще несколько дней, а затем отправлюсь в Ялту, где у меня есть дача. Там я и буду жить постоянно.
— За границу я не поеду, — сказал в заключение ген. Врангель, — так как слишком люблю Россию и, быть может, еще смогу быть ей полезным»[10].
    Врангель становится очередным «возмутителем спокойствия» в Крыму. Что же происходит на полуострове, который стал теперь Черноморской губернией?
    Крым напоминает большой цыганский табор. Здесь — буржуа, служащие, интеллигенция, люмпены и всякого рода темные личности со всей России. Сюда принесло даже судно из Владивостока с банковскими служащими. Здесь собрался цвет русской литературы: А.Т. Аверченко, В.В. Версаев, М.А. Волошин, О.Э. Мандельштам, И.Д. Сургучев, К.А. Тренев, Е.Н. Чириков, И.С. Шмелев, И.Г. Эренбург и многие другие. Здесь лучшие русские журналисты, актеры и киноактеры. Здесь очень много духовных лиц. Здесь всевозможные тыловые части. Здесь, наконец, масса дезертиров, а также раненых и выздоравливающих. «В Крыму скопилось огромное количество разрозненных тыловых войск, части управлений, громадное число беженцев. Запуганные, затерянные, потерявшие связь со своими частями и управлениями, не знающие, кого слушаться, они вносили собой хаотический беспорядок»[11].
    И все хотели одного — есть и иметь хоть что-то. «…Крым был наводнен шайками голодных людей, которые жили на средства населения и грабили его. Учета не было никакого, паника была полная. Каждый мечтал только о том, чтобы побольше награбить и сесть на судно или раствориться среди незнакомого населения»[12].
    Командующий Севастопольской крепостью (комендант) и войсками Черноморской губернии генерал В.Ф. Субботин и губернатор, граф Н.А. Татищев, справиться с этим человеческим половодьем не могли никак. Базовые инстинкты множества людей оказались сильнее, чему в немалой степени способствовала разрешенная 23 декабря свободная продажа спиртного. Наверху оказывались, понятно, самые отъявленные и оборотистые. «Идет гражданская война, полная ужасов и крови. Страна разорена — нет земледельческий орудий, одежды, лекарств, нет азбуки для детей. Промышленность и транспорт погибли. Доедаются последние крохи бывших богатств.
    Мы в агонии, умираем.
    А здесь всевозможные шакалы всевозможных пород рвут последние отрепья с разграбленной, обезнищенной России: спешат вывезти за границу последнее сырье, хлеб, табак и вино, ничего не давая в обмен народу, кроме никому не нужных бумажек»[13], — сокрушался журналист.
    К растаскиванию немногого оставшегося приложили в 1920 году руку не только мелкого пошиба «предприниматели», но и сливки тогдашнего крымского общества — от генералов В.З. Май-Маевского, В.Л. Покровского до, как ни печально, будущего главы правительства А.В. Кривошеина. У многих офицеров и солдат, прошедших на фронте все круги ада, эта вакханалия не вызывала ничего, кроме озлобления.
    Хоть немного смягчить ситуацию могла, как ее тогда называли, «разгрузка» Крыма.
    Организованная эвакуация началась к середине января. Ответственным за ее проведение был назначен помощник генерала Субботина по гражданской части бывший воронежский губернатор и будущий начальник управления С.Д. Тверской. Эвакуации подлежали раненые, больные, семейства военных и чиновников, лица до 17 и после 43 лет, негодные к военной службе [14]. Их размещали в лагерях, что были устроены союзниками под Константинополем, на Принцевых островах и в Болгарии. К апрелю, с учетом беженцев, количество россиян в Турции, Болгарии и Сербии составило 45 тысяч человек (почти половина — офицеры)[15].
    О том, каким же было истинное положение дел с продовольствием в Крыму (а кормить было нужно десятки тысяч: В.И. Ленин говорил о трехстах [16]), судить непросто. Один из авторов, ссылаясь на известного крымского экономиста М.Е. Бененсона, пишет о том, что в период 1916-1918 годов Крым не только покрывал всю свою потребность — 9 миллионов пудов в год — в продовольственных хлебах, но и имел около 10 миллионов пудов излишка (во что, откровенно говоря, верится с трудом. — Авт.). А «блестящий урожай 1919 года дал избыток не менее 15 мил. пуд.» Следовательно, заключает автор, «Крым вполне обеспечен хлебом более, чем на полтора года, и для него не опасен ни недосев, ни недосбор в случае неурожая… (…) В общем и целом Крым должен быть признан, даже в условиях отрезанности от других районов, достаточно благополучным в продовольственном отношении»[17]. (Армия? Беженцы? Бесконтрольный вывоз?).
    А вот у Таврической губернской земской управы иное мнение: ввиду резкого сокращения осенних посевов Крыму угрожает голод [18].
    Или: зарисовка с натуры.
    «У пекарен длиннейшие хвосты. Хлеба нет, с каждым днем его все меньше и меньше и вольная (рыночная. — Авт.) цена его все повышается.
    Обыватель ропщет. В семьях растерянность. Потому что для трудового люда хлеб в последние дни был чуть ли не единственным источником питания, в виду невероятного повышения цен на прочие продукты»[19].
    Уместнее всего для нас объективный анализ ситуации в сельском хозяйстве. Итак, посевные площади сократились к 1920 году (с начала гражданской войны или с 1914 года? — Авт.) почти наполовину. Крестьяне сеять не желали (реквизиции, арендная плата и пр.), крупные землевладельцы — боялись (отберут). В тяжелом состоянии огородничество, заброшено две трети виноградников, особенно плохо с овцеводством (военные всех цветов любят баранину). Помещики вообще свертывают всякое производство, и «почти вся посевная площадь Крыма перешла в фактическое владение крестьян…» Даже немцы стали сокращать хозяйства. «Из групп и слоев населения крепче других держатся Болгары, экономически наиболее сильная группа населения»[20].
    Стремясь поправить положение дел за счет избыточного населения, генерал Субботин постановил 29 декабря: ввести (подобно большевикам) трудовую повинность мужчин от 17 до 45 лет включительно. Привлекаться к несению повинности должны, разъяснял он, «преимущественно люди физически здоровые, трудоспособные и не обремененные как служебными обязанностями, так и делами своей профессии»[21]. Не исключалось, а даже предполагалось несение повинности буржуазией, которая своим поведением настолько переполнила чашу терпения военных властей, что Шиллинг и Субботин подписали 3 февраля приказ (жесткий по форме, но, откровенно говоря, пустой по содержанию): «Обеспеченные классы населения, укрывающиеся за спинами моих славных бойцов фронта и часто имеющие наглость критиковать действия последнего, не оказывая ему никакой помощи, являются главными преступниками против общего дела борьбы с большевизмом и будут мною привлечены к этой борьбе материально и индивидуально»[22].
    Разумеется, буржуазия пропустила тирады, как поговаривали, нечистого на руку Шиллинга мимо ушей. Кого нужно — она всегда могла подкупить.
    А с трудовой повинностью получилось то, чего и следовало ожидать. Брали старше 45 лет, больных, — в подавляющем большинстве евреев; несмотря на то, что в приказе было выделено — «в первую очередь надлежит привлекать состоятельных лиц», — брали служащих, рабочих, даже занятых в оборонном производстве, далее — журналистов, инженеров, студентов… Не трогали только спекулянтов и аферистов. Хватали на улицах, вытаскивали из квартир, вели в участки под вооруженным конвоем. Короче, превратили «трудовую повинность в карательную экспедицию. (…) Так действовали во времена Николая, даже не второго, а первого»[23].
    Обнаруживший «отловленных» и выслушавший их генерал Слащев, рассвирепев, велел немедленно отправить их по домам.
    Обращаясь к внутрикрымской политической жизни, прежде всего отметим, что она связана не с именем бесцветного Н.Н. Шиллинга, формального правителя Крыма, запятнавшего себя Одессой, а с колоритной фигурой Слащева.
    Генерал Слащев предстает в литературе в разных ипостасях — то это жестокий тиран и истязатель, то опять-таки тиран, но при этом чуть ли не карикатурный персонаж. Булгаковский Хлудов далек от реального исторического лица. Нам представляется (речь идет только о первой половине 1920 года), что Слащев, мономан по натуре, был всецело поглощен одной идеей: Крым нужно, а главное, можно защитить. Этой идее он, со всей своей энергией, решительностью, храбростью, громадным уважением, которым он пользовался в армии, — подчинил все, часто перегибая, тратя больше, чем, по здравому смыслу, следовало бы. Отсюда — этикетка «Слащев-палач», чуть ли не первый садист в белых войсках.
    Однако Слащев не был патологически жесток, как, например, генералы А.П. Кутепов, А.Г. Шкуро, В.Л. Покровский, тем более, не сочетал в себе жестокость с беспринципностью, как двое последних. Репрессии, связанные с его именем, объяснялись именно доминантой: раз они мешают мне делать мое, самое главное, необходимое родине дело — их нужно убрать. Слащев считал, что только он на высоте положения — прочие или бегут или разлагаются в тылу (кстати, в этом была доля истины)[24]. Весь Слащев — в своих знаменитых «суворовских» приказах, над которыми издевались Врангель и другие, но которые столь по-своему замечательны, что их, право, стоило бы издать отдельной книгой. Однако ноша, которую он нес, отстаивая Крым, оказалась слишком тяжела. Здесь кроется часть объяснения странностей Слащева, наркотиков и алкоголя, неврастении и быстрого старения.
    Врангель живописал: «Я видел его в последний раз под Ставрополем, он поразил меня тогда своей молодостью и свежестью. Теперь его трудно было узнать. Бледно-землистый, с беззубым ртом и облезлыми волосами, громким ненормальным смехом и беспорядочными порывистыми движениями, он производил впечатление почти потерявшего душевное равновесие человека.
    Одет он был в какой-то фантастический костюм, — черные с серебряными лампасами брюки, обшитый куньим мехом ментик, низкую папаху «кубанку» и белую бурку.
    Перескакивая с одного предмета на другой и неожиданно прерывая рассказ громким смехом, он говорил о тех тяжелых боях, которые довелось ему вести при отходе на Крым, о тех трудностях, которые пришлось преодолеть, чтобы собрать и сколотить, сбившиеся в Крыму отдельные воинские команды и запасные части разных полков, о том, как крутыми беспощадными мерами удалось ему пресечь в самом корне, подготавливавшееся севастопольскими рабочими восстание»[25].
    Однако в чем-чем, а в честолюбии Слащева, в отличие от того же Врангеля, обвинить нельзя. К официальной власти он не рвался.
    Слащев не любил решать тыловые вопросы, не разбирался в политике, во многих аспектах гражданской жизни. Но, за неимением достойной кандидатуры, он вынужден был заниматься всем этим. Поэтому период с января по март 1920 года мы по праву можем назвать «слащевским».
Таким образом, репрессии продолжали определять собой крымскую жизнь.
    Дабы забить последний гвоздь в сложившийся карательный аппарат, Слащев издал в январе приказ по 3-му армейскому корпусу и войсковым частям Крыма: «…Учредить военно-полевые суды для рассмотрения на месте дел лиц, нарушающих государственный порядок, общественную безопасность и интересы населения, лиц, действующих во вред Добрармии, нарушая приказы Добрармии и приказы, изданные в порядке Верховного управления»[26]. Представляется, что приказ служил обоснованием учреждения как бы собственного, «параллельного» военно-полевого суда при ставке Слащева, в Джанкое, который наводил ужас на все население Крыма.
    Главным объектом неутомимых преследований служили, конечно, большевики. В ночь на 20 января был арестован севастопольский горком РКП(б). 23-го 9 человек приговорены к смертной казни, а именно: А.Н. Бунаков, И.И. Ашевский, И.М. Вайнблат, М.З. Иоффе, М.С. Кляченко, С.С. Ключников, И.А. Севастьянов, В.В. Макаров [27]. Л.Х. Шулькина. (Подсудимый М.А. Исдлович оправдан). Были схвачены и казнены руководители Феодосийского (28 человек во главе с И.А. Назукиным), Керченского (Р.В. Шмидт, И.Д. Громозда и другие — всего 4 человека), прочих большевистских комитетов. В марте арестовали членов Мусульманского бюро при Крымском областкоме РКП(б) — это: Амет Мамут-оглу (Рефатов), Асан Изет-оглу, Сеит Амет Баталов, Мухамет-джан Урманов, Казамзы Сакаев, Асан Сакаев, Мурат Рашид Асанов, Сеит Ислям Сеит Апаз-оглу, Мустафа Баличиев, Н.М. Ярко-Аптекман, Ислям Умеров, Е.Я. Жигалина. Бюро имело «своей целью, — как гласил приказ по добровольческому корпусу от 13 апреля, — путем вооруженного восстания против власти и войск вооруженных сил Юга России, изменение установленного на территории Крымского полуострова государственного строя…» [28]. Ходатайство В.А. Оболенского не возымело последствий для обвиняемых. Шестеро из шестнадцати членов бюро были в апреле приговорены к расстрелу.
    Жертвой, как и в предшествовавшем году, мог стать любой. В ночь с 6 на 7 января в Севастополе был убит гласный думы, правый эсер И.Е. Марков, известный и как убежденнейший противник большевизма, и как человек, спасший жизнь нескольким офицерам и генералу Мочульскому в дни красного террора [29]. В январе был предан суду начальник севастопольского сухопутного контрразведывательного управления С.И. Руцинский. Он обвинялся в том, что служил в Красной Армии, а затем стал большевистским агентом в контрразведке, подделав документы на имя полковника русской армии. Несмотря на столь жуткие обвинения, после 6-часового разбирательства Руцинский был оправдан [30].
    И вдруг в водовороте военных неудач, разочарований и озлобления, полного нравственного падения верхов и разгула насилия над населением, 22 февраля вспыхивает так называемый бунт капитана Орлова.
    Н.И. Орлов, командир 1-го добровольческого полка (см. с. 177; прим. 116, с. 199), получил известность еще до 1920 года, яростно выступая против злоупотреблений начальства (возможно, в этом сказывался и своеобразный комплекс неполноценности, проистекавший из «всего лишь» капитанского звания). Храбрец, имевший 10 ранений, однако, согласно Слащеву, «неудачник, за время войны не подвинувшийся выше капитана, но со страшным самолюбием и самомнением»[31].     А также, добавим, — наивностью и простодушием, что очень заметно по его многочисленным воззваниям. Орловым, как нам представляется, владели еще два сливающиеся воедино чувства: справедливости и сохранения в чистоте риз белого движения.
    В конце декабря Слащев посылает близкого ему герцога С.Г. Лейхтенбергского, князя Романовского, члена семьи царствующего дома, в Симферополь для «заведывания корпусным тылом и формированиями»[32]. Здесь герцог знакомится с Орловым. Капитан начинает сбивать из отирающихся в тылу вояк Крымский (Симферопольский) полк добровольцев. Слащев благоволит к Орлову, помогает, чем может, и к концу января полк налицо и насчитывает уже 1500 человек.
    Что было неизвестно генералу — Орлов вел переговоры (с информационной целью, пишет знаток событий [33]) с большевиками. Обе стороны стремились прощупать друг друга. Капитан, демонстрируя политическую безграмотность, дает себе загадочную характеристику: он правее левых эсеров, но левее правых эсеров. В Симферополе уже открыто поговаривают о захвате власти, но, как ни странно, до Слащева эти разговоры не доходят. Большевикам нужно от Орлова пока одно: освободить политзаключенных (в симферопольской тюрьме их более ста).
    22 января Орлов получает от Слащева приказ: выступить на фронт. Вместо этого он, распропагандировав часть полка, действуя, якобы, от имени Слащева, без сопротивления захватывает Симферополь. Располагавшиеся в городе запасные части и немецко-татарский отряд лейтенанта Гомейера, формировавшийся параллельно с орловским, объявляют нейтралитет.
    Орлов арестовал губернатора Татищева, коменданта Субботина, должностных лиц, известных своими злоупотреблениями, начальника штаба войск Новороссии, полковника В.В. Чернавина, начальника гражданской части при Шиллинге Брянского. Политзаключенных он, однако, не освободил, и большевики к Орлову охладели.
    Того же числа в срочном порядке было назначено частное совещание гласных Симферопольской городской думы для обсуждения создавшегося положения. На совещание явился некий офицер от Орлова и «сказал, что никакого переворота не произошло и что сегодняшний день является лишь результатом той спекуляции и разрухи, которая наблюдается в тылу. Не преследуя никаких других целей, участники движения считают необходимым обратить внимание людей, стоящих во главе, на то, что надо избавить большинство от эксплуататоров и грабителей. Этим путем они не играют на руку большевикам, а, наоборот, хотят облегчить положение товарищей на фронте. Отдельные представители Добровольческой Армии своим отношением к населению в тылу вызывают недовольство и местные восстания зеленых. Надо оздоровить тыл, чтобы сдержать натиск большевиков (выделено нами. — Авт.). О переменах гражданской власти не думали, так как вся мысль направлена на условия военной среды. (…) — Генералу Слащеву они подчиняются и донесли о всем происходящем. Приказ Слащева о высылке на фронт обмундирования не исполняется, и солдаты мерзнут и болеют, почему и решено исполнить это распоряжение и снабдить фронт необходимыми вещами. Согласно последним сведениям генерал Слащев вошел с капитаном Орловым в соглашение»[34].
Собственно, в этих словах и заключена программа Орлова. Более кратко ее можно представить так: «Генералы нас предают красным, они не способны спасти положение. Долой их. Станем вместо них и поведем борьбу»[35]. Таким образом, это был своеобразный бунт младшего офицерства против комсостава, сочтенного разложившимся и недееспособным. (Особенную ненависть вызывали фигуры Май-Маевского и Шиллинга).
    Кто окружал Орлова и на кого он опирался? Были в его отряде и «легальные дезертиры», и лица темные, авантюрного склада, и, видимо, просто алкавшие справедливости. Об иных, кроме Орлова, вожаках движения литература почти умалчивает. Мы выделим поручика Динцера — «идеолога Орловского движения», как сформулирует позже Симферопольская прокуратура, решительного поручика Серебрякова, настаивавшего на расстреле арестованных [36], как бы заместителя Орлова Дубинина, расстрелянного Слащевым. Есть сведения, что орловцы встретили благосклонный прием у татар горных деревень.
    Свой штаб «начальник гарнизона г. Симферополя» Орлов разместил в Европейской гостинице. Отсюда он рассылает свои многочисленные воззвания, отпечатанные типографским способом [37]. Среди них оказалось одно явно большевистского, антислащевского содержания, вряд ли вышедшее из-под пера орловцев, тем более что они сразу от него отмежевались. Скорее всего, это был остроумный ход большевиков-подпольщиков, да и бумага, на котором отпечатано воззвание, отличалась от других цветом.
    В этих документах встречаются и призывы социально-политического толка. Например: «Молодые офицеры, глубоко любящие свою Родину, решили призвать всех к порядку! Все для фронта и для успеха борьбы с коммунистами, а для этого нужен крепкий тыл. Крестьяне и рабочие должны получить немедленно землю и хлеб! (…) Необходимы гарантии законности действий граждан от произвола чрезвычаек (и) контрразведок»[38]. Лозунг «Земля — крестьянам, хлеб — рабочим!» становится «ходовым» в орловском движении.
    Читая эти листовки, вряд ли назовешь Орлова авантюристом, как повелось с легкой руки Врангеля [39] и других. Он знал, что делал. Недаром Слащев констатировал: «Орловщина была серьезным движением, с которым пришлось очень и очень считаться. Одесская эвакуация Шиллинга дала ей твердую почву»[40]. Орлову многие — иные и открыто, как в Севастополе, — сочувствовали в армии. К нему с явной симпатией относилось население, вначале (не имея никакой информации) гадавшее, кто же он: большевик, махновец, сторонник Врангеля? «Сведения о политическом настроении города Евпатории», социологическая, как бы мы сказали сейчас, сводка, составленная командиром городской стражи полковником Бертгольдтом, фиксирует:
    «…Для большинства Орлов — безусловно — честный парень, но «чересчур горячая голова»; для некоторых, правда, немногих — «опьяненный властью авантюрист и фантазер», который не побрезгует ролью «Добровольческого Махно»… (…) В широких кругах населения гор. Евпатории к капитану Орлову относятся, безусловно, сочувственно; в частности, рабочие круги считают движение, возглавляемое капитаном Орловым, глубоко-демократичным… Преобладающее мнение таково, что только будущее покажет, был ли переворот капитана Орлова «авантюрой» или последней вспышкой угасающего патриотизма русского офицерства»[41]. И если бы не Слащев, со всем своим громадным (пусть и негативным) авторитетом для крымского общества, силой влияния — для армии, и решительностью, — еще неизвестно, как повернулось бы дело…
    А Слащев, на чье содействие так рассчитывал Орлов, по-прежнему действовал, руководствуясь принципом: надежный тыл — опора фронта. Он задержал у себя посланца Орлова герцога Лейхтенбергского и отбил 24 января телеграмму: «Приказываю всем должностным лицам и прочим гражданам России в случае обнаружения в их районе предателя Орлова или его присных доставить их ко мне живыми или мертвыми. Заранее объявляю, что расстреляю всех действующих с Орловым»[42].
    Слащев не стал выдвигать против Орлова крупных сил, опасаясь оголить фронт. Он отправился в Симферополь сам. Из Севастополя двинулись два бронепоезда (один офицерский, во главе с Май-Маевским). Орлов, освободив арестованных им, ушел 24-го из Симферополя на юг с отрядом в 150 человек[43] и кассой местного банка в 2 миллиона рублей (впоследствии та же участь постигнет казначейства Ялты и Алушты). Большинство оставило его, узнав о позиции Слащева. Был арестован брат капитана, поручик Орлов, делопроизводитель его штаба. Признав свое бессилие, 7 февраля ушел в отставку Субботин. Его сменил генерал А.Ф. Турбин.
    Орлов, между тем, подошел к Ялте. Самодур М.Л. Покровский пытался организовать «сопротивление». Всех подряд, вплоть до гимназистов, ловили на улицах, вооружали, чем попало, и загоняли в окопы. Разумеется, что это воинство без единого выстрела пропустило Орлова в город [44]. Прибывшая на транспорте «Колхида» тыловая команда отнеслась к Орлову дружески, мало того, потом распространяла в Севастополе его листовки. Кое-кого Орлов арестовал, в том числе случившегося в Ялте английского полковника и самого Покровского, но вскоре отпустил, правда, пригрозив перед этим Покровскому повешением [45].
    Наконец, появился приказ Главнокомандующего с требованием Орлову немедленно отправиться на фронт, дабы загладить свою вину. В то же время, косвенно признавая известную правоту его поступка, Деникин приказал назначить комиссию для расследования причин, вызвавших смуту [46].
    При посредничестве эсера Баткина Орлов 10 февраля сдался и с нерасформированным своим отрядом отбыл на фронт.
    18 февраля в Симферополе «I Добровольческий полк под командой кап. Орлова участвовал в торжественном параде. Парад принимал ген. Слащев, оставшийся весьма довольным состоянием части и сказавший Орлову: «Не буду вас долго задерживать. Для вас у меня только два слова, которые, я знаю, вам дороже всего: «родина и дисциплина»[47].
3 марта Орлов показал, насколько ему дорога дисциплина. Он снял отряд в 500 человек с фронта и повел его на Симферополь. Для Слащева это было уже слишком. Он отправил в погоню полк 9-й Кавказской дивизии (400 шашек) с 8 орудиями и 100 шашками конвоя, двумя бронепоездами, летчиками для разведки и собственный поезд [48]. Орловцы были рассеяны. Из взятых в плен 16 человек по приказу Слащева расстреляли (во главе с князем Бебутовым). Сам капитан и 20-30 человек сумели спастись и бежали в горы.
    Отряд Орлова оказался теперь «зеленым» и действовал весь врангелевский период, базируясь у Козьмо-Демьяновского монастыря. Время от времени Орлов наезжал в Симферополь, где таилась его агентура [49]. После взятия Крыма советскими войсками он явился в особый отдел фронта и предложил свои услуги по борьбе с бандитизмом. Его просьба была удовлетворена. Однако поступил донос от симферопольских большевиков, и Орлов в декабре 1920 года был расстрелян.
    Наделавшая столько шума орловская «эпопея» стала одним из признаков загнивания добровольческого движения. Аналогов орловского феномена в истории гражданской войны мы не знаем. Разве что в наше время выступление младших против старших в армии стало явлением заурядным, особенно в странах «третьего мира».
    «Орловщина», о чем историки не писали, имела свое ответвление, связанное с именем крестьянина Афанасия Васильевича Петляка.
    Судя по выводам следствия, которое, кстати, производил председатель комиссии по расследованию выступления Орлова генерал-майор Николаев, крестьянин Евпаторийского уезда А. В. Петляк «показал, что он состоит в отряде капитана Орлова, поручившего ему вербовать в Евпаторийском уезде добровольцев и дезертиров для борьбы с большевиками, что с этой целью он, Петляк, ездил по деревням и селам, призывая записываться в его отряд»[50]. Насколько реален тесный контакт кадрового офицера Орлова с крестьянином Петляком, судить мы не можем, но вероятность его допускаем, тем более, что в некоторых из своих воззваний орловцы выдвигали крестьянский вопрос.
    Петляк выступал перед населением уезда в качестве предводителя «Второго отряда народной армии (Выделено нами. Сам Орлов при этом именовался Начальником добровольческих отрядов Крыма. — Авт.) движения Орлова». Ему удалось собрать только 25 человек.
    Сохранились отпечатанные типографским способом листовки Петляка. Самая лапидарная из них названа «Программой»:
«1) Да здравствует Всероссийское Учредительное Собрание и окончание кровопролития.
2) Каждый хозяин плодов своего труда.
3) Земля трудовому народу и государству.
4) Борьба с врагом-грабителем.
Итак борьба с грабителем, а всем остальным простираем широкие объятия.
А.В. Петляк»[51].
    Вычленим главные идеи: протест против гражданской войны, призыв к народовластию, государство на трудовых принципах, ненависть ко всевозможным реквизиторам плодов чужого труда и борьба с ними. Ключевой термин «враг-грабитель», как видно из другого документа Петляка, подразумевал и «комиссаров», и белогвардейцев (но не всех, а именно грабителей): «…Назовем одного врага — грабителем, потому, что какие у него идеи не были бы, а раз он грабит и проповедует грабеж, то есть он враг честного народа. Потому что грабеж и разгром не приносит никому пользы и так, кто-бы он не был, правый или левый, нам все равно, пощады не будет»[52].
    Для нас особенно важно в движении Петляка, каким бы мизерным по масштабам оно ни казалось, именно это отчетливое проявление психологии крестьянина-труженика, чуждого как призывам типа «грабь награбленное», так и грабежу мирного по самой сути своей человека со стороны власть и силу имущих по «праву» привилегий.
    Сильно звучит и столь наивная, казалось бы, в огне гражданской войны, где «брода нет», апелляция к заветам Спасителя, антагонистичная воинственным призывам иных иерархов типа епископа Вениамина или отца Востокова: «Оправдаем слова Христа, который сказал «Настанет время, когда я прийду к Вам, вселюсь в вас и буду вашим Богом и Вы моим народом», т. е. настанет час, когда народ сознает правду и сольется в одно и выберет себе Народное, т. е. Учредительное Собрание, которое будет править по воле народа»[53].
    И не следует удивляться тому, что «Петляк сочувствием не пользовался (хотя это резюме делается противной стороной, возможно, в реальности было иначе. — Авт.) и жители относились к нему недоверчиво, почему в состав отряда к нему добровольно не шли, а он пополнял свой отряд разоруженными воинскими чинами команд этапных Комендантов и чинов Стражи, увлекаемых с собой под угрозой…» [54]. Ибо Петляк столкнулся с тем самым менталитетом крымского крестьянина, к тому же замордованного добровольцами, глашатаем которого он же и выступал! Крестьянина, желающего только мирно и спокойно трудиться на своей земле. Петляк видел идеал в ненасильственном мире, этаком большом всенародном «общино-государстве», но достичь его пытался насилием.
    Тем не менее, никаких вооруженных нападений за петляковцами не числилось. И все же 22 февраля для ликвидации отряда Петляка была отряжена конная команда под началом поручика Ракова в составе двух младших офицеров, 34 всадников и двух пулеметов с приданными четырьмя офицерами и двумя вольноопределяющими. 24 февраля деревня Бараган, где расположились петляковцы, была окружена и 22(21) человека схвачено. Самого Петляка и его соратника Грекова определили в симферопольскую тюрьму, где и велось дознание. Его результаты нам неведомы. Судя по тому, что имя Петляка далее нигде не встречается, они однозначны.
    Смена Субботина Турбиным на посту командующего крепостью и войсками походила вначале, как будто, на потепление и породила большие надежды. Генерал Турбин выступил с заявлением о необходимости связи властей с общественностью и приступил к осмотру тюрем, которые произвели на него, по его же словам, ужасное впечатление. Из 327 узников севастопольской тюрьмы более 30 было освобождено, улучшены питание и условия содержания. 5 февраля на свободу вышел Н.Л. Канторович, 14-го — В.А. Могилевский. Прокатилась волна отставок, были заменены некоторые одиозные в глазах крымчан чиновные фигуры. И сразу же, как бы в преддверии весны, запахло в воздухе мечтами о гражданском правлении.
    «Ген. Турбин не убоялся мужественно заявить, что политика прежней власти по отношению к городскому самоуправлению была недопустима. Прекрасно. Но пусть же новая власть не ограничится порицанием прежней власти, а покажет на деле, что голос представителей населения отныне для нее не звук пустой… — призывал известный в Крыму публицист. — Только фактическое проведение в жизнь свободы собраний и неприкосновенности личности даст обществу и его представителям возможность перестать чувствовать себя, как в осажденном лагере»[55].
    Один из социал-демократических лидеров, товарищ городского головы Севастополя И.С. Пивоваров призвал через прессу отменить цензуру, прекратить материальное и моральное поощрение реакционной печати, покончить с арестами «по подозрению в большевизме», по доносам, по мотивам сведения личных счетов, с преследованием рабочих организаций [56]. Все вдруг заговорили о выборах в законодательную комиссию, не только о политических, но и социальных реформах, ибо отсутствием последних, как справедливо отмечал Канторович, убиваются гарантии окончания гражданской войны.
    Но ведь гражданское правление как будто существовало — в лице Южнорусского правительства, — и положение о законодательной комиссии оно разработало. Однако практика Южнорусской власти была подвергнута крымской общественностью беспощадной критике: власть недемократична если, во-первых; представителей Крыма там нет, во-вторых; рабочие устранены от выборов — и т. д. [57] Тем не менее, никакие «самостийные» варианты в духе Сулькевича не обсуждались. «Так как Таврический полуостров является ныне составной частью южной полосы России… возможность повторения здесь экспериментов с организацией самостоятельного «государственного образования» совершенно отпала…». [58]
    Меж тем, отсутствие каких-либо надежд на Южнорусскую власть командование ВСЮР блестяще оправдало. 11 марта правительство прибыло в Севастополь. А 17 марта было распущено, после чего большинству его членов ничего не оставалось, как эмигрировать в Константинополь, что они и сделали.
    Главнокомандующий был, как всегда, безапелляционен:
«I. В виду того, что территория, занятая вооруженными силами юга России сократилась, признаю необходимым временно изменить и упростить организацию гражданского управления (создание правительства тоже мотивировалось «упрощением». Маоисты говорили иначе: «упорядочение». — Авт.)
1) Совет министров упразднить;
2) поручить М.В. Бернацкому организовать упрощенное и сокращенное численно деловое учреждение…
3) Местную власть Крыма преобразовать, привлекши к участию в ней избранных представителей местной области.
II. Общее направление внешней и внутренней политики остается незыблемым…». [59]

    Теперь о пресловутых выборах в законодательную комиссию. 17 февраля на заседании Севастопольской и Балаклавской дум выяснилось, что социалистический блок отказывается, а демократический — воздерживается от участия в выборах. Поэтому большинством голосов думы решают: отказ.
    Того же числа состоялось собрание городских дум Симферополя и Бахчисарая, избравшее в законодательную комиссию В.А. Оболенского и П.С. Бобровского. Здесь оптимизма было поболее, поэтому выработали своеобразный наказ чаемому законодательному собранию: 1) найти «приемлемые для демократии… пути к прекращению гражданской войны… в конец разорившей Россию и питающей все худшие элементы населения»; 2) источником власти должна быть не диктатура, а «воля народа»; 3) «управлению должно быть чуждо чувство мести к инакомыслящим, отсюда признание необходимости политической амнистии»; 4) местное самоуправление на базе законодательства Временного правительства; 5) «восстановление народного хозяйства», невозможное без передачи земли трудовому крестьянству; 6) благоприятное решение вопроса о рабочих и интеллигенции, «гибель которой равносильна гибели культуры»; 7) «немедленное введение в Крыму автономного устройства» (выделено нами. — Авт.); 8) национально-персональная автономия (то есть самоидентификация и культурное обустройство всех народов Крыма. — Авт.) [60].
    Это, без сомнения, один из лучших политических программных документов, когда-либо (не только в период гражданской войны) появлявшихся в пределах Крыма. Но реальная история, увы, предпочла не прямую дорогую, а обочины, ухабы и рвы.
    Крымские татары. К описываемому времени в мусульманской среде определилось два течения: сепаратисты и автономисты («Миллет», сторонники федеративной связи с Россией). В целом же татарский актив склонялся к отказу от участия в общих выборах, требуя созыва татарского национального парламента [61].
    Несмотря на такую разноголосицу, было оформлено губернское избирательное собрание: В.С. Елпатьевский, Д.Г. Аметов, А.В. Фосс, М. Хайрутдинов, А.И. Кузнецов, Головко.
    И все закончилось фарсом: оказалось, что там, где выборы состоялись, — они прошли по недоразумению, поскольку избирательный закон еще не был утвержден — в Крым попал только его проект. По ходу заметим, что отсутствие достоверной информации, связи и личных контактов — еще один признак гражданской войны. Достаточно напомнить, что губернские собрания всех видов частенько проходили без той или иной делегации. Мотивировка: нет транспорта.

    «Оттепель», как и следовало ожидать, длилась считанные дни. 18 февраля грянул гром.
    По прямому приказу генерала Слащева и по обвинению в стремлении к захвату власти в Севастополе были арестованы: городской голова, с.-д. В.А. Могилевский, предКрымпрофа и севастопольского совета профсоюзов с.-д. Н.Л. Канторович, товарищ городского головы с.-р. И.С. Пивоваров, гласный думы с.-д. А.В. Некрасов, товарищ председателя союза торгово-промышленных служащих М.А. Пескин. Арестованные были увезены в самое страшное место Крыма — Джанкой. «Либерал» Турбин лицемерно заявил, что имеются, дескать, доказательства деятельности большевистского характера данных лиц и выпадов их против Добрармии [62].
    Спустя несколько часов, Слащев милостиво согласился «простить виновных» при условиях: первое, сохранения спокойствия в городе до 1 марта и, второе, предоставления текстов речей в думе для предварительного просмотра (!). Что и было сделано 19-го числа.
    Слащев (равно как губернатор и вице-губернатор) счел для себя возможным, при всей нелюбви к тыловой «мерзости», участвовать в работе Краевого общественного съезда 20 февраля. На речи о необходимости амнистии, установления контроля общественности над действиями администрации, воссоздании органов самоуправления в прежнем составе, разрешении земельного вопроса и пр. он ответил в обычной своей манере, что «желает соглашения с общественностью, но находит, что в настоящее время не может быть гласности и появления в печати сведений, которые волновали бы фронт. При современных условиях власть в Крыму должна быть единая (то есть диктатура. — Авт.) и только при отдалении фронта может быть организована общественная власть». И, в качестве популистского довеска: я послал телеграмму Деникину, «что урожай должен быть предоставлен тому, кто обрабатывает землю». Карательный отряд переводится из тыла на фронт. Идет расследование злоупотреблений [63].
    Прошло несколько дней — ситуация вновь обострилась. Сначала — перестрелка между подпольщиками из штаба севастопольских коммунистов и контрразведчиками в ночь на 19 февраля. Подпольщики сумели уйти, а 36 рабочих были схвачены. Из первых десяти арестованных трое были приговорены военно-полевым судом к смертной казни, двое — к 10 годам каторги и пятеро оправданы. Турбин не утвердил приговор и прервал эту «канитель», увез всю десятку в Джанкой, присовокупив к ним еще четырех, и там расстрелял [64].
    Ответ Слащева профсоюзам отдает цинизмом: «К несчастью, вы послали телеграмму мне 13 сего марта, указанные в вашей телеграмме лица расстреляны по приговору военно-полевого суда, утвержденного мною, в ночь с 11 на 12 марта. Требую от вас в будущем, если вы имеете какие-нибудь данные для заступничества, обращаться ко мне своевременно, а в данном случае вы совершили преступление. (Выделено нами. — Авт.)
    И в тот же день, в ответ на статьи эсеровской газеты «Юг» — «Вторжение в судебную сферу», «Дело десяти», «Вмешательство рабочих», «Генералу Слащеву», которые Слащев читал, и которые ясно давали понять, каково мнение рабочих, генерал с удовлетворением телеграфирует: «Утвердил приговор о расстреле предателей»[65].
    Для объективности дадим слово самому Слащеву, считая, что он кривит душой.
    «Арестовано было 14 «главарей» и им предъявлено обвинение в заговоре против «государственной» власти, улики все были налицо: «главари» захвачены были при помощи провокатора в указанный момент с поличным (но ежели так — они в любом случае подлежали расстрелу, зачем же тогда заступничество профсоюзов? — Авт.). (…) Начальник контрразведки волновался: рушится, с освобождением последних, не только вся агентурная сеть, но и выступление (то есть восстание. — Авт.) состоится. (…) Следует отметить, что ни одна рабочая организация как это делалось раньше, не обратилась с заступничеством за приговоренных. Единственно, кто это сделал, и то после казни, — это Мельников, «премьер-министр» Деникина…». [66]
    Несмотря на жестокие меры, в Крыму не спокойно. 26 февраля начинается забастовка на Севморзаводе с требованием 100%-ной надбавки к зарплате. В ответ 4 марта завод был закрыт «на неопределенное время», затем закрыт и порт; 36 человек арестовано. 10 марта как будто достигли компромисса (прибавка в 75%), и 11-го завод возобновил работу.
Но тут происходит «расстрел десяти» (четырнадцати), возмутивший рабочий Крым. 12 марта вспыхнула очередная забастовка, на сей раз — протеста. 14 марта она стала всеобщей и перекинулась на другие города Крыма.
    Политические требования смешивались с экономическими: от освобождения арестованных до выплаты задержанной с января зарплаты служащим Евпатории. Слащев объявил 14 марта осадное положение по всему Крыму, применив все средства, чтобы подавить забастовку.
    Из «Обращения рабочих завода и порта» генералу Слащеву: «(…) Рабочие портового завода понимают этот чудовищный акт (расстрел. — Авт.), как вызов рабочему классу. Принимая этот вызов, рабочие заявляют, что они никогда с подобным актом, как и с чрезвычайками, примириться не могут и будут вести с ними самую решительную борьбу.
    Кроме того, рабочие заявляют: может быть Крыму будет суждено вновь пережить ужас чрезвычаек (мы еще вспомним эти слова. — Авт.), и тогда у нас, рабочих, до сих пор успешно боровшихся с чрезвычайками в Севастополе, будет выбита из рук, действиями нынешних властей, возможность спасти жизнь многих.
    И пусть это будет на совести тех, кто творит сейчас произвол и главным образом на вашей совести, генерал»[67].
    Рабочие прекрасно понимали то, чего не понимал Слащев и ему подобные: если красный террор порождает белый, то белый, в свою очередь, с неменьшим «успехом» порождает красный. Круг замыкается.
    Тем временем «наверху» с появлением П.Н. Врангеля развернулась ожесточенная борьба за власть. Барон стремился свалить Шиллинга (вплоть до ареста), чье имя стало в армии пугалом, но за которым стоял Главнокомандующий, и готовил атаку на самого Деникина. Он сумел обеспечить себе поддержку влиятельных общественных деятелей во главе с сенатором и будущим начальником управления Г.В. Глинкой и духовенства, пастырем которого был чрезвычайно активный, хотя и несколько эксцентричный епископ Севастопольский Вениамин (Федченков).
    8 февраля Деникин отдал приказ коменданту Севастопольской крепости об увольнении со службы Лукомского, Врангеля и Шатилова, а также командующего флотом вице-адмирала Д.В. Ненюкова и его начштаба В.В. Бубнова. Попытка Деникина заменить Шиллинга Покровским, имевшим самую скверную репутацию и подтверждавшим ее на каждом шагу, вызвала на сей раз бурную ответную реакцию Слащева, заявившего, что если подобное произойдет, он немедленно оставит свой пост. Лишиться Слащева Деникин не мог, поэтому назначение Покровского не состоялось.
    В конце февраля Врангель покинул Севастополь и обосновался в стенах посольства в Константинополе, написав и размножив перед этим обширный «памфлет» с изобличениями Деникина[68] и обрисовкой собственного впечатляющего портрета, портрета человека, всегда принимавшего правильные решения.
    13-14 марта агония ВСЮР завершилась новороссийским исходом. «Рухнуло государственное образование юга, и осколки его, разбросанные далеко, катились от Каспия до Черного моря, увлекая людские волны»[69].
    В шоковое состояние повергла командование белых нота Великобритании от 2 апреля 1920 года. «…Продолжение гражданской войны в России, — говорилось в ноте, — представляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем положении Европы». Предлагалось начать переговоры с Советской Россией, имея в виду добиться амнистии личному составу Добровольческой армии. Инициативу готова была взять на себя британская сторона. В случае если генерал Деникин продолжит «явно безнадежную борьбу», «Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь, какого бы то ни было характера, генералу Деникину»[70]. Врангель ознакомился с содержанием ноты ранее других руководителей, во всяком случае, к 21 марта оно ему было известно.
    А на 21-е Главнокомандующий назначил прибытие в Севастополь для проведения военного совета всего командного состава ВСЮР [71].
    Утром 22 марта Врангель был в Севастополе. Выяснилось, что под предлогом недопущения прецедента выборного начала в управлении войсками собравшиеся настаивают на назначении Главнокомандующим своего преемника. Последний против и стоит на своем твердо. Слащев и представители Крымского корпуса, под предлогом военной надобности, убыли на позиции.
    Совет начал работу днем 22 марта. Председательствовал А. М. Драгомиров. Врангель, пребывая в глубоко пессимистическом настроении и совершенно не веря в успех борьбы, как признается он сам в мемуарах, покинул совет и отправился за утешением к Вениамину [72]. Тем временем совет единогласно высказался за Врангеля как преемника Главнокомандующего.
    Венцом совещания стали два документа. Приводим их.
«1
Генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим вооруженными силами Юга России.
2
Всем шедшим честно со мною в тяжкой борьбе — низкий поклон.
Господи, дай победу армии и спаси Россию.
Генерал Деникин»[73].
«Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с ней чашу унижения. Черпая силы в поддержке моих старых соратников, я соглашаюсь принять должность Главнокомандующего.
Генерал-лейтенант Барон П. Врангель
22-го марта 1920 года»[74].
    История добровольчества оборвалась на трагической ноте.

ДАЛЬШЕ

Read More
07 Июл
0

Крым в ХХ веке. «Без победителей». К 75-летию окончания Гражданской войны.

КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава IV. Год 1920

Врангель и его реформы. Конец «Белого дела»[1]
Барон Врангель    Все смешалось в Крыму в разгар весны. На полуостров с Северного Кавказа хлынули остатки деникинских войск. К местному населению, беженцам, тыловым службам прибавилось 25 тысяч добровольцев, 10 тысяч донцов и кубанцев, и число их росло. «Состояние войск, прибывших в Крым из Новороссии, — вспоминает Я. А. Слащев, — было поистине ужасно: это была не армия, а банда. Орудия и обозы были брошены. Ружья и часть пулеметов сохранил еще Добровольческий корпус, в который была сведена Добровольческая армия, под командованием Кутепова[2]. Донцы и кубанцы в большинстве и этого не имели»[3].
    Не хватало всего. Обмундирование, оружие и боеприпасы, лошади были оставлены противнику. Угля не было. Бензина не было. Хлеба — могло не остаться в самом скором времени. Несытые и расхристанные орды военных грабили население, всячески над ним издеваясь. Иные офицеры, сколотив банды, становились на дорожку профессиональной преступности. Психологию войск можно обозначить словами: апатия, временами перерастающая во взвинченность, и наоборот, отсутствие малейшего намека на дисциплину, ненависть к начальству. «Пьянство, самоуправство, грабежи и даже убийства стали обычным явлением в местах стоянок большинства частей»[4]. Финал добровольчества был страшен и отвратителен одновременно.
    Вконец разложившиеся контрразведчики, осваговцы и тому подобные, предельно избалованные безнаказанностью типы нашли себе кумиров в лице псевдогенералов Покровского, Боровского — хорошо нам знакомых, а также начальника штаба генерала К.К. Мамонтова генерала Постовского. В конце концов, П.Н. Врангель выдворил всех троих за границу.
          Работа по наведению порядка предстояла огромная. Врангель взялся за нее с решимостью, энергией, знанием дела. И начал он с самого себя.
     Барон работал по 10-12 (услужливые газеты писали — 18) часов в сутки, требуя того же от подчиненных, с семи утра до полуночи. В восемь открывался прием — начштаба, комфлотом, начальника военного управления, просителей и прочих. С часу до двух — обед, с двух до пяти — опять доклады, вечером — опять приемы, работа за столом, изредка — прогулки, часто посещения воинских частей, лазаретов. Постоянно — выезды на фронт, непосредственное управление войсками.
     Газеты льстиво, но вообще-то отражая истинное положение дел, сообщали: «Ген. Врангель вникает в самую суть самых мелких вопросов, если они связаны с государственностью.
     Обладая огромной энергией, являясь образованнейшим и культурнейшим человеком, ген. Врангель сам пишет и составляет проекты важнейших государственных актов, поправляет и дополняет присланные проекты»[5].
     Врангель совмещает посты Главнокомандующего и Правителя, то есть военную и гражданскую власти. После соглашения с казачьими атаманами его полный титул — Главнокомандующий Русской армией и Правитель Юга России.
     Эвакуированные в Ялту сенаторы и местные правые подали Врангелю записку, суть которой сводилась к тому, что «другого устройства власти, кроме военной диктатуры, при настоящих условиях мы не можем принять — иначе это было бы сознательно идти на окончательную гибель того святого дела, во главе которого вы стоите». («Само собой подразумевавшаяся диктатура выдвигалась не как временное необходимое зло, а как универсальное средство для спасения Родины», — комментирует В.А. Оболенский). При диктаторе предполагался Совет из пяти начальников управления [6] — нечто типа деникинского Особого совещания, но не столь громоздкое.
     Врангель, однако, и без подсказок, сразу открыто провозгласил себя диктатором, то есть вождем, не обремененным законодательством и обладающим неограниченными полномочиями, и никогда не скрывал своей антипатии к демократической форме правления.
     Приказ от 29 марта гласил: «Правитель и Главнокомандующий вооруженных сил на Юге России обнимает всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений»[7]. И Врангель не просто провозглашает, он теоретически обосновывает диктатуру: «…В осажденной крепости должна быть единая власть — военная»[8].
     Связь с общественностью Ставка (или Главная квартира) осуществлялась через начальника штаба. Сначала это был П.С. Махров, которого считали слишком левым, «эсерствующим». В середине июня Врангель назначил генерала Махрова военным представителем в Польше, заменив его другом и сподвижником П.Н. Шатиловым[9]. Контакты с общественными кругами носили большей частью приказной или запретительный характер.
     «Идейное руководство» сосредоточилось в руках полковника Симинского (Семинского), начальника контрразведки Главной квартиры, связь с прессой была возложена на полковника Мариюшкина. Коменданта крепости Турбина Врангель снял с должности, поставив на его место генерал-лейтенанта П.К. Писарева, а когда тот понадобился на фронте, — комендантом стал генерал Н.Н. Стогов.
     Врангель давал уничтожающие характеристики людям «кадетского» склада, окружавшим А. И. Деникина: «были неспособны к творческой работе», «люди слов, а не дела»[10] и т. п. Мало кто из прежней администрации остался наверху, разве что М.В. Бернацкий. Почвой, из которой Врангель черпал силы и где искал сотрудников-сомышленников, были правые, внешне консервативные, жесткие, однако способные к учету меняющейся реальности, принятию и выполнению определенных решений круги.
     Врангель не терпел ни левых, ни крайне правых, открытых реакционеров. Первые его отталкивали словоблудием и перманентной критикой, «зубры» — неумением извлекать уроки, приспосабливаться к действительности и, в то же время, изменять ее в направлении созревших тенденций.
     Самого Врангеля-политика можно квалифицировать как консервативного оппортуниста[11], прагматика, реформатора столыпинского типа. Его взгляды оттачивались в беседах с близкими по менталитету людьми: П.Н. Шатиловым, А.В. Кривошеиным, П.Б. Струве, в анализе причин поражения Деникина и Колчака. Но Врангель не раз повторял, что готов работать с кем угодно, хоть с социалистами, лишь бы они делали дело. Ему недаром приписывали фразу: «хоть с чертом, но против большевиков».
     Собственная биография, привычный круг общения диктовали Врангелю монархические пристрастия, да и психологический строй у него был соответствующий. Однако Врангель умел подчинить личное интересам целого, как он их понимал. «Мои личные вкусы не имеют никакого значения»[12], — говорил он, сознавая себя не частным, а «государственным лицом», понимающим, что возродить в России монархию немыслимо[13].
     Формируя администрацию, Врангель постоянно сталкивался с кадровой, как бы мы сказали, проблемой: эмиграция не верила в прочность его режима. Страшновато было покидать теплое, уже освоенное место и отправляться в крымскую неизвестность, откуда можно было и не вернуться — на это решился А.В. Кривошеин. Призывы к патриотизму уже не помогали. Так что, возможно, не все высшие врангелевские чиновники были адекватны своим должностям.
     Гражданское управление представлял первоначально Совет начальников управлений при Главнокомандующем (Правителе). В него вошли: Управление внутренних дел, объединявшие ведомства собственно внутренних дел, земледелия, торговли и путей сообщения (таврический губернатор Д.П. Перлик, которого сменил в двадцатых числах мая, бывший во времена командования Врангелем Добровольческой армией его помощником по гражданской части, С.Д. Тверской; пост вице-губернатора занял А.А. Лодыженский); финансов (М.В. Бернацкий); иностранных дел — внешних сношений (П.Б. Струве [14]); юстиции (Н.Н. Таганцев), военное (генерал-лейтенант В.Е. Вязьмитинов). Струве большую часть времени пребывал за границей, и его обязанности на месте исполнял Г.Н. Трубецкой. По прошествии некоторого времени на место начальника выделенного Управления торговли и промышленности был назначен единственный «местный» в Совете — В.С. Налбандов. Кстати, левее его (октябриста) около Врангеля не было никого.
     В связи с намеченной аграрной реформой возникло отдельное Управление землеустройства во главе с сенатором Г.В. Глинкой.
     Должность государственного контролера получил бывший член Государственной думы Н.В. Савич. Оба отличались устойчиво правыми взглядами.
     20 мая, после настойчивых уговоров Врангеля, в Севастополь прибыл А.В. Кривошеин[15], который хотел вначале осмотреться, разобраться в крымских реалиях и воздерживался от каких-либо обещаний. Но в разгар удачного наступления, наконец, решился на отчаянный, по мнению многих, ценивших его (к примеру, П.Н. Милюкова), шаг, остался в Крыму, был 6 июня назначен помощником Врангеля и не покинул его до конца крымской эпопеи.
     Личность Кривошеина вызывала у современников противоречивые чувства. Некоторых, того же бессребреника Слащева, раздражала его предпринимательская жилка. Да и в Крыму, занимая второй после диктатора, пост, Кривошеин не мог удержаться от участия в акционерных предприятиях, сделок, которые могли во времена всеобщего бедствия показаться сомнительными с точки зрения нравственности. Но в знании дела, незаурядности, умении объединить вокруг себя людей разных взглядов ему не могли отказать даже его недоброжелатели.
     Врангель буквально преклонялся перед Кривошеиным. «Человек выдающегося ума, исключительной работоспособности», «выдающийся администратор», «человек исключительной эрудиции, культурности и широкого кругозора»… Дальше особенно важно: «Принадлежа всей своей предыдущей службой к государственным умам старой школы, он, конечно, не мог быть в числе тех, кто готов был принять революцию, но он ясно сознавал необходимость ее учесть. Он умел примениться к новым условиям работы, требующей необыкновенного импульса и не терпящей шаблона»[16].
     Газеты тех лет периодически помещали выражения благодарности Кривошеину, подписанные Правителем. Лазарету Корниловской ударной дивизии было присвоено имя Александра Васильевича Кривошеина[17]. Это, конечно, выглядит анекдотично, но звучит по-своему символически: ведь Кривошеин и был приглашен для того, чтобы извлечь тяжелобольного — «Белое дело».
     Оппонент Кривошеина Оболенский смотрит на эту личность как бы с другого конца. Да, Кривошеин — искренний патриот, да, он — «человек большого ума, лучше многих понимавший всю глубину происходивших в русской жизни изменений и ясно представлявший себе, что возврата к прошлому нет. Но… (отточие Оболенского. — Авт.) он все-таки был плоть от плоти бюрократического режима. …Долгая бюрократическая служба создала в нем известные привычки и связи с определенным кругом людей». И если «по основным чертам психологии» Врангель «оставался ротмистром Кавалергардского его величества полка», то Кривошеин — «тайным советником и министром большой самодержавной России»[18]. И тот и другой дальше «реформ сверху» пойти не смогли при любых обстоятельствах.
     Врангель был единственным из вождей белого движения, кто, взяв власть, имел уже четкую программу действий на ближайшее будущее, причем программу развернутую, охватывающую все стороны жизни. Непредсказуемые и мало чем обусловленные экспромты в деникинском духе были чужды его натуре.
     В.А. Оболенский считает, что в политике Врангеля где-то в начале мая произошел резкий поворот. Если он дебютировал отказом от похода на Москву в пользу укрепления южнорусской государственности, с решения предоставить широкую автономию народам и пойти, при посредничестве союзников, на перемирие с большевиками, то вскоре, сменив курс, перешел к брутальной воинственности [19]. Нам так не кажется — и вот почему. Тщательно проанализировав все декларации, программного рода документы, заявления, приказы и интервью Врангеля с апреля по октябрь, видишь, что связывающей нитью проходят через них те же идеи, что были сформулированы в начале правления. Конечно, неизбежным стали коррективы и модификации, но суть, показывающая, что диктатор оставался верен избранной стратегии, оставалась прежней. И, наверное, не его, точнее, не только его вина в том, что достичь цели так и не удалось.
     Первой, заслуживающей пристального внимания программой врангелевского режима мы склонны считать беседу Главнокомандующего с представителями печати 9 апреля[20].
     Начнем с середины, с изложения «методологии». Врангель выступает как решительный «сменовеховец» (в широком смысле): «Я вижу к воссозданию России совершенно новый путь. Пусть среди разлагающегося больного тела свободно оживают отдельные клеточки и долг искусного врача должен быть в объединении их, не разрушая каждой в отдельности. Чем больше будет здоровых клеток, тем процесс разложения будет скорее пресечен. В конечном итоге все омертвелые части организма распадутся, и новая молодая ткань заменит потерявшее жизнеспособность больное тело».
     (Первой такой клеточкой суждено стать Крыму[21]).
     Что планируется в Крыму? «Наладить совершенно расстроенный промышленный аппарат, обеспечить население продовольствием, используя самым широким образом естественные богатства края…» Свобода торговли — но пока карточная система. Безопасность населения. Земельная реформа: «Мелкому крестьянину собственнику принадлежит сельскохозяйственная будущность России. Посредником по передаче земли в руки малого собственника должно явиться государство».
     Рабочим: повышение уровня жизни, в частности, путем открытия лавок «Добрармия — населению» с продажей предметов первой необходимости по сниженным ценам; удовлетворение профессиональных нужд. (Врангель не питал враждебных чувств к рабочим, как Слащев, принимал их делегации и т. д.). Национальный вопрос: «…Национальные нужды населения, в частности, татарского, приняты во внимание самым тщательным образом».
     Власть: снова о том же. «Мы в осажденной крепости и лишь единая твердая власть может спасти положение». Но управление невозможно без привлечения общественных сил.
     Союзники и помощники: внутренние — «Для меня нет ни монархистов, ни республиканца[ев], а есть лишь люди знания и труда». Внешние: Врангель отмежевывается от «добровольческой, какой-то частной политики» Деникина. «Вместо того, чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевиками и коммуной… дрались и с большевиками и с украинцами и с Грузией и с Азербайджаном, и лишь немногого не хватало, чтобы начать драться с казаками, которые составляли половину нашей армии…»
     Вывод: «Не триумфальным маршем из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке Русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».
     Впервые, кажется, в белом стане появляется и обретает плоть не реставрационная, а прогрессивная идея, впервые захватнические импульсы уступают место преобразовательным.
     Но… как быть с этим?
     «Однажды утром дети, идущие в школы и гимназии, увидели висящих на фонарях Симферополя страшных мертвецов с высунутыми языками…
     Этого Симферополь еще не видывал за все время гражданской войны. Даже большевики творили свои кровавые дела без такого доказательства»[22].
     генерал-майор КутеповСимферопольский городской голова А.С. Усов прибыл, по приглашению Врангеля, раздраженного ропотом общественности, в Севастополь. Описание их встречи в мемуарах Главнокомандующего читать муторно — от него так и разит самодовольной «психологией ротмистра»: «Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались вы». Усов, вернувшись, отказался передавать содержание разговора, заболел и подал в отставку[23]. Его можно понять.
     2 мая Врангель отменил публичные казни. И не из каких-то там гуманных соображений или под давлением снизу: как он сам пояснял, они уже не устрашают, а отупляют население.
     Пост начальника Особого отдела главного штаба, который ведал разведкой и контрразведкой, был предложен бывшему директору Департамента полиции сенатору Е.К. Климовичу, сидевшему в тюрьме и при Временном правительстве и при большевиках, которые его и выпустили. Для Климовича все левые от большевиков до эсеров и чуть ли не кадетов были одной масти. Однако Врангель вышел на Климовича, не смущаясь его одиозностью, с дальним прицелом: это был профессионал высочайшего класса, что он и доказал своей деятельностью.
     Помимо особого отдела наличествовала масса иных карательных органов, которыми Крым буквально был нашпигован: армейская контрразведка при каждом более или менее крупном соединении (жупелом для населения была кутеповская: живыми оттуда не выходили), морская, уголовно-розыскное отделение, военно-полевые суды, которые, не признавая середины, либо оправдывали, либо, чаще, приговаривали к расстрелу. Все они пользовались неограниченными правами, были бесконтрольны и творили что им вздумается, не чувствуя при этом противодействия ни Врангеля, ни его правительства.
     Н.В. Савич пишет: «В Крыму не было ни погромов, ни грабежей со стороны воинских частей, которые получали регулярно свое довольствие и не были вынуждены прибегать к самоснабжению, что было одной из наиболее вопиющих язв 1919 года. Совершенно невозможно было существование таких начальников, как Шкуро или Покровский, о грабежах коих слагались легенды»[24].
     Массовых бесчинств, аналогичных творимым добровольцами Деникина в Крыму, с апреля действительно не было (мы говорим именно о Крыме, не о Северной Таврии). Однако насилия и реквизиции, особенно в связи с мобилизацией, отнюдь не были редкостью. Очевидец событий, укрывшийся под инициалами А.П., вспоминал: «Грабежи, разбои и другие имущественные преступления не подвергались надлежащему преследованию, стали в войсках обыденным явлением. Честный солдат обращался в гнусного мародера, исчезла всякая идейность и даже порядочность, и на смену им приходили низкие корыстные мотивы и грубый произвол»[25]. От солдат не отставали военачальники, сколачивая себе состояния для безбедной жизни за границей.
     А от грабежей было рукой подать до арестов и казней или просто расстрелов на месте. Начало правления Врангеля ознаменовалось вереницей массовых экзекуций: мусульманская группа, матросы-севастопольцы, обвинявшиеся в подготовке восстания, 13 подпольщиков в Симферополе, члены городского комитета большевиков Керчи, руководство ялтинского комсомола… Приказом Кутепова по делу Союза коммунистической молодежи было предано военно-полевому суду 15 человек, из них 10 приговорены к повешению (включая Воловича (Зиновьева), Б. Горелика, Ф. Шполянскую) [26]. По данным тюремной администрации, на 1 августа 1920 года в тюрьмах находилось заподозренных в большевизме: в Севастополе — 90 человек и в Симферополе — 160, а на 1 октября в Севастополе — 190 человек, в Симферополе — 373[27].
     Не надо думать, что профессионализм Климовича был надежным средством отделения «агнцев от козлищ», то есть небольшевиков от большевиков. «…При Климовиче, как и до него, тюрьмы были переполнены случайными людьми, что нисколько не мешало, а скорее помогало работе оставшихся на свободе большевистских агитаторов»[28]. Особенно много сидело военнослужащих — для этого было достаточно одного неосторожного слова или критического замечания.
     Разрозненные факты. Начальник Управления юстиции Н.Н. Таганцев отрешает от должности всех мировых судей-социалистов. Арестован народный социалист А.П. Лурья (Лурье), соредактор либеральных «Южных Ведомостей»[29]. 1 сентября арестованы контрразведкой товарищ председателя рабочего клуба союза моряков Пчелин, секретарь клуба Рулькевич, член правления Гапонов; все — правые эсеры [30]. Дошло и до литераторов: 22 июля в Феодосии арестован О.Э. Мандельштам, уже претерпевший от добровольцев. Он подозревается в коммунистической деятельности, что грозило высшей мерой, но, благодаря заступничеству М.А. Волошина, освобожден[31].
     Продолжало тянуться следствие по делам как будто оправданного С.И. Руцинского и убитого эсера И.Е. Маркова (см. с. 242). Что касается контрразведчика Руцинского, то морской суд признал его виновным в присвоении звания и чина полковника и вымогательстве (но никак не в содействии большевикам) и приговорил к лишению прав состояния и ссылке в каторжные работы[32]. А дело Маркова вытащило на свет «картину страшного морального распада уголовно розыскного отделения и отделения государственного розыска при б. начальнике Белоусове», которого сменил не менее омерзительный Кривошеев (Севастополь).
     «Это была академия преступников, вертеп преступников, банда вымогателей», — патетически восклицал на августовском судебном заседании товарищ прокурора А.П. Гукович. Арестованный вместе с Марковым, но отпущенный, эсер А.В. Некрасов называл «уголовный розыск застенком, а сидящих на скамье подсудимых сравнивает с заплечных дел мастерами». Марков был убит якобы при попытке к бегству. Двое убийц получили по 20 лет, а организатор, войсковой старшина В.И. Кривошеев, — всего 4 месяца заключения в крепости[33].
     Насколько нам известно, это был единственный случай наказания «заплечных дел мастеров» при Врангеле, да и то потому, что Марков являлся известной фигурой, и расправа с ним получила большой общественный резонанс. Можно себе представить, какие факты вскрылись бы, если бы на скамье подсудимых оказались не мелкие сошки из уголовного розыска, а матерые волки из кутеповской контрразведки…
     Врангель придумал и более гуманный метод борьбы с политическими противниками. 11 мая он установил приказом административную меру[34]: «Высылка в Советскую Россию лиц, изобличенных в явном сочувствии большевизму, в непомерной личной наживе на почве тяжелого экономического положения края и пр.» [35] Насчет последних у нас никаких сведений нет, а вот что касается первых — мера действительно нашла широкое применение.
     В газетах стали обычными объявления типа: «Жительницу города Севастополя Зинаиду Александровну Сосновскую, изобличенную в явном сочувствии большевикам, как бывшую сотрудницу большевистской газеты «Известия» и высказывающуюся всегда за избиение офицеров и духовенства…» — выслать; надворного советника Кузанова Петра Соломоновича, двухкратно служившего большевикам, приговоренного к 20 г. каторги и помилованного, но продолжающего сочувствовать большевикам», — выслать[36] и т. д.
     Сидевший, в который раз с 1905 года, председатель Крымпрофа, председатель Севастопольского совета профсоюзов, товарищ председателя городской думы Севастополя, почетный мировой судья Н.Л. Канторович также был приговорен к высылке в Советскую Россию. Уже был назначен отъезд — 23 августа. Но гласные думы, М.К. Рыбарский и Н.И. Емельянов, учитывая, что у большевиков Канторовича тоже, скорее всего, ждет тюрьма, добились аудиенции у Врангеля и изменения места высылки — в Грузию или Константинополь — по желанию. 15(28) сентября на пароходе «Возрождение» старый шлиссельбуржец, не сумевший ужиться с врангелевскими реформаторами, вместе с семьей отплыл в Грузию. Вместе с ним выехали товарищ председателя союза металлистов С.Г. Тимченко, секретарь союза И.Е. Дьяченко, член правления Кошелев и председатель старост портового завода Горячко [37].
     Под предлогом контактов с Москвой — а торговые связи действительно были — власти разгромили Центросоюз, главный кооперативный орган Крыма, и его отделения. Врангель видел в нем скопище агентов Кремля, а местные спекулянты — сильного конкурента.
     На все просьбы Симферопольской думы об упразднении контрразведки, отмене военно-полевых судов и смертной казни, назначении комиссий с председателями от общественных организаций для расследования действий контрразведки генерал Шатилов отвечал неизменным «нет» с оговоркой, что против комиссий он лично ничего не имеет[38]. Но, видимо, имел кто-то другой, ибо созданы они так и не были.
     Появились, однако, согласно приказам Врангеля от 14 апреля и 5 мая, другие комиссии — военно-судные, для расследования и вынесения приговоров по делам о грабежах, разбоях, самовольных реквизициях, совершаемых военнослужащими. В сентябре их было уже 28. Но эта, широко разрекламированная кампания, практически не принесла результатов. Офицеры, заседавшие в комиссиях, не желали, в силу корпоративной солидарности, судить своих товарищей. В лучшем случае крестьянам выплачивали смехотворную компенсацию. Никаких существенных изменений, в сторону хотя бы уменьшения произвола, не принесло и учреждение прокурорского надзора над политическими делами.
     Еще одной «благотворительной» акцией Врангеля было изъятие дел лиц 10-17-летнего возраста из ведения военно-полевых судов.
     Репрессивная машина при Врангеле, как бы приняв эстафету от прежних администраций, работала, не сбавляя оборотов, перемалывая и правых и виноватых. Можно ли было в таких условиях разглагольствовать о безопасности населения и защите его прав?
     Но Врангель все-таки сумел сразу же внести в крымскую жизнь новые ноты, как бы они, приятно или раздражающе, ни звучали.
     Постепенно, но последовательно, устанавливается дисциплина: замолкают или удаляются из Крыма интриганы, успокаиваются войска, преследуются уголовники.
     В то же время — затихают думы, столь буйные во времена Слащева, почти прекращаются забастовки.
     Фрондировало казачество, не скрывавшее своих чувств к добровольцам после Новороссийска, когда последние захватили корабли, бросив казаков на произвол судьбы. Врангель, которому газетные конкуренты услужливо подсунули номера «Донского Вестника», издававшегося при штабе Донского корпуса начальником его политотдела графом (?) дю Шайля[39], пришел в негодование. Газета, не стесняясь в выражениях, разоблачала «генералов и сановников», бичевала Добрармию. Врангель распорядился немедленно закрыть «Донской Вестник». Дю Шайля, отданный под суд за публикацию «статей, направленных к созданию розни между казачьими и неказачьими элементами русской армии»[40] и пропаганду отделения казачества от России; пытался покончить с собой. Под суд отдали также генералов В.И. Сидорина и А.К. Келчевского. В апреле А.М. ДрагомировСевастопольский военно-морской суд под председательством А.М. Драгомирова приговорил генералов к четырем годам каторжных работ. Врангель ограничился исключением обоих со службы, лишением мундира и высылкой за границу. Дело дю Шайля, который, тяжело раненный, лежал в лазарете, рассматривалось в августе. Как исполнитель чужой воли, он был оправдан.
     Главнокомандующему, несмотря на жесткие меры по отношению к автономистам, удалось, следуя заявленному курсу на консолидацию всех антибольшевистских сил, подписать 22 июля соглашение с атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани [41]. Суть его сводилась к следующему: казачество получает полную независимость во внутреннем устройстве и управлении, Главнокомандующий — полноту власти над всеми вооруженными силами, во внешней политике, в управлении железными дорогами и телеграфом.
     Исключительное внимание Врангель, как и его предшественники, уделял идеологии. Постулат оставался прежним: «великая, единая и неделимая», однако приобретал все новые оттенки, что лишний раз подтверждало гибкость врангелевской политики. Место скомпрометировавшего себя и ликвидированного деникинского Освага заняли церковь, официозная и монархическая пресса, субсидируемая и снабжаемая отделом печати при правительстве, привозимой из-за границы бумагой.
     Врангель, будучи глубоко верующим человеком, не уставал пропагандировать и насаждать православие как духовную опору будущей возрожденной России. Земельный закон вернул церкви ее владения. Было создано Церковное военное управление во главе с епископом Вениамином, осуществлявшее руководство священниками во всех воинских частях. Врангель, полагаясь отныне на духовенство, ликвидировал армейские политотделы.
     Повышенное внимание к религии отразилось и в учреждении 30 апреля ордена во имя Святителя Николая Чудотворца[42], кстати, именно по предложению церкви. Орден представлял собой черный металлический крест с изображением Св. Николая и надписью «Верою спасется Россия» на трехцветной ленте. Первыми награжденными, по приказу 11 июля, стали: генералы А.П. Кутепов, Я.А. Слащев, П.К. Писарев, В.К. Витковский, Н.В. Скоблин; полковники С. Дмитриев, М. Мезерницкий, Е. Глотов, Я. Петренко, Дм. Ширковский, Н. Натусь и поручики М. Редько и А. Попов [43].
     При Врангеле выходило около 20 газет. «Независимых» (не пользовавшихся материальной поддержкой правительства) среди них почти не было. Назовем: «Южные Ведомости», «Ялтинский Курьер», «Крымский Вестник», «Юг России», «Наш Путь». «Большим подспорьем для агитации против Врангеля была существовавшая у нас свобода печати. В Крыму пышно расцвело газетное дело, количество периодических изданий было очень велико, притом преимущественно левого направления. Социалистические газеты просто работали на большевиков, конечно, под сурдинку, как то умеют делать социалистические писатели». Кадетское большинство «было нам враждебно. (…) Таким образом, пресса частью сознательно, частью бессознательно делала злое дело разрушения духа»[44], — вспоминал бывший государственный контролер.
     Преобладает противоположное мнение (В.А. Оболенский, Г. Раковский, А.А. Валентинов, другие): абсолютно доминировали беззастенчиво поддерживаемые администрацией правые газеты, свирепствовала цензура. «Злоба, клевета и доносы, с одной стороны, бахвальство и «шапками закидаем», с другой — основные черты всей этой ужасной, ухудшающей (удушающей? — Авт.) прессы. (…) …Если еще можно допустить, что «правые руки могли творить левую политику» («левая политика правыми руками» — выражение П.Б. Струве, ставшее хрестоматийным для отражения сути политического курса Врангеля. — Авт.), то правая голова не могла говорить левые слова»[45]. О полном преобладании «казеннокоштной» печати пишет Валентинов[46]. Еще дальше идет Раковский. Он указывает на отсутствие, в тисках государственного патронажа, элементарной свободы печати при ее видимости. «Для будущего историка крымские газеты не представляют собой никакой ценности»[47]. Отнесем эту фразу на счет запальчивости современника.
     А предварительная цензура на повременную печать сразу после 22 марта была отменена. Редакторы и издатели взвыли: это еще хуже. «С отменой цензуры мы перестаем перед собой кого-либо видеть. Но… накопляют «преступный материал» — и в один прекрасный день, как гром среди ясного неба — беспощадная репрессия»[48].
     Цензура была восстановлена, и вскоре газеты «заполнились» белыми пятнами. Доходило до курьезов: однажды цензура выбросила официальную речь… Врангеля, как «слишком революционную», другой раз забраковала заметку Кривошеина, поскольку она «подрывает существующий государственный порядок»[49].
     Цензура приостановила либеральный «Юг России»; черносотенные «Царь-Колокол» — за обвинения правительства в демократизме, «Русскую Правду» — за погромную агитацию[50].
     В сентябре разыгрался скандал с заведующим отделом печати, журналистом Г.В. Немировичем-Данченко[51]. Оказалось, что под разными псевдонимами в печатных органах стали появляться статьи, резко критикующие работу тыловых учреждений и при этом оперирующие данными, недоступными рядовым обозревателям. Автором их был не кто иной, как Немирович-Данченко. По рекомендации Струве Врангель заменил его профессором истории Г.В. Вернадским. «Приходило, конечно, много деятелей печати, — вспоминал Вернадский о своей службе. — Почти все они понимали трудность положения и соответственно сами себя ограничивали (выделено нами. — Авт.) в своих газетных писаниях и в отношении острых политических и военных вопросов»[52].
     Дабы раз и навсегда пресечь казусы, подобные действиям Немировича-Данченко, Врангель издает 12 сентября приказ: учреждается комиссия высшего правительственного надзора (под председательством генерала Экка), «куда каждый обыватель имеет право принести жалобу на любого представителя власти», вследствие чего «огульную… критику в печати, а равно тенденциозный подбор отдельных проступков того или другого агента власти объясняю не стремлением мне помочь, а желанием дискредитировать власть в глазах населения и за такие статьи буду взыскивать, как с цензоров, пропустивших их, так и с редакторов газет»[53].
     Среди наиболее читаемых были либеральные, порой чуть с социалистическими привкусом, издания: «Юг России» (ранее «Юг») (Севастополь, сотрудники: М.В. Бернацкий, Е.Н. Чириков, А.Т. Аверченко); «Южные Ведомости» (Симферополь, редактор Н.С. Бобровский, с помощью А.Г. Лурья, С.Я. Елпатьевского, сотрудничали В.В. Вересаев, К.А. Тренев, И.С. Шмелев); «Крымский Вестник» (Севастополь, издатель И.Я. Нейман, в 1920 году газете исполнилось 33 года). Социалистических газет, как таковых, вопреки мнению Н.В. Савича, в Крыму не выходило, за единственным исключением: постоянно преследуемого «Нашего Пути», органа Совета профсоюзов Ялты, «исполняющего должность рабочей газеты»[54] (редактор В.А. Базаров[55]).
     Состав «казеннокоштного» лагеря был пестрым. Читались бывший кадетский «Таврический Голос» (Симферополь, редактор Б.И. Ивинский[56]), монархическое «Время» Б.А. Суворина (Симферополь).
     Армейские новости публиковали «Военный Голос» (Севастополь), «Голос Фронта» и «Сполох» (Мелитополь; газета казачества, была закрыта).
     На крайне правом фланге: «Вечернее Время» Суворина (Феодосия), «Вечернее Слово» А.А. Бурнакина (Севастополь), державный «Ялтинский Вечер» (сотрудничал писатель И.Д. Сургучев). Еще правее: «Царь-Колокол», «Заря России», «Святая Русь» (все — Севастополь). На отражение интересов земледельцев претендовал орган Крестьянского союза Юга Родины монархический «Крестьянский Путь» (Симферополь, редактор В.Я. Уланов) с лозунгом: «Мир — родине, Право — народу, Земля — казакам и крестьянам»[57].
     Русская национальная община Ялты издавала единственную в своем роде газету с устной, рассчитанной на самого массового читателя формой подачи материала, — «Русский Терем» (редактор Б. Смирнов) [58].
     О крымско-татарской прессе мы уже говорили.
     Врангель, считаясь с Западом, предпочитал дистанцироваться от рептильной печати. «Субсидируемые правительством органы, а таких было большинство (выделено нами. — Авт.), льстили властям самым недостойным образом, — признавался он, инициатор такой политики, — но в проведении общих руководящих мыслей государственного значения помочь правительству не могли»[59]. Поэтому Врангель сделал своим рупором умеренно-официальную «Великую Россию» (редактор В.М. Левитский, среди сотрудников — В.В. Шульгин, П.Б. Струве, Н.Н. Львов, Н.Н. Чебышев).
     Партийная жизнь во врангелевский период замирает. Умеренных социалистов не слышно. Примолкли и кадеты.
     В партии конституционных демократов не было единства взглядов на отношение к Врангелю, тем более что Главнокомандующий их третировал. В начале июля в Севастополе прошло совещание находившихся в Крыму кадетов. Из членов ЦК присутствовали П.Д. Долгоруков и В.А. Оболенский.
     Ключевым стал четвертый пункт принятой резолюции: «Главной задачей партии в настоящий момент является укрепление государственной и национальной власти, для данного времени верховная власть должна быть единоличной; эта власть при устроении тыла должна опираться на общественные элементы и на органы местного самоуправления».
     Заметны также положения о создании надпартийного союза, недопущении преобладания классовых интересов над «общегосударственными», сепаратизма, крайней реакции (при признаваемой неизбежности реакции, как таковой), свертывании критики, идущей в ущерб созидательной работе.
     Собрание избрало бюро «Временного объединения» во главе с князем П.Д. Долгоруковым[60].
     Заметных последствий севастопольское совещание не имело. Лидер партии П.Н. Милюков был настроен скептически, если не сказать больше: «безнадежное дело генерала Врангеля, граничащее с авантюрой»[61].
     Крымско-татарский вопрос при Врангеле стушевался, ушел вглубь. Правитель только единожды упомянул в своих записках о крымских татарах, что показывает степень серьезности для него этого вопроса: «Отношение местного татарского населения было в общем благожелательно. Правда, татары неохотно шли в войска, всячески уклонялись от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось»[62].
     И все. Больше ничего во втором томе воспоминаний барона мы о татарах и об отношении к ним не находим.
     16 мая в Симферополе открылся созванный по приказу Врангеля татарский съезд. Из 44 делегатов прибыло 20. Евпаторийцы приехать не смогли, «благодаря» реквизиции подвод, а феодосийцы — опасаясь грабежей на дорогах. Открытие съезда почтил своим присутствием Главнокомандующий. Из его речи: «Приветствую Вас и в Вашем лице татарское население Крыма, которое неизменно и в настоящую тяжелую годину боролось за честь и славу матери-России. (…) Выполнение татарским населением военной и конской повинности должно показать, насколько оно стремится прийти на помощь общему делу». Далее Врангель говорил об «удовлетворении культурно-просветительных и некоторых экономических нужд татарского населения», избегая конкретики [63].
     Речь Врангеля, в которой, помимо напоминания об обязанностях, так сказать — накачки, ради которой и был созван съезд, не содержалось, по сути, ничего, дополнил губернатор Перлик. Рассчитывать на получение татарами автономии не приходится, заявил он, максимум — самоуправление в религиозно-просветительской области[64]. Стоит ли удивляться после этого, что искусственный съезд прошел при полном равнодушии делегатов.

А.В. Кривошеин, П.Н. Врангель, П.Н. Шатилов. Крым 1920

     Врангель не собирался возрождать Курултай и Директорию, тем паче, что при разборке изъятых документов последней ревизия «обнаружила сношения бывшей директории с Турцией…». [65] Правитель не торопился и с решением прочих проблем: вакуфы, культурно-просветительские нужды. Кривошеин склонялся к тому, чтобы вообще заморозить на время крымско-татарский вопрос.
     В начале сентября делегация во главе с М.М. Кипчакским посетила Врангеля. Делегация просила ускорить принятие закона о татарском самоуправлении. «Представители татар всех партий» (?) побывали и у полуопального Я.А. Слащева в Ливадии, результатом чего явилась его записка Врангелю. Для решения проблемы «зеленых», писал Слащев, нужно пойти навстречу крымским татарам, а именно «1) ускорить вопрос о вакуфных землях, 2) ревизия (самая строгая) нашей местной контрразведки и 3) организация территориальных татарских войск наподобие кубанских»[66]. Врангель не отреагировал.
     В сентябре прошло экстренное собрание татар города Бахчисарая, на котором выступили курултаевцы С. Дж. Хаттатов и О. Акчокраклы, познакомившие собравшихся с ходом работы комиссии по созданию временных правил самоуправления. Что беспокоило собравшихся? Как скоро будет созван национальный совет, и появится ли типография? (Не было возможности печатать учебники).
     К этому времени татары не имели ни одного органа, а типографию, где печатались «Миллет» и «Голос Крымских Мусульман», не пользовавшиеся признанием населения, Вакуфная комиссия передала в аренду за 50 тысяч рублей «некоему лицу» которое, в свою очередь, передало ее Суворину[67].
     По всей вероятности, вразумительных ответов получено не было.
     30 августа комиссия при правительстве подготовила законопроект о крымских татарах, но дорабатывала его, не спеша, до начала октября. Процесс подтолкнул французский комиссар де Мартель. Окончательный вариант предусматривал: религиозное самоуправление — замену дореволюционного образца назначаемого мусульманского управления выборным, передачу в его ведение вакуфов и выборы муфтия общинами, а также право на создание культурно-просветительских обществ[67].
     До правительства законопроект так и не дошел.
     Наиболее активная часть крымскотатарского движения, объединенная Милли-фирка (по некоторым данным, численность партии достигла 10 тысяч человек[69]), ушла в подполье. В апреле 1920 года прошли переговоры ЦК Милли-фирка с представителями большевиков и меньшевиков о координации действий, в частности — выпуске совместного антиврангелевского воззвания. На так называемом Коктебельском съезде (конференции) Крымской организации РКП(б) было постановлено: «Усилить контакт с татарской национальной партией «Милли-фирка», которая, как выяснилось из переговоров нашего ОК с ЦК этой партии, определенно ориентировалась на Советскую власть» (воспоминания «красно-зеленого» Кургана) [70].
     Конференции не удалось закончить работу. Она была обнаружена белыми, и делегатам пришлось, отстреливаясь, уходить в горы.
     Однако, несмотря на огромный риск, увеличивалось число татар-коммунистов, уверовавших в превосходство социальных ценностей над национальными.
     Режим Врангеля мог продержаться только за счет иностранной помощи. Армия целиком зависела от нее. Приходилось брать взаймы товарами под высокие проценты или расплачиваться золотом, валютой, сырьем. Весной армия снабжалась за счет остатков кредита в 14,5 миллиона фунтов, предоставленных англичанами Деникину[71]. Великобритания настаивала на замкнутости Врангеля в Крыму. Диктатор обращается к Франции.
     Французская республика всецело поддерживала Польшу, ведущую войну с Советской Россией. Завязывался сложный дипломатический узел: Польша, которой Петлюра подарил Галицию и Волынь, желала видеть Украину своим вассалом, но Врангеля это ни в коей степени устроить не могло. Франция настаивала, чтобы Врангель пришел на помощь полякам и ударил в тыл Юго-Западному фронту красных.
     Струве в Париже, где было создано Общероссийское заграничное представительство, обхаживал французов, выторговывая помощь. Главнокомандующий решился, воспользовавшись отвлечением сил большевиков на запад, занять Северную Таврию.
     Позиция Великобритании была: скорейшее прекращение гражданской войны и установление нормальных торговых отношений с Советами. Поэтому, с одной стороны, британское правительство стало свертывать материальную помощь Врангелю, с другой — связалось с НКИД, имея целью перемирие и, в то же время, сохранение в Крыму врангелевской армии. 17 апреля (н. ст.) министр иностранных дел Великобритании Дж. Керзон обратился к наркоминдел Г.В. Чичерину с телеграммой, в которой угрожал вмешательством британского флота в случае наступления советских войск на юге и предлагал посредничество в переговорах[72].
     28 апреля Врангель провозгласил создание Русской армии. Армии — не добровольческой, а общенациональной.
     Началась мобилизация. Призыву подлежали все военнообязанные в возрасте от 18 до 34 лет (имеются данные, говорящие о том, что эти рамки расширялись от 16 до 48 лет). Крестьяне, несмотря на суровейшие меры — конфискацию земли и имущества, репрессии вплоть до физического уничтожения дезертиров и укрывающих их, — всячески пытались избежать армии. Противоармейская тенденция была всеобщей. Ничего не помогало. На воинские пункты прибывало не более трети призывников, из сотен до воинских частей доходили десятки. Это крайне усложняло действия армии, которая несла большие потери.
     Несмотря на вялую мобилизацию, Русская армия представляла к маю серьезную силу: 40 тысяч человек на фронте и в запасе, 10 танков и 20 самолетов разных марок[73]. К концу мая она насчитывала 27316 штыков и 4650 сабель против, соответственно, 12176 и 4630 — у красных[74].
     Долгие годы советская историография создавала образ вооруженной до зубов союзниками, сияющей новеньким обмундированием, защищенной мощными перекопскими укреплениями армии. А на деле?
     Русская армия выглядела так: «Загорелые, обветренные лица воинов, истоптанные порыжевшие сапоги, выцветшие потертые рубахи. У многих верхних рубах нет, их заменяют шерстяные фуфайки. Вот один, в ситцевой пестрой рубахе с нашитыми полотняными погонами, в старых выцветших защитных штанах, в желтых английских ботинках, рядом другой и вовсе без штанов, в вязаных кальсонах. Ужасающая, вопиющая бедность. Но как тщательно, как любовно пригнана ветхая амуниция, вычищено оружие, выравнены ряды»[75].
     Всего лишь за два месяца был наведен относительный порядок в развалившемся после Новороссийска тылу. «Жизнь в тылу постепенно налаживалась, стали прибывать иностранные товары, открывались магазины, театры, кинематографы. Севастополь подчистился и подтянулся. Воинские чины на улицах были одеты опрятно, тщательно отдавали честь»[76].
     В мае из-за скученности и нехватки воды[77] в Севастополе, а затем и других городах Крыма вспыхнула эпидемия холеры. Санитарная служба была поставлена хорошо, поэтому жертв оказалось меньше, чем ожидалось. В Севастополе (по сентябрь) заболело холерой 1090 человек, умерло 450, сыпным тифом — 1934 и 239[78].
     Врангель не питал иллюзий по поводу своих возможностей за пределами Крыма. П.Б. Струве трезво рассматривал вариант сосуществования двух режимов — красного и белого. «Гражданская война… продолжалась без всяких политических перспектив. На взятие Москвы, конечно, уже не рассчитывали, а пытались лишь держать военный фронт и биться с большевиками до тех пор, пока они сами как-то не разложатся и не рухнут.
     Эта психология врангелевской армии, связанная с верой не в свои победы, а лишь в прочность своей организации, которая должна пережить большевиков, психология, создавшаяся еще в Крыму, сохранилась и в изгнании…». [79]
     20 мая был подписан и 25-го обнародован знаменитый приказ ? 3226, открывающийся словами: «Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю»[80] и в двух фразах формулирующий главные пути внутренней политики: аграрную и земскую реформы.
     Приказ был приурочен к наступлению. В нем выделялось слово «хозяин», которое тут же подхватила монархическая печать и которое до сих пор не дает покоя советским историкам. Врангель вынужден был разъяснить в декларативной статье на страницах «Великой России» 5 июля: «Хозяин» — это сам русский «народ», который должен свободно выразить свою волю [81]. Кстати, термин «хозяин земли русской», как синоним народного собрания, применялся и до Врангеля.
     Врангель пока не собирался, вопреки сказанному, освобождать «родную землю». Таврическая операция имела прозаический смысл: это была «вылазка» или «экспедиция», как тогда говорили, за хлебом. Больших надежд на нее не возлагалось, а материальное подспорье, и немалое, она обещала.
     Русская армия к началу наступления представляла собой следующую структуру.
     1-й армейский корпус А.П. Кутепова: Корниловская, Марковская и Дроздовская, 1-я кавалерийская и 2-я конная дивизии.
     2-й армейский Я.А. Слащева: 13-я и 34-я пехотные дивизии и Терско-Астраханская казачья бригада.
     Сводный корпус П.К. Писарева: Кубанская и 3-я конная дивизии.
     Донской корпус Ф.Ф. Абрамова: 2-я и 3-я донские дивизии и гвардейская донская бригада.
     Кроме того, в распоряжении Главнокомандующего были воздушная эскадрилья под командованием генерала Ткачева и остатки Черноморского флота под началом вице-адмирала М.П. Саблина: линейный корабль «Воля», три крейсера, девять миноносцев и мелкие суда.
     Всего Русская армия насчитывала до 25 тысяч боевого состава.
     25 мая началось общее наступление. Днем ранее, в районе деревни Кирилловка на северном побережье Азовского моря был высажен десант войск Слащева. Используя внезапность и превосходство в силах, белые развернули наступление. Это было началом затяжных и ожесточенных боев в Северной Таврии с апреля по октябрь.
     4 августа подал в отставку Слащев. Врангель ее принял. «Ценя его заслуги в прошлом, я прощал ему многое, однако за последнее время все более убеждался, что оставление его далее во главе корпуса является невозможным. (…) Опустившийся, большей частью невменяемый, он достиг предела, когда человек не может быть ответствен за свои поступки. (…) 5-го августа генерал Слащев прибыл в Севастополь. Вид его был ужасен: мертвенно-бледный, с трясущейся челюстью. Слезы беспрерывно текли по щекам. Он вручил мне рапорт, содержание которого не оставляло сомнения, что передо мной психически больной человек»[82].
     6 августа Слащев был удостоен имени — Крымский. 20 августа он был восторженно встречен в Ялте, где «городская дума единогласно постановила: поднести генералу Слащеву-Крымскому звание почетного гражданина города Ялты (второго, после великого князя Николая Николаевича. — Авт.) и поместить портрет в здании городского управления»[83].
     Слащев остановился на отдых и лечение в Ливадии. Местная газета взяла у него интервью. «Будущее радужно, — утверждал генерал (в то время был взят Александровск и разбита 13-я армия красных. — Авт.). — Открываются широкие горизонты. (…) Политика генерала Врангеля — не делать ошибок печального прошлого, не делать пропасти между тылом и фронтом…» — верна. «Соединение славянства — вот в чем успех»[84].
     Еще одно событие промелькнуло на фоне крымской жизни и быстро забылось, но без него мозаика тех суматошных месяцев была бы неполной. Не успел Врангель отбыть на театр военных действий, как 1 июня принесли телеграмму: в Севастополе раскрыт «монархический заговор».
     Зимой 1919 года молодые офицеры флота создают орден, задачей которого было воспитание высоких понятий о чести, воинском долге, возрождение традиций армии и флота. В орден втерся, пишет Врангель, некий Логвинский-Пинхус (каким образом? — Авт.), дабы дискредитировать белое движение. Там же оказался известный бездельник и интриган князь Г.В. Романовский. По отбытии Врангеля на фронт члены ордена явились в расположение лейб-казачьего полка и пытались уговорить казаков арестовать Врангеля и высших военных, а во главе армии поставить великого князя Николая Николаевича. Все это носило опереточный характер. Врангель распорядился огласке события не предавать, князя отправить за границу, 10-12 участников — на фронт, а Пинхуса — расстрелять[84].
     Незначительный «монархический» эпизод лишний раз подтвердил, что изнутри Крыма врангелевскому режиму ничего серьезного не угрожало. О «зеленых» разговор особый, да и они представляли реальную силу лишь в кооперации с силами внешними.
     Расширение территории, находившейся под его властью, продиктовало Врангелю решение повысить статус своего административного аппарата. 6 августа было образовано Правительство Юга России во главе с А.В. Кривошеиным. Персональных изменений не произошло.
     Бюрократия, в полном противоречии с пожеланиями Кривошеина и в полном согласии с первым законом Паркинсона, размножалась с невероятной быстротой. Крым получил «двухэтажную» (если не трех-) систему управления. В Симферополе располагались губернатор, вице-губернатор и весь губернский штат; в Севастополе — управления с отделами и т. п. плюс Главная квартира командования. За границей сохранились и росли дипломатические учреждения с полным набором служащих и исключительными окладами, ибо правительство, несмотря на название, считалось всероссийским, и нужно было поддерживать реноме[86].
     В целом «создавалось впечатление ужасающего бюрократизма, канцелярщины, чисто механической работы как бы вне времени и пространства»[87]. Аппарат обслуживал сам себя.
     В таковой структуре сложившиеся после реформ Александра II самоуправления, с которыми традиционно была связана так называемая общественность, оказались звеном излишним и мешающим, пятым колесом во врангелевской телеге.
     Врангель, сочетая несочетаемое, не раз декларировал единение диктатуры с общественностью. Однако реальность брала свое: в условиях диктатуры места для гражданского общества не оставалось. И Врангель предписывал: дело самоуправлений — не политика, а продовольствие и санитария. «На весах политики сейчас поставлена гиря, которая называется ни более, ни менее: «судьба Крыма». Активные силы, внешние и внутренние, сейчас пишут пером нечто такое, что потом целое поколение не вырубит топором, а крымская общественность глухо молчит, словно посторонний равнодушный зритель»[88], — взывал публицист. Но это был воистину глас вопиющего в пустыне.
     Общественность не могла не молчать! Как ни парадоксально, для нее была ниша при Слащеве — ниша оппозиции. Теперь это место занял Врангель. Он, «право-левый», был сам себе оппозиция. Общественности оставалось разве что заниматься холерой.
     Общественность «была жалка и бессильна», — писал, фактически издеваясь над собой, В.А. Оболенский. «Я знал, что нужен Кривошеину и Врангелю лишь в качестве декорума общественности при осуществляющейся ими диктатуре…». [89]
     Квинтэссенцию внутренней политики Врангеля хорошо выражает его собственный афористический лозунг «хлеб и порядок» (из приказа ? 179) [90]. Расшифровав его, обнаружим три кита, на которых зиждились надежды режима: земельная и земская (предполагалась и городская) реформы и свободная торговля.
     8 апреля Врангель приказал начать разработку мероприятий по аграрному вопросу. В апреле (с 11-го числа) — мае интенсивно работают комиссии под председательством сенатора Г.В. Глинки, бывшего товарища министра земледелия и начальника переселенческого управления. Смысл намерений Врангеля ясно выразил глава его кабинета А.В. Кривошеин: «…Если ставка на коллективный разум хозяйственного крестьянства оправдает себя, то мы сможем с гордостью и удовлетворением сказать, что заложен прочный фундамент будущей великой России»[91]. Власти нужна была прочная опора, а таковую она видела, подобно П.А. Столыпину, в крепком, твердо стоящем на ногах земельном собственнике — крестьянине-фермере, и хлебе для армии.
     В личном архиве Врангеля сохранилась записка Глинке, где Правитель предлагает следующие основания реформы: землю, на правах частной собственности, передать тому, кто ее обрабатывает, исключая торговлю или эксплуатацию посредством аренды; площади (включая помещичьи), превышающие установленный надел, отчуждаются за определенную плату в пользу безземельных или малоземельных крестьян; высококультурные хозяйства сохраняются в неприкосновенности[92].
     На деле получилось нечто похожее, но иное. Достаточно радикальные предложения Врангеля натолкнулись на сильнейшее сопротивление крупных земельных собственников (имевших, кстати, большинство в комиссиях) помещичьей оппозиции удалось в значительной степени выхолостить их. 25 мая публикуются приказ Главнокомандующего «О земле» и примыкавший к нему пакет документов по земельному вопросу[93]. Главное в этом приказе: земли казенные и частновладельческие, за рамками не подлежащих отчуждению (определяются волостными земскими собраниями), в первую очередь — необрабатываемые или сдаваемые в аренду, передаются, через госаппарат, трудовым крестьянам из расчета уплаты 1/5 среднего урожая с десятины ежегодно в течение 25 лет. Выплаты предусматривались более низкие, чем средняя арендная цена на землю.
     Документы были написаны чрезвычайно запутанным бюрократическим слогом. Поэтому летом выходит в свет рассчитанная на массовое восприятие брошюра «Вся земля — народу в собственность (общедоступное изложение земельного закона 25 мая 1920 года)». Приведем выдержку из нее:
     «Большевики-коммунисты и другие социалисты говорят, что они отдают землю народу, но, не признавая вовсе права собственности на землю, они считают, что земля должна принадлежать либо казне, либо коммунам, а отдельные хозяева могут землею пользоваться только временно, с дозволения комиссаров, комбедов и коммун; по их законам и понятиям во всякое время каждого хозяина можно удалить с земли и отдать его землю коммуне или другому лицу.
     Новый Земельный Закон тоже отдает землю народу, но не народу вообще, а передает и закрепляет ее за каждым отдельным хозяином и притом в вечную, наследственную и нерушимую собственность. Потому в собственность, что только хозяин-собственник, твердо знающий, что земля будет всегда принадлежать ему, не пожалеет на нее труда, хорошо ее обработает и улучшит, чего не сделает ни арендатор, ни съемщик». Выкуп же объяснялся именно тем, что хозяин теперь не может быть согнан со своей земли[94].
     Как же встретило крестьянство эту вторую столыпинскую реформу и как она шла?
     Врангель оптимистичен: «Дух нового закона был понят населением»[95]. Обследование земель и определение норм землевладения в большинстве волостей закончилось. Некоторые зажиточные крестьяне предпочли сразу выплатить всю выкупную сумму помещикам и стать полноправными собственниками. Сыграли свою роль и активная пропаганда закона, и недовольство большевистской продразверсткой.
     Но очень скоро выявилось два контробстоятельства.
     Первое. Несмотря на увещевания Врангеля: «Я сам помещик и у меня первого придется делить землю!» — всяческое сопротивление проведению реформы оказывали помещики, агитируя против закона, подключая чиновные рычаги для его саботирования, сгоняя арендаторов со своих земель и т. п.
     Второе: выжидательная позиция крестьянства. Бедняки, вкусив возможности гражданской войны, привыкли действовать по принципу: все и сразу. Крестьян в целом смущали и «кабальный» срок в 25 лет, и выкуп. Многие, благодаря хорошему урожаю 1919 года, имели значительные запасы зерна. Крестьянский рассудок отказывался верить в солидность режима «одной губернии», предпочитая дожидаться исхода военных действий. Реформа была доведена до конца только в имении Акманай Филибера-Шатилова Мелитопольского уезда, где 22 крестьянина получили в собственность арендную землю. Впрочем, не было и серьезных протестов. Так что суждения о вероятных результатах земельных преобразований Врангеля в случае долговременности его режима равносильны гаданию на кофейной гуще.
     В начале июля завершила свою работу комиссия по рассмотрению законопроекта о волостном земстве, работавшая под председательством начальника гражданского управления С.Д. Тверского. Волостная реформа явилась закономерным «довеском» к земельной.
     В приказе от 15(28) июля Врангель выделил: «Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения»[96]. Восстанавливалось упраздненное деникинским правительством волостное земство. Избирательное право получили землевладельцы, духовенство, оседлые арендаторы и служащие. Речь шла, таким образом, о формировании преимущественно крестьянского самоуправления, но — с оговоркой: председатель волостной управы исполняет обязанности волостного старшины и в качестве такового подчиняется уездному начальнику. Что и обеспечивало сохранение бюрократического контроля над земскими учреждениями.
     В сентябре положение о волостном земстве было дополнено положением о земстве уездном. Согласно последнему, уездное земское собрание имело право высказать губернатору свои соображения о дальнейшей судьбе губернского земства. «Если уезды признают необходимым, губернская организация будет сохранена, но уже как добровольный союз земств, в противном случае она может быть заменена областной земской организацией или совершенно уничтожена»[97].
     Это был курс на устранение земской оппозиции. «…Вся сельская интеллигенция — учителя, врачи, фельдшера… лишались права участия в волостных земствах. (…) В сущности это было упразднение старого земства, земства, двигавшегося «цензовой» или «демократической» интеллигенцией, земства, имевшего свои навыки и традиции. Создавалось новое крестьянское самоуправление с преобладающим влиянием волостных старшин, подчиненных администрации»[98]. Ликвидировалось «средостение» между властью и народом в лице интеллигенции. Нарождалась вертикаль: бюрократия — крестьянство, не имеющая промежуточных ступеней.
     Отношение Врангеля к интеллигенции еще будет предметом нашего разговора.
     Экономическая политика врангелевского правительства носила в значительной мере импровизационный характер. Тем не менее, она имела свой стержень — июньский приказ Врангеля о введении свободы торговли, распространившейся и на зерно.
     Промышленность Крыма за годы гражданской войны пришла в полный упадок. Производство с 1919 года сократилось на 75-85%; в 1920 году работало 32 предприятия, из них всего 6 с более чем сотней рабочих. Пролетариев насчитывалось 2663 человека[99]. Большая часть предприятий обеспечивала военные нужды. Транспорт почти замер.
     Практически все экономические проекты управления экономикой остались нереализованными. Исключение — добыча угля в Бешуйских копях, да и те были взорваны повстанцами.
     Ничего не изменило и экономическое совещание, проходившее в конце сентября — начале октября, на которое прибыли общественные деятели из Константинополя, Парижа, Белграда и других городов. Совещание приняло решение «О свободном вывозе валюты и предметов роскоши, но не предметов культурного и домашнего обихода»[100]. Однако любые разумные решения не могли подняться выше благих пожеланий: торжествовала выгода и только выгода. Только с 1 февраля по 1 сентября 1920 года из Крыма было вывезено: ячменя — около 3 000 000 центнеров, соли — 830 000 центнеров, льняного семени — 110-120 тысяч центнеров, табака — 120 тысяч центнеров, шерсти — 63 тысячи центнеров и т. д., до бесконечности. Разрешение на вывоз выдавалось за взятки всем желающим[101]. Спекуляция, как всегда, шла рука об руку с коррупцией.
     Бюджетный дефицит достиг к осени 250 миллиардов рублей. Чтобы хоть как-то поправить положение, правительство принимает план начальника Управления торговли и промышленности В.С. Налбандова: вывоз хлеба государством в кооперации с частными фирмами. Заметных экономических результатов этот план, знаменовавший собой отход от «чистой» свободы торговли, не дал: было заключено контрактов на 10 миллионов пудов и вывезено полтора. Но, как подчеркивал Врангель, акция имела политическое значение — привлечь ту же Францию, испытывавшую недостаток в хлебе. Факт прибытия пароходов с хлебом, конечно, вызвал одобрение французского населения, но крупных внешних займов крымское правительство так и не получило[102]. «…Внешняя торговля врангелевского режима, — пишет современный исследователь, — свелась к обмену сырья Таврии, прежде всего зерна, на вооружение, боеприпасы и другие предметы и материалы, необходимые для ведения войны»[103].
     Внутренняя торговля свелась к поистине тотальной спекуляции. Сама торговля «валютизировалась»[104], обмен натурализовался. Роль денег стали играть табак, вино, ячмень, шерсть. 1 лира вышла в октябре на уровень 20 тысяч рублей (равно 1 пуду ячменя) [105]. Приметой времени стали фантастические по объему хищения, повальное взяточничество. «Честные — в буквальном смысле слова голодали»[106].
     Нельзя сказать, что правительство не принимало мер по борьбе со слишком уж разнузданной спекуляцией и взяточничеством. Приказы издавались — и весьма грозные. Вот один из них, от 30 сентября.
     Усилить наказания и взяточничество. Изъять дела из общей подсудности и передать в ведение военно-морских, корпусных и военно-полевых судов. Наказание: от 5 до 6 лет или отдача в каторжные работы на срок от 4 до 6 лет дающему и, соответственно, от 6 до 8 и от 8 до 10 — берущему. За недонесение — от 3 до 4 лет с лишением прав [107].
     Можно продолжить цитирование подобных актов, но мы не видим в этом смысла. Ибо ни один крупный спекулянт или взяточник не угодил на скамью подсудимых. Получило известность меланхолическое высказывание А.В. Кривошеина о том, что со спекуляцией бороться невозможно.
     Свирепствовала гиперинфляция. По имеющимся данным, с февраля по октябрь в Крыму было выпущено 176 869 295 000 рублей[108]. Экономическое совещание в пух и прах раскритиковало политику начальника Управления финансов М.В. Бернацкого, после чего он подал в отставку. Бернацкий был теоретик, пишет Врангель, а «в настоящих исключительных условиях требовался человек дела и практики»[109]. Делались предложения бывшему министру финансов Барту, председателю правления Азовско-Донского банка Каминке — они ответили отказом. «Человека дела и практики» не нашлось, да и не могло, на наш взгляд, найтись, ибо все финансы поедала армия.
     Естественно, беспрерывно росли цены. Фунт пшеничного хлеба в апреле стоил 35 рублей, в октябре — 500, говядины: 350-1800, сахара: 1000-9000, литр молока: 200-2500. При этом высшая ставка печатника выросла с 30630 до 417 000 рублей, металлиста — с 36 125 до 262 000, торгово-промышленного рабочего — с 24 000 до 467 800, строителя — с 40 000 до 600 000. Максимальная зарплата штаб-офицера достигала 132 000 рублей, генерала — 240 000. Прожиточный минимум для семьи из трех человек составил в октябре 534 725 рублей[110].
     В целом уровень жизни, особенно рабочих, для которых Врангель создал режим наибольшего благоприятствования, был выше, чем в центре России. Позитивную роль играла правительственная практика торговли хлебом по умеренным ценам. Но промышленные товары были не по карману никому, разве что кроме спекулянтов.
     В.В. Шульгин, приехавший 27 июля из Одессы в Севастополь, обнаружил, что: «обувь — 90 000 рублей, рубашка — 30 000, брюки холщовые — 40 000…
     — Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!
     Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все «миллионеры»… в этом смысле…» [111] (отточие автора мемуаров).
     Совсем плачевным было положение интеллигенции и служащих (тех, кто не брал взяток). Они получали в 3-7 раз меньше рабочих, вынуждены были, чтобы не умереть с голоду, подрабатывать — как у кого получится. Председатель Таврической губернской земской управы В.А. Оболенский получал, например, в два раза меньше, чем наборщик подведомственной ему типографии. Профессора, инженеры, учителя, чиновники уходили в дворники, чернорабочие, сторожа, грузчики. «Если правительство Врангеля считалось с рабочими, как с реальной силой (и необходимой для армии! — Авт.), то с интеллигенцией не было нужды считаться»[112].
     Профсоюзы, несмотря на гонения[113], действовали относительно свободно и, согласно положению от 23 октября, имели право оказывать помощь — материальную, юридическую и медицинскую — своим членам. Это давало рабочим дополнительное подспорье. Забастовки же пресекались простым средством — отправкой на фронт.
     Упоминавшееся экономическое совещание закончило свою работу радужной резолюцией 5 октября: «Общее экономическое положение земель, занятых Русской армией, оказывается, при непосредственном соприкосновении с действительностью, несравненно лучше, нежели это представляется в Западной Европе не только иностранцам, но даже и проживающим там русским людям.
     Производительные силы края и платежные силы населения используются в настоящее время скорее недостаточно и с избытком покрывают текущие расходы управления.
     Средства нужны лишь для покрытия чрезвычайных военных издержек и в особенности для снаряжения армии, крепкой духом, идущей к близкой окончательной победе и нуждающейся исключительно в материальном снабжении и обмундировании»[114].
     Однако приехавшие из Европы авторы этой рекламной картинки предпочли вернуться обратно.
     Врангель же чрезвычайно удачно обрисовал тот заколдованный круг, в котором оказался крымский режим: «Маленькая территория Крыма не могла… прокормить армию», а «расширение занятой территории требовало увеличения численности армии»[115]. Так вызрел замысел августовских десантов — Кубанского и Донского, которые потерпели неудачу.
     Исчерпанными были и людские ресурсы. 10 тысяч кубанских казаков и столько же ранее интернированных в Польше войск генерала Н.Э. Бредова были последними. Судьба Правительства Юга России стала целиком зависеть от исхода войны Советской России и Польши. «Принятие Польшей мира, усиленно предлагаемого большевиками, и на котором настаивало правительство Ллойд-Джорджа (Англия. — Авт.), было бы для нас роковым»[116].
     Италия, Бельгия, США, Япония благожелательно относились к режиму Врангеля, но признавать его не спешили. На это решилась союзница Польши Франция, выдвинув, однако, ряд условий: признание долговых обязательств предыдущих русских правительств, перехода земли в руки крестьян и создание народного представительства на демократических основах.
     Из английской печати стало известно, что французское правительство Мильерана выдвигает еще ряд требований, причем весьма жестких: передача Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на определенный срок, права взимания таможенных и торговых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей, излишка хлеба на Украине и Кубани, 3/4 добычи нефти и бензина, 1/4 добытого донецкого угля. Некоторые авторы считают, что врангелевское правительство согласилось на эти условия[117]. У нас таких данных нет.
     31 июля министр-президент Франции Мильеран заявил о признании правительства Врангеля. Это был единственный случай официального международного признания белого правительства за весь период гражданской войны. 6 октября в Севастополь прибыл верховный комиссар Франции граф де Мартель.
     Врангель неоднократно заявлял о своей поддержке федеративного устройства России в случае победы над большевизмом. Он допускал независимость прибалтийских государств, однозначно признавал независимость Польши. Последнее инициировало, в частности, воззвание маршала Пилсудского к народу Польши. «Старые розни между поляками и русскими должны быть забыты. Мы на дороге того, что нам будут даны правительством Юга России твердые гарантии нашей неприкосновенности и самостоятельности. Польша готова идти рука об руку с русскими. Польша готова вместе с ними ликвидировать и уничтожить навсегда красную опасность. Большевики страшны не только России и не только ее ближайшим соседям, но и всему культурному миру»[118]. Добрые отношения установились у Крыма с Грузией. Наконец, о своем подчинении врангелевскому правительству заявил атаман Г.М. Семенов.
     Как бы ни относиться к этим разнородным фактам, нельзя не признать значительной гибкости барона сравнительно со своим предшественником, Деникиным, бескомпромиссным сторонником «единой и неделимой». Однако мы не отрицаем того, что Врангель вел своеобразную дипломатическую игру.
     Тактической целью Врангеля было сколачивание единого антибольшевистского фронта. В поисках союзников он порой не брезговал ничем. Так идефикс Главнокомандующего стало заключение соглашения с Н.И. Махно, сыгравшего со своей Повстанческой армией роковую роль в разгроме добровольцев.
     Неоднократно к Махно посылались парламентеры. Еще в марте батьке было отправлено письмо, в котором говорилось о том, что русская армия стремится к тому же, что и Махно, — освобождению страны от насильников и вольной жизни для всех. Послание перехватили красные. В августе очередного курьера доставили к самому Махно. Дневник оперативного отдела махновской армии сохранил запись: «Принимали посланного от Врангеля с письмом делегата, которого заседание командного состава приговорило к расстрелу и постановило опубликовать в печати содержание письма и наше отношение к белым»[119].
     Стремясь обеспечить себе поддержку Махно, Врангель задал соответствующий, благожелательный для него тон в печати, выпустил из заключения откровенных бандитов во главе с атаманом Володиным. Кредо последнего, руководителя «Объединенной организации дезертиров», явствует из приводимого мемуаристом откровения:
     «Я воюю… за веру, царя и отечество. Царя нет теперь. Я воюю за веру и отечество. Неукоснительно всюду и везде бью жидов. Образ правления пусть устанавливает сам народ. Я пойду с народом хоть за монархию, хоть за анархию. Кто против народа, — тот мой враг»[120].
     «Союзник» был отправлен со своим отрядом на фронт и в конце концов расстрелян за бесчинства в Мелитопольском уезде.
     Приглядывался Врангель даже к красным. В приказе от 29 апреля читаем: «1) Безжалостно расстреливать всех комиссаров и других активных коммунистов, захваченных во время сражения». Остальных — принимать на службу[121]. Любопытный документ хранится в архиве барона: начштаба П.Н. Шатилов обращается к… командующему 1-й конной армией красных С.М. Буденному: в случае его перехода на сторону Русской армии — «лично Вам присваиваются права и соответствующий чин командующего Армией… все прошлое будет забыто; законному преследованию подвергнутся лишь лица согласно Вашего указания»[122].
     Особняком — по своей значимости — стоял вопрос об отношениях с Украиной.
     Вопрос этот был поставлен впервые Я.А. Слащевым в июле и «составлял, — по мнению генерала, — наиболее большое место во всей политике правительства генерала Врангеля»[123]. Слащев не раз обращался к Главнокомандующему с проектами, содержащими, к примеру, такие положения: автономия Украины, образование Украинской Народной Громады и украинской армии, избрание Наказного Украинского Атамана, подчиненного Главкому, установление флага: «национального желто-синего с бело-сине-красным углом»[124] и пр. Вразумительных ответов Слащев не получал.
     Однако обвинения в адрес Врангеля, будто бы недооценивавшего украинский вопрос, несправедливы: Главнокомандующий, кажется, просто не желал иметь дело со Слащевым. В том же августе, когда был составлен последний слащевский проект, Врангель от своего имени публикует воззвание «Сыны Украины!»: «Стоя во главе русской армии, я обращаюсь к вам, братья. Сомкнем ряды против врагов, попирающих веру, народность и достояние, потом и кровью накопленное отцами и дедами. (…) Не восстанавливать старые порядки идем мы, а боремся за то, чтобы дать народу возможность самому быть хозяином своей земли…» [125]
     В начале сентября Главнокомандующий принимает делегацию от армии одного из повстанческих украинских генералов Омельяновича-Павленко, приехавшую «для информации и выяснения условий возможного соглашения». Договорились, как сказано в «коммюнике» встречи, «бить общего врага» и добиваться того, «чтобы общественные умеренные круги и лица, не преследующие личных выгод, обуздывали бы шовинистов той и другой стороны и не давали бы им мутить и без того взбаламученное море, в котором будут ловить рыбу люди ничего общего ни с Украиной, ни с Великороссией и вообще с Россией не имеющие»[126].
     Тогда же генерал В.Ф. Кирей[127], для поручений по делам Украины при начштаба (поддерживавший контакты с украинскими повстанцами), набросал контуры отношения Правительства Юга России к Украине. Это: волеизъявление народа, назначение высшей гражданской администрации только из уроженцев Украины и выборы низшей самим народом, формирование украинских воинских частей[128]. Создается специальная комиссия по украинским делам.
     Спустя два месяца Врангель дополняет программу вопросом о языке: «Признавая, что украинский язык является, наравне с российским, полноправным языком Украины, приказываю: всем учебным заведениям, как правительственным, так и частным, в коих преподавание ведется на украинском языке, присвоить все права, установленные существующими законоположениями для учебных заведений той и другой категории с общегосударственным языком преподавания. Генерал Врангель»[129].
     Наиболее тесные отношения сложились у Правительства Юга России с Украинским Национальным Комитетом. Эта организация была создана в ноябре 1919 года в Париже, имела свои представительства в США, славянских странах, Константинополе. По сути своей она представляла беспартийный союз федералистов Украины, противостоящий «самостийникам».
     Лидеры УНК — председатель С.К. Маркотун[130], генеральный секретарь Б.В. Цитович и член комитета профессор П.М. Могилянский[131] — удостоились приема у Правителя Юга России, где присутствовали Кривошеин, Струве и Шатилов. «Выразив свое принципиальное согласие с положениями, изложенными делегацией, Главнокомандующий заявил, что в основу проводимой правительством юга России политики полагается принцип федерации и земельная реформа». Соглашение возможно в общей борьбе с любыми, но только не с сепаратистскими силами[132].
     Тогда же Маркотун, дав интервью газете «Время», разъяснил позицию УНК: русская федерация в смысле сочетания сильной центральной власти с самым широким самоуправлением. К политике Петлюры, заметил он, УНК «относится совершенно отрицательно. Мы считаем, что самостийническое движение является делом рук иностранных политиков, имеющих целью расчленение России во что бы то ни стало. Вся их деятельность, как это показывал Петлюра, немыслима без иностранной помощи. Раньше самостийников поддерживали немецкие штыки, а теперь польские»[133].
     Средоточием украинской политической жизни в Крыму стал в это время Севастополь, где можно было встретить представителей чуть ли не всех направлений, «за исключением крайних левых. Доминирующую роль в этом конгломерате партий и течений, — отмечает газета, — играют представители союза хлеборобов, «авторы» гетманщины. В последнее время между этими политическими деятелями заключен блок. Кардинальный вопрос — о самостийности, решено до известного времени (выделено нами. — Авт.) не затрагивать вовсе»[134].
     2 октября в 7 часов вечера в помещении украинской гимназии им. Т.Г. Шевченко (Севастополь) открылся первый и последний съезд блока, получившего название национально-демократического. На съезде были представлены самые разнообразные организации: собственно блок и его ЦК, Симферопольская, Феодосийская и Потийская громады, крестьянский союз, «украинцы Грузии», екатеринославское землячество, севастопольское отделение «Днепросоюза», «украинская народная армия». Член ЦК А.Г. Безрадецкий сформулировал задачи блока:
     «…Объединение украинской общественности: 1) за независимую украинскую государственность, федеративно входящую в состав единой России; 2) за объединение всего славянства и 3) за подготовку, в данный момент, наступления русской армии на Украину… Оратор отозвался с большой симпатией о ген. Врангеле…». [135]
     Съезд принял, по сути, единственную резолюцию — «Об украинской армии»: «…Возможно скорее начать формирование украинской национальной армии под предводительством ген. Врангеля». Резолюция, предлагавшая пока воздержаться от создания правительства Украины, большинством была отклонена. Было отвергнуто также предложение Маркотуна о слиянии севастопольских организаций с УНК, «в виду того, что нападки Маркотуна на Петлюру оттолкнули от него украинскую общественность»[136].
     Съезд избрал так называемую комиссию шести — президиум ЦК национально-демократического блока. В нее вошли: О.Г. Шульга, М.Г. Шлевченко, И.Г. Пащевский, А.Г. Безрадецкий, В.И. Овсянко-Вильчинский, В.М. Лащенко.
     11 октября президиум ЦК блока был принят Главнокомандующим и передал ему меморандум:
     «1) Провозглашение Украины совершенно самостоятельной во внутренней жизни, но находящейся в федеративной связи с Россией. Окончательное утверждение конституции Украины произойдет на Украинском Учредительном Собрании, а конституции России — на Учредительном Собрании всех народов России.
     2) Дела, касающиеся внутреннего гражданского и военного управления Украины, ведаются специальными украинскими учреждениями, подчиненными непосредственно ген. Врангелю, в порядке Главного Военного командования и Верховного управления.
     3) Возможно скорейшее формирование на особых основаниях украинской национальной армии под Верховным водительством»[137].
     Таким образом, украинская политика Правительства Юга России в общем и целом совпала с линией, выработанной частью украинских политиков под вывеской национально-демократического блока. Однако в гражданской войне, в конечном счете, все решает сила. А сила была на стороне Советской России и Польши. Поэтому блок разделил судьбу белого движения.
     Практическим следствием образования блока было создание украинских воинских частей, которые влились в 3-ю русскую армию
     К концу сентября Русская армия вышла к Екатеринославу и Донбассу[138]. Однако развить наступление дальше врангелевцы не смогли. Заднепровская и Донбасская операции потерпели провал: сказалась невозможность обеспечить их людскими и материальными ресурсами. Армия выдыхалась.
     Тем временем, в конце сентября Польша заключила перемирие с Советской Россией[139]. А 29 сентября (12 октября н. ст.) в Риге был подписан мир. Это стало одновременно и подписанием смертного приговора врангелевскому режиму.
     Южный фронт под командованием М. В. Фрунзе[140] усиливается за счет войск Западного и других. Соотношение сил на 14(27) октября было следующим:
     штыки (в тысячах) 99,5 / 20,84 — 8:1
     сабли 43,7 / 17,3 — 2,5:1
     итого 143,2 / 38,1 — 3,8:1[141].
     Итак, перевес, необходимый для успеха наступления, был достигнут.
     Общее наступление войск Южного фронта началось 15 октября. «Не имея тыла, окруженные врагом со всех сторон, потрясенные жестокими испытаниями, войска дрались вяло, — с горечью пишет Врангель. — Сами начальники не проявляли уже должной уверенности»[142]. 21 октября красные овладели всей Северной Таврией. Русская армия откатилась за Перекоп. «Армия осталась цела, однако боеспособность ее не была уже прежней»[143]. Оставалась только надежда на перекопские укрепления.
     По поводу этих укреплений сложилась чуть ли не целая литература. Строились целенаправленно они шесть месяцев. Врангель считал, что сделано максимум возможного, не закончены лишь блиндажи и укрытия для войск. Слащев, разумеется, был противоположного мнения. Советские историки создали картину чуть ли не неприступных позиций[144]. Истина, скорее всего, где-то посередине.
     Врангель не питал большого оптимизма по поводу судьбы Русской армии. Еще до наступления красных в Северной Таврии он предусмотрительно отдал распоряжение проверить уже составленный штабом и командующим флотом М.П. Саблиным[145] план эвакуации и подготовить суда (помимо Севастополя) в Керчи, Феодосии и Ялте из расчета не на 60 тысяч человек, как предлагалось ранее, а на 75.
     Немалую роль в крушении врангелевского режима сыграли «зеленые». Массовость этого явления была следствием ненависти к мобилизациям, к войне, желания выжить. Население устало от не имеющей, казалось, конца бойни. «Характерной особенностью зеленоармейского движения в Крыму было желание отдохнуть, уйти от какой бы то ни было войны»[146]. Именно этот, чисто народный исход, проявление стихийного, «нутряного» пацифизма подтверждает, что гражданская война была Крыму навязана, что воинственность и агрессивность чужеродны менталитету его жителей.
     Бороться с процессом повсеместного уклонения от воинской службы оказалось невозможным. Что только не предпринимали власти — конфискацию имущества, систему заложничества, тюрьмы и расстрелы — все напрасно: количество дезертиров — «зеленых» росло с каждым днем, чему очень благоприятствовал крымский ландшафт — леса и горы. Слащев считал, явно преувеличивая, что «зеленых насчитывалось до десяти тысяч человек»[147].
     «Зеленые» вызывали всеобщую симпатию, что также весьма показательно и о чем пишут буквально все современники[148]. Им помогали и многие стражники.
     С января 1920 года отряды «зеленых» начинают стремительно «краснеть», чему причинами были: усиление репрессий, влекущее жажду мести; бегство в горы большевиков и пленных красноармейцев и коммунистическая пропаганда; наконец, стремление появившихся «красно-зеленых» втянуть в свои ряды как можно больше людей[149].
     Так «зеленые», промышлявшие до этого грабежами и набегами, становятся повстанцами.
     Зародышами «красно-зеленого» движения, или Повстанческой армии, стали в начале 1920 года: группа П.В. Макарова (дер. Ай-Тодор Севастопольского района, от 12 до — в июне — 80 человек), 1-й Альминский повстанческий отряд (до 100 человек; стержень — бежавшие заключенные Симферопольской тюрьмы), Феодосийский отряд (70 человек бывших пленных красноармейцев), конный отряд П. Глямжо (Карасубазар, 15 человек), 2-й Повстанческий отряд Комарова-Фирсова (организован Областкомом РКП(б), 60 человек), отряд Ялтинского подпольного партийного комитета П.М. Ословского. В июле общая численность повстанцев достигла 800 человек[150].
     Разгромы контрразведкой подпольной сети большевиков весной, побудили их перенести основную деятельность в леса. В июне ОК РКП(б) и Крымревком объявили мобилизацию в (Советскую) Повстанческую армию всех партийцев, комсомольцев, членов профсоюзов (армия, как таковая, была создана в мае Крымревкомом). Началась реорганизация по образцу регулярной армии. Были созданы полки (условно: численность, конечно же, не дотягивала до полков): 3-й Симферопольский П. В. Макарова, 1-й конный бывшего сотника Галько, 2-й Карасубазарский Бородина, 1-й Феодосийский Надолинского, затем 5-й Татарский и 4-й в районе Баксан. Командующим армией стал секретарь подпольного ОК С.Я. Бабаханян.
     (Был еще Зуйский отряд — явно разбойничьего толка, а также весьма многочисленный Орловский[151]).
     Повстанцы нападали на стражников, срывали заготовку дров для железных дорог и городов, что грозило топливным кризисом и прекращением железнодорожного сообщения, и вообще старались держать противника в постоянном напряжении. Только в течение мая-июня повстанцы провели свыше 20 операций, многие — под личным руководством Бабаханяна. «Зеленые» оттягивали на себя не менее 4-5 тысяч штыков[152].
     В августе, по решению РВС фронта, в Крым для командования повстанцами прибыл А.В. Мокроусов. С его появлением деятельность повстанцев, несомненно, получила новый импульс: бесконечные рейды по тылам белых, нападение на артиллерийский транспорт, ограбление Массандровского лесничества на миллион рублей, уничтожение Бешуйских копей.
     Наконец, налет на Судак. Знамена были свернуты. Мокроусов надел погоны полковника. Повстанцы были приняты за белых и спокойно заняли большую часть Судака. И только после того, как один из повстанцев развернул знамя, белые, находившиеся здесь на излечении, оказали отпор. «Собственно, Судак, — пишет Мокроусов, — нам нужен был для того, чтобы захватить в гарнизоне и у местных богачей необходимое количество одежды. Самое же главное — необходимо было нанести сильный моральный удар по противнику, заставить его отвлечь на нас большие силы с фронта»[153].
     «Красно-зеленые» достигли своих целей. Недаром генерал-квартирмейстер Г.И. Коновалов на одном из совещаний в Ставке, посвященном повстанцам, в сердцах выразился, «что дальнейшее игнорирование этого движения угрожает самому существованию Крыма»[154]. Врангелю пришлось держать целый войсковой контингент для нейтрализации «зеленых» в тылу. Им командовал генерал-майор А.Л. Носович. Каких-либо успехов он не достиг. Главнокомандующий сделал специальное разъяснение, что служба в частях, ведущих борьбу с зеленоармейцами, приравнивается к боевой фронтовой службе.
     Много споров было о том, какой же тактики придерживаться в борьбе с этим злом. В крымских лесах «зеленые» были неуловимы. Розыск констатировал: «Нужно отметить, что практикующийся способ вооруженной борьбы с «зелеными» в виде посылок в леса и горы маленьких отрядов в 20-30 чел. совершенно не достигает цели в смысле окончательной ликвидации и в лучшем случае заставляет «зеленых» отступать в глубь гор. Возможность совершения дерзких и смелых нападений на густо заселенные пункты, как например, ближние окрестности Карасубазара, объясняется наличием у «зеленых» связей с местной стражей и, вследствие этого, уверенностью в благополучном исходе нападения»[156].
     Очень глубокомысленно. Ведь попытки направить против повстанцев крупные соединения были бы в горных условиях заведомо абсурдны и обречены на провал. Главное — «зеленые» опирались на местных жителей и сами были таковыми.
     Ослабляли повстанцев внутренние распри, в частности, конфликт двух руководителей — Бабаханяна и Мокроусова.
     Мокроусов сменил Бабаханяна на посту командующего 23 августа н. ст. Позднее бывшая подпольщица Е.Н. Григорович-Гордиенко утверждала (письмо в РВС СССР 1930 года), что «тов. Бабахан, бывший командующий Повстанческой армией Крыма, проявил в подполье настолько слабое руководство повстанческим движением, что РВС фронта вынужден был его заменить другим командующим Мокроусовым»[157]. Ответ на это обвинение был дан завИстпартом Крымского ОК ВКП(б) в ЦКК ВКП(б) 27 ноября 1930 года: «Утверждение Григорович неверно. Назначая Мокроусова, РВС фронта не руководствовался мотивом замены «плохого» командующего Бабахана (не имевшего военного опыта, в отличие от Мокроусова. — Авт.) «хорошим» командующим Мокроусовым: РВС послал Мокроусова с группой военных работников в Крым для усиления партизанского движения, не противопоставляя его Бабахану, за которым как секретарем подпольного ОК и председателем областного ревкома осталось право контроля и политического руководства Повстанческой армией»[158].
     Что же было подоплекой этой неприятной истории, которая как бы проложила мостки к последующей трагической судьбе Бабаханяна?
     Личные мотивы. «Е.Н. Григорович-Гордиенко была членом подпольного горкома партии гор. Симферополя. В подполье стала женой Бабаханьяна, а когда он расстался с ней, оскорбленная женщина начала писать о нем порочащие его заявления во все инстанции. Особенно усилила она свои клеветнические наветы в годы культа»[159].
     Мотивы принципиальные. Мокроусов, как анархист, питал антипатию к «политиканам», каковым считали Бабаханяна. Он придерживался мнения, что Повстанческая армия призвана решать только военные задачи. Позднее, возводя напраслину на уже расстрелянного Бабаханяна, Мокроусов интерпретировал это так: «Надо было вести единую, неразрывную работу как политическую, так и боевую. Из этого само собой разумеется вытекала необходимость постоянной совместной работы руководства. Однако не заинтересованный в развертывании партизанского движения Бабахан предпочитал находиться отдельно от штаба, который по условиям боевой обстановки не мог находиться на одном месте»[160].
     С августа по ноябрь повстанцы провели до 80 крупных операций. Заметно возросла численность полков: 3-го — до 279 человек, 1-го — до 90, 5-го — до 69[161]. Когда красные войска вступили в Крым, повстанцы, насчитывавшие, по сводным данным, до двух тысяч штыков, оказали им непосредственную помощь, отрезав белым путь на Феодосию и разбив несколько частей. В ноябре отряды Повстанческой армии были влиты в состав армии Красной.
     Всего в 1918-1920 годах в крымском подполье, — считает местный историк, — действовало свыше 5 тысяч человек, объединенных в почти 100 вооруженных формирований[162].
     К началу ноября все подступы к полуострову Крым были блокированы войсками Южного фронта под командованием М.В. Фрунзе. Приближались дни решающего сражения.
     25 октября (7 ноября) Главнокомандующий вводит в Крыму осадное положение. Исполняющим обязанности таврического губернатора, начальника гражданского управления и командующим войсками армейского тылового района был назначен энергичный генерал М.Н. Скалон.
     А жизнь в Севастополе, — вспоминает Врангель, — «текла своим чередом. Бойко торговали магазины. Театры и кинематографы были полны»[163].
     Подспудно идет подготовка к эмиграции. Решительно и умело действовал сменивший умершего Саблина адмирал Кедров.
     26 октября (8 ноября) усилилось давление красных. Для Шатилова, «как и для меня, — пишет Врангель, — было ясно, что рассчитывать на дальнейшее сопротивление войск уже нельзя, что предел сопротивляемости армии уже превзойден, и что никакие укрепления врага уже не остановят»[164].
     Подготовка кораблей резко ускорилась. 29 октября (11 ноября) Правительство Юга России выпустило официальное сообщение, которое Слащев оценил как «Спасайся, кто может»: «В виду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств, правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. (…) Все заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственная опасность от насилия врага — остаться в Крыму». Параллельно подписывается приказ Главнокомандующего с аналогичным содержанием[165].
     Вопросом жизни и смерти становится судьба тех, кто не пожелает или не сможет уйти в эмиграцию. Проблема амнистии возникла еще в апреле-мае (см. прим. 72, с. 315). 12 сентября н. ст. (далее все даты приводятся по н. ст.) «Правда» за авторитетнейшими подписями Председателя ВЦИК М.И. Калинина, Председателя СНК В.И. Ленина, наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого, Главкома С.С. Каменева и председателя Особого совещания при Главкоме А.А. Брусилова публикует «Воззвание к офицерам армии барона Врангеля», в котором говорилось: «…Честно и добровольно перешедшие на сторону Советской власти не понесут кары. Полную амнистию мы гарантируем всем переходящим на сторону Советской власти. Офицеры армии Врангеля! Рабоче-крестьянская власть последний раз протягивает вам руку примирения»[166].
     Поводом для воззвания, кстати, послужила загадочная история с поручиком Яковлевым. Он, перебежав к красным, заявил, что во врангелевской армии образовалась тайная организация офицеров, которая «намерена низложить Врангеля и объявить его армию красной Крымской под командой Брусилова» при условии амнистии[167]. Поскольку никаких сведений о заговоре более нет, позволительно будет считать его фикцией.
     Наконец, 10 ноября в 24 часа РВС Южного фронта направляет телеграмму Главнокомандующему Врангелю, где всем сдавшимся, включая высший комсостав, гарантировалась амнистия. «Красное командование, — так говорит об этом Врангель, — предлагало мне сдачу, гарантируя жизнь и неприкосновенность всему высшему составу армии и всем положившим оружие. Я приказал закрыть все радиостанции за исключением одной, обслуживаемой офицерами»[168].
     Позиция В.И. Ленина тем временем ужесточилась. Если ранее он был не против амнистии, то теперь, узнав о предложении РВС, телеграфировал: «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно» (выделено нами. — Авт.) [169].

На 1 ноября численность Русской армии составила 41 тысячу штыков и сабель. На ее вооружении было свыше 200 орудий, до 20 бронеавтомобилей, 3 танка, 5 бронепоездов. Войска Южного фронта к 8 ноября насчитывали 158,7 тысячи штыков, 39,7 тысячи сабель, имея на вооружении 3059 пулеметов, 550 орудий, 57 бронеавтомобилей, 23 бронепоезда, 84 самолета[170].
     Окончательный план, утвержденный Фрунзе за два дня до операции, предусматривал нанесение главного удара по перекопским укреплениям с обходным маневром через Сиваш и Литовский полуостров и вспомогательного — на чонгарском направлении и Арабатской стрелке. Затем предполагалось расчленить войска белых и разгромить их, не допустив эмиграции.
     В ночь на 8 ноября начался переход через Сиваш. Надо сказать, что стояли беспримерные для этого времени года 15-градусные морозы, от которых страдали обе стороны сражающихся, однако врангелевцам приходилось хуже — у них не было теплой одежды. Транспорт «Рион» привез обмундирование, когда все уже было решено.
     Утром, когда часть сил белых была снята с главного направления и переброшена к Литовскому полуострову, после 4-часовой артиллерийской подготовки, не давшей ожидаемых результатов, начался штурм Перекопа. Людей не жалели. В целом потери красных составили 10 тысяч человек убитыми и ранеными[171].
     Продвигаться по Арабатской стрелке оказалось невозможно из-за корабельного огня противника. Зато 9 ноября был высажен десант в районе Судака.
     В ночь на 9 ноября дивизия В.К. Блюхера овладела Турецким валом — главным укреплением Перекопа. 11-го был взят Чонгар. Этот день и стал переломным в ходе боев.
     10 ноября в Симферополе власть взял в свои руки ревком во главе с членом ОК В.С. Васильевым. Ревкомы возникают и в других городах Крыма.
     13 ноября части 2-й Конной армии Ф.К. Миронова вошли в Симферополь. Командующий вспоминал: «13 ноября полуостров Крым в величайшем молчании принимал красные войска, направлявшиеся для занятия городов: Евпатории, Севастополя… Феодосии, Керчи»[172].
     14 ноября войска 4-й армии вступили в Феодосию, 16 ноября 3-й конный корпус — в Керчь.
     Врангелевцы отступали в полном порядке, почти без контакта с противником. Сорвать эвакуацию не удалось. 11 ноября началась погрузка на корабли. Де Мартель выразил согласие принять всех оставляющих Крым под покровительство Франции. Для покрытия расходов французское правительство брало в залог российские корабли.
     Никто не мешал эвакуации. «Остающиеся говорили, что устали от междоусобной войны, что будет с них кровопролития, что они не верят в возможность успешного продолжения борьбы. Поэтому они хотят, пока можно, рассосаться среди населения и тем избегнуть мести победителей»[173]. Участь многих из них будет незавидной.
     Отплывало все, что могло плыть. Это было невероятно рискованное предприятие. Малейшее волнение и… Но море было спокойным.
     Утром 14 ноября Главнокомандующий объехал на катере суда. Сошел на берег. Выступил перед группой юнкеров: «Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга»[174]. В 2 часа 40 минут, видя, что погрузились все, Врангель взошел на катер и направился к крейсеру «Генерал Корнилов».
     В Евпатории эвакуация прошла нормально. Врангель объехал Ялту, Феодосию, Керчь, чтобы лично проследить за погрузкой. Около четырех последний транспорт — «Россия» — покинул Керчь.
     На 126 судах было вывезено 145 693 человека, не считая команд. За исключением погибшего миноносца «Живой», все корабли прибыли в Константинополь[175].
     Было эвакуировано: до 15 тысяч казаков, 12 тысяч офицеров, 4-5 тысяч солдат регулярных частей, более 30 тысяч офицеров и чиновников тыловых частей, 10 тысяч юнкеров и до 60 тысяч гражданских лиц, в большинстве своем семей офицеров и чиновников[176].
     За время боевых действий — 28 октября — 16 ноября — войска Южного фронта взяли в плен 52,1 тысячи солдат и офицеров[177].
     Начинался «пир победителей»…

ДАЛЬШЕ

Read More