Адам МИЦКЕВИЧ

Крымские сонеты (пер. В. Левика)

Товарищам путешествия по Крыму автор

Wer den Dichter will verstehen
Muss in Dichters Lande gehen.
G o e t h e im Chuld Nameh.

I
Аккерманские степи

Я выплыл на простор сухого океана.
Безбрежен зелени — цветов и трав — разлив.
Качаясь, как ладья, возок плывет средь нив,
Скользит меж островов коралловых бурьяна.*
Смеркается. Кругом ни тропки, ни кургана.
Жду путеводных звезд. Весь горизонт закрыв,
Алеют облака — заря глядит в разрыв:
Зажегся на Днестре маяк близ Аккермана.
И все утихло. Стой! Я слышу, как скользнул
И притаился уж, как мотылек вспорхнул,
Как, недоступные глазам орла степного,
Курлычут журавли в померкшей вышине.
Так слух мой напряжен, что в этой тишине
Уловит зов с Литвы… Но в путь! Не слышно зова.

II
Штиль
На высоте Тарханкут

Едва трепещет флаг. В полуденной истоме,
Как перси юные, колышется волна.
Так дева томная, счастливых грез полна,
Проснется, и вздохнет, и вновь отдастся дреме.

Подобно стягам в час, когда окончен бой,
Уснули паруса, шумевшие недавно.
Корабль, как на цепях, стоит, качаясь плавно.
Смеются путники. Зевает рулевой.

О море! Меж твоих веселых чуд подводных
Живет полип. Он спит при шуме бурь холодных,
Но щупальца спешит расправить в тишине.

О мысль! В тебе живет змея воспоминаний.
Недвижно спит она под бурями страданий,
Но в безмятежный день терзает сердце мне.

III
Плавание

Гремит! Как чудища, снуют валы кругом.
Команда, по местам! Вот вахтенный промчался,
По лесенке взлетел, на реях закачался
И, как в сетях, повис гигантским пауком.

Шторм! Шторм! Корабль трещит. Он бешеным рывком
Метнулся, прянул вверх, сквозь пенный шквал прорвался,
Расшиб валы, нырнул, на крутизну взобрался,
За крылья ловит вихрь, таранит тучи лбом.

Я криком радостным приветствую движенье.
Косматым парусом взвилось воображенье.
О счастье! Дух летит вослед мечте моей.

И кораблю на грудь я падаю, и мнится:
Мою почуяв грудь, он полетел быстрей.
Я весел! Я могуч! Я волен! Я — как птица!

IV
Буря

В лохмотьях паруса, рев бури, свист и мгла…
Руль сломан, мачты треск, зловещий хрип насосов.
Вот вырвало канат последний у матросов.
Закат в крови померк, надежда умерла.

Трубит победу шторм! По водяным горам,
В кипящем хаосе, в дожде и вихре пены,
Как воин, рвущийся на вражеские стены,
Идет на судно смерть, и нет защиты нам.

Те падают без чувств, а те ломают руки.
Друзья прощаются в предчувствии разлуки.
Обняв свое дитя, молитвы шепчет мать.

Один на корабле к спасенью не стремится.
Он мыслит: счастлив тот, кому дано молиться,
Иль быть бесчувственным, иль друга обнимать!

V.
Вид гор из степей Козлова

Пилигрим и мирза

Пилигрим
Аллах ли твердь воздвиг из ледяных громад,
Иль трон из мерзлых туч поставил серафимам?
Иль четверть суши Див* нагромоздил над Крымом,
Чтоб звездам путь пресечь с восхода на закат?

Какое зарево! Ужель горит Царьград?*
Иль там, где сходит ночь и мгла клубится дымом,
Аллах, чтобы светить мирам неисчислимым,
Украсил небосвод ярчайшей из лампад?

Мирза
Там был я. Там Зима сидит на льдистой круче.
Я лишь дохнул — и льдом покрылась борода.
Там клювы родников буравят наст колючий.

Там нет орлам пути, но я взошел туда.
И пусто было там. Лишь проплывали тучи,
И подо мной был мир, а надо мной — звезда.
То Чатырдаг!*

Пилигрим
А-а!!

VI
Бахчисарай*

Безлюден пышный дом, где грозный жил Гирей.
Трон славы, храм любви — дворы, ступени, входы,
Что подметали лбом паши в былые годы, —
Теперь гнездилище лишь саранчи да змей.

В чертоги вторгшийся сквозь окна галерей,
Захватывает плющ, карабкаясь на своды,
Творенья рук людских во имя прав природы,
Как Валтасаров перст, он чертит надпись: «Тлей!»*

Не молкнет лишь фонтан в печальном запустенье —
Фонтан гаремных жен, свидетель лучших лет,
Он тихо слезы льет, оплакивая тленье:

О слава! Власть! Любовь! О торжество побед!
Вам суждены века, а мне — одно мгновенье.
Но длятся дни мои, а вас — пропал и след.

VII
Бахчисарай ночью

Умолк в мечети гул, расходится народ.
Изан уж не звучит,* земля почиет в мире,
К рубиновой заре в серебряной порфире
Царь ночи, как жених к возлюбленной, идет,

Гаремом звезд его зажегся небосвод.
Одно лишь облачко в лазоревом эфире,
Как лебедь белая среди зеркальной шири,
Каймою золотой повитое, плывет.

А на дорогу тень легла от кипариса.
Над кровлей — минарет. За ним — громады гор,
Черны, как дьяволы в судилище Эвлиса.*

Внезапно молния, пугая робкий взор,
С вершины прянула и, с быстротой Фариса,*
Зигзагом рассекла лазурной тьмы простор.

VIII
Гробница Потоцкой*

Здесь увядала ты, цветок родной земли!
Промчавшись мотыльков чредой золотокрылой,
В твой мир года весны и молодости милой,
Как тайного червя, о прошлом боль внесли.

Дугою к северу милльоны звезд взошли,
Кто мог в одну стезю их слить волшебной силой?
Не ты ль огнем очей, потушенных могилой,
На Польшу яркий путь зажгла в ночной дали?

Как ты, о полька, здесь я кончу дни в забвенье,
Но, может быть, мой холм найдет безвестный друг,
Пришедший навестить твое уединенье,

И польской речи я родной услышу звук,
И в песне о тебе строкою вдохновенной
Поэт грядущих дней почтит мой прах смиренный.

IX
Могилы гарема*

Мирза — пилигриму

До срока срезал их в саду любви аллах,
Не дав плодам созреть до красоты осенней.
Гарема перлы спят не в море наслаждений,
Но в раковинах тьмы и вечности — в гробах.

Забвенья пеленой покрыло время прах;
Над плитами — чалма, как знамя войска теней; *
И начертал гяур для новых поколений*
Усопших имена на гробовых камнях.

От глаз неверного стеной ревнивой скрыты,
У этих светлых струй, где не ступал порок,
О розы райские, вы отцвели, забыты.

Пришельцем осквернен могильный ваш порог,
Но он один в слезах глядел на эти плиты,
И я впустил его — прости меня, пророк!

X
Байдары*

Нещадно бью коня — летим во весь опор.
Земля плывет у ног и льнет к его копытам
То лесом, то тропой, то вздыбленным гранитом,
Движеньем образов пьяня мой дух и взор.

Конь в мыле, он храпит, не слушается шпор.
Мне ветер жжет лицо. Как в зеркале разбитом,
Бесцветные во тьме уже пятном размытым
Мелькают призраки лесов, долин и гор.

Мир спит, но я не сплю. Вот море предо мною.
На берег вал идет, как черная стена.
Я, руки вытянув, склонясь, иду к прибою.

Гремит, накрыв меня, и рушится волна.
О, если бы, как челн, закруженный стремниной.
Могла исчезнуть мысль хотя б на миг единый!

XI
Алушта* днем

С горы упал туман, как сброшенный халат.*
Шумит, намаз творя, пшеница золотая,*
Кладет поклоны лес, порой с кудрей роняя,
Как с четок дорогих, рубин или гранат.*

В цветах земля. Цветы взлетают и парят:
Алмазным пологом все небо закрывая,
Порхают бабочки, как радуга живая,
И сушит стрекоза крылатый свой наряд.

Лишь там, где лысый кряж глубоко вдался в море,
Отпрянет и на штурм идет опять волна,
Угрозу для земли тая в своем напоре.

Как тигра хищный глаз, мерцает глубина.
А дальше — гладь и блеск, и в голубом просторе
Играют лебеди близ мирного челна.

XII
Алушта ночью

Дохнуло свежестью. Дневной свершив дозор,
Упал на Чатырдаг светильник мирозданья,
Разбился, льет поток пурпурного сиянья
И гаснет. Путник вдаль вперил тревожный взор.

На долы ночь сошла. Черны уступы гор.
Все дремлет. В синей мгле слышней ручья дыханье.
И, словно музыка, цветов благоуханье
С душой таинственный заводит разговор.

Я сплю под крыльями безмолвия ночного.
Вдруг метеор блеснул, и, светом пробужден,
Я вижу в зареве и лес и небосклон.

Ночь! Одалиска-ночь! Ты вновь ласкать готова.
Ты, негой усыпив, зовешь для неги снова
И взором огненным желанный гонишь сон.

XIII
Чатырдаг

Мирза
Великий Чатырдаг, созвездий горних брат,
Утесов падишах* и минарет вселенной!
Целую трепетно, ислама сын смиренный,
Подошвы скал твоих, заоблачных громад.

Ты словно Гавриил на страже райских врат,*
И темный лес — твой плащ, и снег — тюрбан надменный,
И, янычары бурь, свой жемчуг драгоценный
Вплетают молнии в твой сумрачный наряд.

Палит ли солнце нас, легла ли ночь на дол,
Жрет саранча наш хлеб, гяур ли жжет селенья,
Бессмертный драгоман всего миротворенья,

Недвижный и немой и чуждый здешних зол,
Поправ грома, людей, их жалкие владенья,
Ты слушаешь творца таинственный глагол.

XIV
Пилигрим

У ног моих лежит волшебная страна,
Страна обилия, гостеприимства, мира.
Но тянется душа, безрадостна и сира,
В далекие края, в былые времена.

Литва! В твой темный лес уносится она
От соловьев Байдар, от смуглых дев Салгира.
Мне ближе зелень мхов, чем в небе цвет сапфира.
Чем апельсинных рощ багрец и желтизна.

Оторван от всего, что мне на веки свято,
Средь этой красоты я вновь грущу о ней,
О той, кого любил на утре милых дней.

Она в родном краю, куда мне нет возврата,
Там все кругом хранит печать любви моей.
Но помнит ли она? Тяжка ли ей утрата?

XV
Дорога над пропастью в Чуфут-Кале*

Мирза
Молись! Поводья кинь! Смотри на лес, на тучи,
Но не в провал! Здесь конь разумней седока.*
Он глазом крутизну измерил для прыжка,
И стал, и пробует копытом склон сыпучий.

Вот прыгнул. Не гляди! Во тьму потянет с кручи!
Как древний Аль-Каир, тут бездна глубока.
И рук не простирай — ведь не крыло рука.
И мысли трепетной не шли в тот мрак дремучий.

Как якорь, мысль твоя стремглав пойдет ко дну,
Но дна не досягнет, и хаос довременный
Поглотит якорь твой и челн затянет вслед.

Пилигрим
А я глядел, Мирза! Но лишь гробам шепну,
Что различил мой взор сквозь трещину вселенной.
На языке живых — и слов подобных нет.

XVI
Гора Кикинеиз

Мирза
Ты видишь небеса внизу, на дне провала?
То море. Присмотрись: на грудь его скала
Иль птица, сбитая перунами, легла*
И крылья радугой стоцветной разметала?

Иль это риф плывет в оправе из опала?
Не риф, но туча там.* Она, как ночи мгла,
Полмира тенью крыл огромных облекла.
А вот и молния. Видал, как засверкала?

Но конь твой пятится — тут пропасть, осади!
Пусть он, как мой скакун, возьмет ее с размаха!
Я прыгаю! Сперва исчезну, но следи:

Мелькнет моя чалма — ударь коня без страха
И, шпоры дав, лети, лишь призови аллаха!
А не мелькнет — вернись: тут людям нет пути!

XVII
Развалины замка в Балаклаве*

Обломки крепости, чья древняя громада,
Неблагодарный Крым! твой охраняла сон.
Гигантским черепом торчащий бастион,
Где ныне гад живет и люди хуже гада.

Всхожу по лестнице. Тут высилась аркада.
Вот надпись. Может быть, герой здесь погребен?
Но имя, бывшее грозой земных племен,
Как червь, окутано листами винограда.

Где италийский меч монголам дал отпор,
Где греки свой глагол на стенах начертали,
Где путь на Мекку шел и где намаз читали,

Там крылья черный гриф над кладбищем простер,
Как черную хоругвь, безмолвный знак печали,
Над мертвым городом, где был недавно мор.

XVIII
Аю-Даг

Мне любо, Аюдаг, следить с твоих камней,
Как черный вал идет, клубясь и нарастая,
Обрушится, вскипит и, серебром блистая,
Рассыплет крупный дождь из радужных огней.

Как набежит второй, хлестнет еще сильней,
И волны от него, как рыб огромных стая,
Захватят мель и вновь откатятся до края,
Оставив гальку, перл или коралл на ней.

Не так ли, юный бард, любовь грозой летучей
Ворвется в грудь твою, закроет небо тучей,
Но лиру ты берешь — и вновь лазурь светла.

Не омрачив твой мир, гроза отбушевала,
И только песни нам останутся от шквала —
Венец бессмертия для твоего чела.

ОБЪЯСНЕНИЯ
I. …Скользит меж островов коралловых бурьяна. — На Украине и побережье бурьяном называют великорослые кусты, которые летом покрываются цветами и приятно выделяются на степном фоне.
V. Дивы — По древней персидской мифологии, злые гении, некогда царствовавшие на земле, потом изгнанные ангелами и ныне живущие на краю света, за горою Каф.
Какое зарево! Ужель горит Царъград? — Вершина Чатырдага после заката солнца, благодаря отражающимся лучам, в течение некоторого времени представляется как бы охваченной пламенем.
Чатырдаг — Самая высокая вершина в цепи Крымских гор, на южном берегу; она открывается взору издалека, верст за двести, с разных сторон, в виде исполинского облака синеватого цвета.
VI. Бахчисарай — В долине, окруженной со всех сторон горами, лежит город Бахчисарай, некогда столица Гиреев, ханов крымских.
…Как Валтасаров перст, он чертит надпись: Тлей!-В тот час изыдоша персты руки человечи и писаху противу лампады на покоплении стены дому царства, и царь (Валтасар) видяше персты руки пишущие. Пророчество Даниила V, 5, 25, 26, 27, 28.
VII. Умолк в мечети гул, расходится народ. / Изан уж не звучит… —
Меджид, или джамид, — обыкновенная мечеть. Снаружи, по углам ее, возвышаются тонкие стрельчатые башенки, называемые минаретами (менаре); на половине своей высоты они обведены галереею (шурфе), с которой муэдзины, или глашатаи, созывают народ к молитве. Этот напевный призыв с галереи называется изаном. Пять раз в день, в определенные часы, изан слышится со всех минаретов, и чистый и звучный голос муэдзинов приятно разносится по городам мусульманским, в которых благодаря отсутствию колесных экипажей царствует необычайная тишина (С е н к о в с к и и. Collectanea, t. I, с. 66).
…Черны, как дьяволы в судилище Эвлиса — Эвлис, или Иблис, или Гаразель, — это Люцифер у магометан.
… с быстротой Фариса… — Фарис — рыцарь у арабов-бедуинов.
VIII. Гробница Потоцкой — Недалеко от дворца ханов возвышается могила, устроенная в восточном вкусе, с круглым куполом. Есть в Крыму народное предание, что памятник этот был поставлен Керим-Гиреем невольнице, которую он страстно любил. Говорят, что эта невольница была полька, из рода Потоцких. Автор прекрасно и с эрудицией написанной книги Путешествие по Тавриде, Муравьев-Апостол, полагает, что предание неосновательно и что могила хранит останки какой-то грузинки. Не знаем, на чем он основывает свое мнение, ибо утверждение его, что татарам в половине XVIII столетия нелегко было бы захватить невольницу из рода Потоцких, неубедительно. Известны последние волнения казаков на Украине, когда немалое число народа было уведено и продано соседним татарам. В Польше много шляхетских семейств, носящих фамилию Потоцких, и невольница могла и не принадлежать к знаменитому роду владетелей Умани, который был менее доступен для татар и казаков. На основе народного предания о бахчисарайской могиле русский поэт Александр Пушкин с присущим ему талантом написал поэму Бахчисарайский фонтан.
IX. Могилы гарема — В роскошном саду, среди стройных тополей и шелковичных деревьев, находятся беломраморные гробницы ханов и султанов, их жен и родственников; в двух расположенных поблизости зданиях свалены в беспорядке гробы; они были некогда богато обиты, ныне торчат голые доски и видны лоскутья материи.
…Над плитами — чалма, как знамя поиска теней…-Мусульмане ставят над могилами мужчин и женщин Каменные чалмы различной формы для тех и других.
…И начертал гяур для новых поколений… — Гяур, точнее киафир, значит неверный. Так мусульмане называют христиан.
X. Байдары — Прекрасная долина, через которую обычно въезжают на южный берег Крыма.
XI. Алушта — Одно из восхитительнейших мест Крыма; туда северные ветры никогда не доходят, и путешественник часто в ноябре должен искать прохлады под тенью огромных грецких орехов, еще зеленых.
С горы упал туман, как сброшенный халат… — Халат (хилат) — почетная одежда, которой султан жалует высших сановников государства.
…Шумит, намаз творя, пшеница золотая… — Намаз — мусульманская молитва, которую совершают сидя и кладя поклоны.
…Как с четок дорогих, рубин, или гранат — Мусульмане употребляют во время молитвы четки, которые у знатных людей бывают из драгоценных камней. Гранатовые и шелковичные деревья, алеющие прелестными плодами, — обычное явление на всем южном берегу Крыма.
XIII. … падишах — Титул турецкого султана.
…Ты словно Гавриил на страже райских врат — Оставляю имя Гавриила как общеизвестное, но собственно стражем неба, по восточной мифологии, является Рамег (созвездие Арктура), одна из двух больших звезд, называемых Ас семекеин.
XIV. Салгир — Река в Крыму, берущая свое начало у подножия Чатырдага.
XV. Чуфут-Кале — Городок на высокой скале; дома, стоящие на краю, подобны гнездам ласточек; тропинка, ведущая на гору, весьма трудна и висит над бездною. В самом городе стены домов почти сливаются с краем скалы; взор, брошенный из окон, теряется в неизмеримой глубине.
…Здесь конь разумней седока — Крымский конь при трудных и опасных переправах, кажется, проявляет особый инстинкт осторожности и уверенности. Прежде, нежели сделать шаг, он, держа ногу в воздухе, ищет камень и испытывает, можно ли ступить безопасно и утвердиться.
XVI. … То море. Присмотрись: на грудь его скала/Иль птица, сбитая перунами, легла… — Известная из Тысячи и одной ночи, прославленная в персидской мифологии и многократно восточными поэтами описанная птица Симург. Она велика, — говорит Фирдоуси в Шах-Намэ, — как гора; сильная — как крепость; слона уносит в своих когтях…. И далее: Увидев рыцарей, Симург сорвался, как туча, со скалы, на которой обитал, и понесся по воздуху, как ураган, бросая тень на войска всадников. Смотри Гаммера Geschichte der Redekunste Persiens (Wien, 1818, стр. 65).
…He риф, но туча там — Если с вершины гор, вознесенных под облака, взглянуть на тучи, плавающие над морем, кажется, что они лежат на воде в виде больших белых островов. Я наблюдал это любопытное явление с Чатырдага.
XVII. Развалины замка в Балаклаве — Над заливом того же названия стоят руины замка, построенного некогда греками, выходцами из Милета. Позднее генуэзцы возвели на этом месте крепость Цембало.

Адам Мицкевич