СВЯЩЕННОМУЧЕНИК НИКОДИМ, АРХИЕПИСКОП КОСТРОМСКОЙ И ГАЛИЧСКИЙ

Часть третья
Жизнь и деятельность архиепископа Никодима после ареста в Крыму

1 декабря 1922 года слушание дела по обвинению архиепископа Никодима и других священников епархии было окончено. Надо отметить, что изъятие ценностей было произведено во всех конфессиях, кроме мусульман. На процессе вместе с православными фигурировали обвиняемые из католических, лютеранских и армяно-григорианских храмов. Были изъяты ценности из синагог и кенасс. Основания были предъявлены те же, что и православным.
Архиепископ Никодим был приговорен к 8 годам лишения свободы по статьям 86, п.1 и 219 и отправлен в Нижегородскую тюрьму. Уклончивому архиепископу Димитрию удалось избежать заключения. О его политической пластичности свидетельствуют следующие письма.

«Гражданину Председателю Совета Народных
Комиссаров Крыма
Архиепископа Димитрия
Заявление
11 апр. с/г я был арестован в с. Топлах, где проживал я в качестве иждивенца — члена Топловской Трудовой артели, и отвезен в г. Феодосию в арестный дом, откуда 17 апр. меня перевезли в г. Симферополь и сдали местной милиции, последняя в тот же день поздно вечером перевезла меня в КПУ, а оттуда 20 апр[еля] препровожден я в больницу ЦИДа, в коей нахожусь и по днесь. При аресте моем в Топлах был произведен у меня тщательный обыск и взята у меня была вся переписка. Ни при аресте, ни после него не было мне объявлено, за что я арестован и в чем я обвиняюсь. Я до сентября 1921 г. был Епархиальным архиереем Таврической епархии и занимал названную должность с 1912 г. и таким образом живу в Крыму 11 лет. Два года тому назад я окончательно заболел; было у меня кровоизлияние — и я лишился зрения в правом глазе. Надвинулась болезненная старость; особенно давали себя чувствовать мои обычные недуги: геморрой, грыжа, атония кишок, склероз. Я потерял трудоспособность и вынужден был отказаться от всякой работы. Не имея решительно никаких средств и возможности выехать из пределов Крыма (я был принят в Киево-Печерскую Лавру, но с отоплением и содержанием на мой счет), я нашел себе убежище в Топловской трудовой артели, оказавшейся милосерднее Лавры. Артель приняла меня, больного старика, на полное свое иждивение. С 22 мая 1921 г. я жил в Топлах, отказавшись от всякой церковно-общественной деятельности. На свое несчастье, в июле 1922 г. я приехал на один день из Топлов в г. Симферополь и принял участие в рукоположении епископа Мелитопольского Сергия. Этот мой приезд оказался для меня роковым. Я был привлечен к ответственности за участие в нелегальном собрании, подвергся суду в ноябре 1922 г., был осужден, приговорен к годичному сроку принудительных работ, но был амнистирован и освобожден от наказания. На другой же день по объявлении мне приговора суда я выехал в Топлы, желая этим засвидетельствовать пред всеми, что я не принимаю и не приму никакого — ни активного, ни пассивного участия в местной церковно-общественной деятельности; и действительно, проживая в Топлах, я знал только свое помещение и церковь, куда я ходил помолиться, всячески избегая встречаться с кем бы то ни было.
Гражданин Председатель, окажите мне, больному старику, снисхождение, отпустите меня на свободу, верните меня, немощного, в Топлы, где бы я спокойно встретил смерть. Гражданин Председатель, не намерен я оправдываться, скажу лишь кратко, что в настоящее время я представляю из себя «ничто» — и ни в каком отношении не могу быть вредным для государственного организма. Сознаю я вполне ясно, что я стал лишним человеком, лишним грузом для общества, что я дармоед, но что я могу сделать с собою? Я очень и искренно хочу умереть, но не умираю! Вот в этом моя вина!.. Я умирающий, разбитый преждевременной старостью человек и лгать не стану ни пред вами, ни пред другими. Я признаю советское правительство законной властью моего Отечества России и подчиняюсь ей и ни словом, ни делом не намерен создавать каких бы то ни было препятствий для власти, признаю и подчиняюсь ей не за страх, а за совесть. В прошлом моем, несомненно, найдется немало поводов к обвинению моему, но в настоящее время, со дня вступления Советской власти в Крым, смею смело заявить, что за собой не знаю и не признаю никаких проступков пред Советской властью, что, если бы я заранее знал, что приезд мой в июле 1922 г. мог быть не одобрен властью гражданской, я ни за что не стал бы принимать участие в рукоположении, не стал бы выезжать из своего пристанища.
Гражданин Председатель! Обратите внимание на меня — хилого, беспомощного! Может ли быть речь о моей контрреволюционной деятельности?! Я не был таковым и не желаю иметь это позорное прозвище. Я хочу лишь умереть, есть у меня пристанище — и прошу Вас вернуть меня туда. Если же вопреки моему самочувствию в том, что я не могу быть ни в каком отношении ни вредным, ни полезным деятелем, будет найдено нужным выслать меня как вредного члена общества из пределов Крыма, то прошу Вас, гражд. Председатель, вышлите меня куда-либо на юг России. Я сам грузин, всю жизнь провел на юге России, на севере никогда не жил, поэтому могу ли я теперь, когда я стал совершенно бесполезным, беспомощным, жить там?.. Дайте возможность мне умереть зрячим. Один глаз потерян. Месяц тому назад я на несколько дней лишился речи, не мог писать, т.е. у меня была афазия. Холод, непривычный для меня север, вне всякого сомнения, вновь вызовет удар — и я еще больше стану тяготить общество, ведь подобные мне калеки живут целые годы. Все это побуждает меня беспокоить вас, гражданин Председатель, и просить о снисхождении к моей старческой немощи.
Архиепископ Димитрий
г. Симферополь
ЦИД.1923 г. 3 мая

В Народный комиссариат
Внутренних Дел Крыма
Арестованных в ЦИД
духовенства и мирян
4/V-1923 г.
Заявление
Еще в 1918 г. прозвучал великий акт Революции — «Декрет об отделении Церкви от государства». Возвещена была власть народа, свобода совести, и, к нашей общей радости, были сняты с Церкви и служителей Церкви компрометирующие их полицейские обязанности и зависимость. Ярко загорелась для нас всех перспектива чистого и всезахватывающего нас служения народу и Истине.
Связанные с народом, мы и раньше переносили его невзгоды и горести, а в годину тяжелого испытания — голода — мы всеми силами, голодая сами, делили с пасомыми последнее.
Красною нитью через истекший год прошел ряд церковных процессов, но, наконец, потрясения нашей Церкви успокоились, и мы как граждане Советской республики, считаясь и уважая законоположения последней, считали и себя не пасынками ее. Но в настоящее время умиротворение нарушено — мы лишены прав граждан и, вопреки революционной законности, в особом порядке изъяты от семьи, дела и лишены самого высшего завоевания революции — свободы. Нет и не может быть причин нарушения свободы совести; мы, не нарушив законов, невинно обречены на тяжелое наказание — арест и заключение, а впереди якобы предстоит применение 46-й ст. Уголовного кодекса — наша высылка.
Нет, не хочется верить, что пролетарская законодательная власть отвернется от нас, и мы будем вне ее защиты! Вот почему мы обращаемся в Народный Комиссариат Внутренних Дел Крыма с убедительнейшею просьбою снять с нас тяжелое наказание и возвратить нас к своим семьям и жилищам.
Радостно прозвучал по всей стране призыв Советской власти объединиться всем в день праздника 1-го Мая, объединяющего всех трудящихся, и мы верим, что Советская власть откроет темницы и даст свободу и прощение заключенным, вернув их к общей радости строительства Родины. Наш призыв к власти должен быть услышан ею, и мы верим в удовлетворение настоящего нашего ходатайства.
Протоиерей Димитрий Игнатенко
Протоиерей Евгений Эндека
Протоиерей Владимир Поляков
Священник Димитрий Полежаев
Священник Иван Зинченко
Протодиакон Трофим Хоменко
Н. Чернетенко, С.А.Кожемякин
Архиепископ Димитрий Абашидзе».

Настойчивые обращения не подействовали на большевиков, и владыка уже через несколько дней был вынужден написать следующее обращение.
«В НКВД Крыма
Архиепископа Димитрия
Заявление
Вчера вечером, 14 мая, предложено было мне официально указать город для своего постоянного жительства вне пределов Крыма. Местом жительства своего мною указан г. Киев. Не смея беспокоить НКВД Крыма своими заявлениями и уверением в совершенной моей невиновности пред государственною властью, я покорнейше прошу Крымскую гражданскую власть оказать мне последний раз в моей земной жизни следующую милость. Я два года безвыездно жил в Топлах, иждивенцем Топловской трудовой артели, где и был арестован 11 апр. с/г и увезен оттуда с небольшим количеством багажа, поэтому все мои вещи остались там.
Сейчас, покидая навсегда Крым, мне необходимо самому съездить в Топлы, собраться и выехать обратно в Симферополь. Сделать все это в данный мне семидневный срок я не в состоянии, а вследствие этого прошу позволить мне оставаться на территории Крыма в продолжении трех недель и дать разрешение на бесплатный провоз багажа не более пяти пудов.
Архиепископ Димитрий
1923 г. 15 мая
ЦИД Симферополь».

По дороге в тюрьму владыка Никодим заболел тифом и оказался в тюремной больнице. Но Господь сохранил святителя для будущих трудов.
До нас дошло письмо владыки к неизвестному протоиерею Мелитополя.
«Досточтимый о. протоиерей!
Проезжая через Мелитополь, я вспомнил, как несколько месяцев тому назад был у Вас и пользовался Вашим гостеприимством, молился в Вашем храме. Тогда скорби были, а ныне их у меня еще больше. Я осужден на восемь лет тюремного заключения, около 2-х месяцев сидел в симферопольской тюрьме. Теперь меня высылают из Крыма в нижегородскую тюрьму. Вместе со мною едут туда же о. Н.Мезенцев, о. Н.Казанский, о. К.Молчанов и Е.В.Сальков. О суде нашем Вы, вероятно, слышали, кратко скажу, что прокурор в заключении своей речи сказал: если бы храмы были пусты, мы просили бы оправдать обвиняемых, но так как храмы полны богомольцами, то мы просим осудить обвиняемых. Просим Вас при расставании с Таврией оповестить духовенство и мирян о нашей участи, усугубить свои молитвы о нас; просим Вас твердо держаться православия вместе с мирянами.
Божие благословение посылает Вам, семье Вашей и пастве Архиепископ Никодим.
10/23. I.1923 г.»

Заключение длилось недолго. Уже в начале сентября 1923 года владыка и священники были отпущены по амнистии. До Москвы ехали вместе. В столице архиепископ Никодим решил задержаться, чтобы лучше познакомиться с положением церковных дел, в то время как соузники владыки отправились в Крым. По приглашению Святейшего Патриарха Тихона архиепископ Никодим принял активное участие в работе Синода.
Находясь в Москве, владыка писал своим близким в Крымскую епархию.
«Ваше Высокопреподобие досточтимая матушка игумения!
Податель сего обещает лично быть у Вас, посему я решил написать Вам с ним. Живу я еще в Москве, ожидаю более благоприятного момента, ибо слышу, что на местах не вполне благополучно. Здесь собралось до 50 епископов, высланных с мест, вышедших из тюрем, вновь поставленных и опасающихся выезжать из-за репрессий. Высылки все не прекращаются. Такая обстановка побуждает и меня выжидать. Тяжело это, но делать нечего. Подвергать себя новым репрессиям не хотелось бы, и пользы от этого никакой нет. Меня зачислили в Синод при Св. Патриархе, по прежнему это большая честь, а ныне это может сопровождаться неприятностями, посему я неохотно принимаю на себя это звание и при первой возможности откажусь.
О.Дамаскин возведен в епископа г. Глухова Чернигов. губ. Отпустить пришлось его, ибо у нас положение его небезопасно, а там, быть может, и дадут ему поработать; хотя отпускал я его с сожалением, ибо очень деятельный человек. Радуюсь я, что Вы поправились от болезни. Слава Богу; приятно, что обитель Ваша цела и невредима; да хранит ее Господь и Матерь Божия и впредь, равно и вас всех. Письмо Ваше я получил. Подробности о моей жизни передаст Вам податель сего, равно и о церковной жизни здешней. Думаю, что Вы лучше знаете, как существуют другие обители наши, я рад бы был узнать что-н[ибудь] о них, особенно о Космо-Дамиановской; правда ли, что около Вас Кизилташский мужской монастырь уничтожен совсем? Прошу передать мой привет матушке Сергии и прочим сестрам обители. Как здоровье матушки Сергии? Будьте здоровы и благополучны, да хранит Вас Господь. Божие благословение посылает Вам А[рхиепископ] Н[икодим] и просит Ваших молитв.
11/24. ХI. 1923 г.

Досточтимый о. Ефрем!
Меня очень интересует положение дел в Вашем Петро-Павловском приходе. Я слышал, что о. Архимандрит опять находится в тюрьме, та же участь постигла и Марью Ал., и других членов прих[одского] совета. Очень печально это; как отражается заключение на их здоровье? Чем вызвано это заключение, за что такая напасть постигла их? Очень жаль заключенных! Спаси их Господи за их подвиги, страдание, за веру и Церковь Христову. Как Вы живете без о. Архимандрита? Слышно было сюда, что у вас среди братии не было ладу, что вы действовали не единодушно. Вот эти разногласия и распри губят нас. Этим пользуются «живые», особенно, если кто-н[ибудь] из наших к ним склоняется, того они ласкают, а храм забирают в свои руки, сажая в тюрьмы не признающих их. Первое условие в настоящее тяжелое время — это мир и согласие в нашей среде, единодушная работа. Если кому придется и пострадать, другие без него будут действовать в том же духе. Вы все должны действия свои согласовывать. О.Архим[андрит] как старший должен руководить другими и все д[олжны] подчиняться ему. Но и он должен советоваться с другими. Ничего, что среди вас одни более даровиты, другие менее, каждый трудись по мере своих дарований. Кому больше дано, тот должен и трудиться больше, не превозносясь пред другими.
Прошу вас ради Господа, действуйте единодушно, в мире и согласии между собою, и Господь сохранит Вас. О. Архимандрит старше всех, но страдает больше всех за дело Христово, спаси его Господи.
Прошу передать мой привет и благословение всей братии вашей и прихожанам. Как держит себя севастопольское духовенство? У вас появился красный епископ, и отцы соборяне признали его и стали «живцами» для сохранения себя, за это<…> получают.
Горе наше! Слышал, что и Жора Ваш служит красному епископу. Жаль. При случае напишите. Будьте здоровы и благополучны. А[рхиепископ] Н[икодим].
14/27. ХI. 1923 г.

Получил Ваше письмо, глубокоуважаемая Вера Георгиевна, весьма благодарен Вам, что вспомнили о моих именинах, и получил письмо к дню Ангела, т[аким] о[бразом] знал, что есть душа христианская в Крыму, которая молится о мне в этот день. Спасибо Вам за это. Получил я приветствия из Киева от родных и знакомых, известных Вам, а вчера я был очень обрадован письмом от своего двоюродного брата, священника Костр[омской] г[убернии]. Я не получал от него писем более года, думал, что он уже умер, но вот он оказался здравствующим. Он молодой овдовел, к нему я ездил на каникулы из Академии, и он меня навещал везде, где я служил в мирное время; мы с ним были очень близки. Так что весточка от него была для меня очень радостна. Он живет с сестрой, вдовой св[ященни]ка, оба уже старики. Может быть, и съезжу к ним, еще не решил. Свои именины я правил и по новому стилю, и по старому. Новый стиль был введен на Капельках; я там и отслужил один, как св[ященни]к, это было в будний день. А по ст[арому] ст[илю] служил в Даниловом монастыре, где настоятельствует земляк мой архиепископ Феодор, уже по-настоящему. Там штат братии большой, арх[иерейские] служения часто бывают и в будние дни. Там живет постоянно и о. Дамаскин, ныне уже епископ Глуховский, викарий Черниговской епархии. Хиротония его была в прошлое воскресение в Донском монастыре, совершал ее Св. П[атриарх], участвовал и я. Мне жаль было отпускать его от себя, такого живого и деятельного чел[ове]ка, но и задерживать неудобно, раз ему предоставляют более широкое поле деятельности. Он по-малорусски говорит, там его не знают, может быть, там и удастся ему поработать. Я живу пока по-старому. Новое есть то, что меня избрали членом Синода. По прежнему это большая честь, но ныне наоборот <…>. К Св. Патриарху относятся по-прежнему ведь нехорошо. Он было выпустил послание о введении в Церкви нового стиля, но его засыпали просьбами разрешить служение в храмах по старому; к тому же, получилось известие, что восточ[ные] патриархи остаются при старом стиле. Посему Св[ятейший] приостановил введение нового стиля.
Как вы здравствуете и как здорова семья? Дай Бог, чтобы все было благополучно. Где служит А.И. и хорошо ли? Знаю, получил от него письмо. Уж очень теперь дорога жизнь. Вам с семьей нужны большие средства. На Вас лежит тяжелая ответственность умелым ведением домашнего хозяйства облегчать его труды. Помоги Вам Господи в этом. Труды и заботы для семьи — это святая обязанность хозяйки дома, так что этим, между прочим, Вы достигаете своего спасения; что Вы читаете теперь? Несогласия среди верующих ужасно меня огорчают. Если слышите, что к Вам относятся враждебно другие, по заповеди Господней, молитесь за своих врагов и не питайте к ним злобы. Больше этого ничего не могу посоветовать. О. Ив. написал, что мои вещи он оставил у известных Вам лиц. Мне нужно бы рясу плюшевую, пару или две белья, носки и портянки, перчатки, шапку афонскую. Если можно, пришлите с кем-нибудь, но не почтою, может пропасть.
Был здесь Н.М.С-м. Вы, очевидно, не знали об его поездке, с ним можно бы послать. Гера может переслать, я думаю, поговорите с ним. У м. Магдалины (Пензенское подворье) тоже ездит какой-то знакомый или родственник, может быть, через него можно будет переслать. Если через них нельзя будет и Вы никого не найдете, может быть, мне удастся найти такого человека, я напишу Вам. По поводу враждебных отношений можно сказать и то, что ведь и Господь Спаситель, несмотря на Свою святость, не мог избежать врагов. Ученик Его Иуда явился предателем, книжники и фарисеи как ненавидели и клеветали на Него. Значит, испытывать враждебные отношения от других неизбежно на земле, без этого нельзя прожить. Так и нужно смотреть на это как на неизбежное что-то. Но наш долг при этом не увеличивать неприязни, а стараться прекращать ее всеми мерами. Стремитесь и Вы к этому, и Господь поможет Вам победить неприязненные отношения. Конечно, без боли душевной это не обойдется, что делать! В молитве и чтении полезном Вы найдете успокоение и от этого, а равно и в труде. Карточка у меня. Сейчас заходил Дьяковский, где-то живет здесь временно, пошел к Татьяне Ал-не; поговорили с ним о прежней жизни; у него отец живет недалеко от Киева; он зовет меня туда. Может быть, и соберемся, если нельзя будет ехать на свое место скоро. Мне теперь приходится искать для себя облачение, а между тем свое лежит. Есть ли в С[имферопо]ле какое-нибудь архиерейское облачение? Вероятно, «живые» забрали все. Приедешь, пожалуй, и служить будет не в чем. Служу я по преимуществу на Капельках, стесняю очень о. А-ра; но спасибо, они привечают, хорошие люди. Написал брату, чтобы прислал им что-нибудь, я уже больше месяца живу у них. Я вспомнил, что у брата я оставил рясу плюшевую новую, теперь я прошу его прислать ее мне, но не знаю, цела ли она, не пропала ли. Так что, пожалуй, Вы пока не высылайте, у Вас ряса моя очень ветхая. Вместо нее лучше пришлите валяные сапоги. Если же брат не вышлет, тогда буду просить Вас выслать. Вчера пр. Д-н хотел выехать, но билета ж.д. не получил, думает выехать в четверг. Получил письмо от Ал. Ив. сегодня. Слава Богу, что он получил место, только жаль, что в Сев[астополе], а не в Симф[ерополе], на два дома труднее жить. Прошу передать ему привет и детям. Будьте здоровы и благополучны. Божие благословение посылает Вам Ар[хиепископ] Н[икодим].
14/27. ХI. 1923.

Глубокоуважаемая Надежда Михайловна!
Получил Ваше письмо, спасибо за память; двух Ваших писем прежних не получал, не знаю, где они затерялись. Очень рад, что Вы здравствуете; трудитесь, конечно, много по-прежнему с уроками. Помогай Вам Бог. Давно ли Вы были в Инкерманском монастыре; правда ли, что монашествующие присоединились к Жив[ой] церкви? Если правда, больно слышать о сем. Всюду в церк[овной] жизни приходится слышать о разделении и о преследовании живоцерковцами не присоединившихся к ним. Я на свободе с 7-го сентября по ст[арому] ст[илю], но вот сижу теперь в Москве, опасаюсь вернуться в свой город их же; сижу здесь без дела; скучаю и тягощусь своим положением. Здесь теперь живет до 50 епископов из разных городов, они опасаются ехать на места. Вот какое время настало на святой когда-то Руси. Был я вчера у Св. Патриарха, он здравствует, в прошлое воскресенье служил с ним в Донском монастыре. Он написал послание о переходе на новый стиль, и в Москве уже начали его вводить. Но получились сведения о том, что прочие православные патриархи остаются при старом стиле, посему и наш Патриарх вернулся к старому, введение нового стиля приостановлено. Как у Вас в Севастополе служба в храмах отправляется — по новому или по старому стилю? Слышу, что аресты верующих еще есть у вас. Как это больно слышать! Арестовывают даже женщин. А в Москве сидят в тюрьме еще и епископы да и в ссылке немало находится. Так что гонение продолжается. Я адреса Вашего не знаю, посылаю с оказией на имя о. Иоанна, он Вам передаст. Погода здесь оч[ень] испортилась, дождь идет и грязно, у Вас, думаю, теплее и яснее, хорошо бы перебраться к вам.
С удовольствием вспоминаю прошлогоднее пребывание в Инкермане. Будьте здоровы и благополучны. Божие благословение посылает Вам Ар[хиепископ] Н[икодим].

Получив и последнее Ваше письмо через М.Н., написал о Ефр. осторожно, какое впечатление произведет на него?
Сердечно благодарю, дорогой о. Иоанн, за приветствие и добрые пожелания, получил Ваше письмо и с приложением. Очень обеспокоило оно меня тем, что у Вас не все благополучно, что и о. Ар[химандри]т и другие члены общины не на свободе, да и над Вами собираются тучи. Сохрани Вас Господи от всяких неприятностей. Всех ли прочих батюшек освободили? В моих добрых отношениях к о. Архимандриту и юным помощникам Вашим не сомневайтесь, что можно, всегда сделаю; убеждайте только их, чтобы твердо стояли на своем пути и стремились к лучшему. К сожалению, я здесь засел надолго, хочется поскорее выбраться, но обстоятельства задерживают; они те же, что были и прежде. Податель сего объяснит Вам их подробнее. В прошлое Воскресенье я служил с Св. Патриархом в Донском, была хиротония Архим. Дамаскина во епископа Глуховского, викария Черниговского. Святейший здравствует. Меня назначили членом Синода. Ждем, что положение наше улучшится, но пока этого нет. Вот это и задерживает меня здесь. Хотелось бы мне получить кое-что из одежды; жалею, что всю отослал ее. Нужно бы пары две белья, носки и портянки, теплую рубашку хоть одну и хотя бы плюшевую рясу. Пишу об этом и В.Г., если у нее находится моя одежда. Не лишними были бы и валяные сапоги. Хорошо было бы прислать мне эти вещи с надежным человеком. Очень жаль, что приходится хлопотать о сем. О стиле я написал Надежде Мих[айлов]не, если удастся достать послание Св[ятейше]го, пришлю Вам его. Я живу на прежнем месте, пишите по тому же адресу, можно и по другому: Сивцев Вражек, дом ? 12, кв. 12. Екатерине Николаевне Фокиной. У нас еще тепло, но грязно очень, дожди идут. Вы не написали мне своего адреса, то же и Н.М., ее адрес лучше бы сообщить. Передайте мой привет братии Вашей и прихожанам и сами будьте здоровы и благополучны. Божие благословение посылает Вам Ар[хиепископ] Н[икодим].

Глубокоуважаемая Елизавета Ефимовна!
Получил Ваше скорбное письмо, очень огорчен тяжелым положением о. Димитрия и в особенности угрожающей ему высылкой. Я готов сделать все, что возможно. Послал письмо Ваше к одному <…> поверенному для ознакомления, он имеет кое-какие знакомства, надеюсь, он укажет нам, что можно сделать для облегчения их участи. В понедельник я получу ответ и все напишу Вам, что нужно сделать. А пока я посоветовал бы Вам действовать в Харькове, Крым ведь находится в тесной связи и, кажется, зависимости от этого города, в особенности Мелитополь и Екатеринослав. Там, мне кажется, и нужно ходатайствовать о заключенных. Была здесь дочка владыки Сергия, хлопотала, но уехала ни с чем. Ялтинских батюшек, по слухам, удалось избавить от высылки, хлопотали о них здесь. Бог милостив, освободятся и Ваши; молитесь крепко Ему. Письмо думаю послать Вам с оказией: это более верный путь. Насильственные действия в отношении к о. Димитрию и другим совершенно невинным людям заставляют и нас выжидать и не спешить ехать в Крым, ибо это значило бы подвергать себя напрасным страданиям, а равно и верующих. Посему пусть не сетуют, что я не спешу. Получил такие сведения: пришлите сюда заявление на имя председателя ВЦИК М.И.Калинина, в нем изложите обстоятельства дела, корректно и без тона жалобы на местную власть, пишите от своего имени как жены и пришлите через кого-н[ибудь] сюда или на мое имя, или на имя своего брата, я вспомнил, что он у Вас здесь, о. Н.Мезенцев ходил, помнится, к нему. Если пошлете брату, пусть он, подавая, сообщит мне; я кое-кого попрошу. Если на мое имя пошлете, я передам через миссионера, который подавал уже прошение о мне. Присылайте прошение и о Преосв. Сергии, и о протодиаконе от их родных. Будем ходатайствовать о всех, авось, Господь поможет. Здесь зима настает, снег падает, да уже и время. Будьте здоровы и благополучны, передайте привет верующим. Божие благословение посылает Вам Ар[хиепископ] Н[икодим].
13/26. ХI.1923″.

По прошествии некоторого времени, желая вернуться на свою кафедру, владыка наткнулся на запрет всесильного Е.А.Тучкова. Как выяснилось, органы внимательно следили за деятельностью архиерея, и уже к началу 1924 года он оказался под полным контролем спецслужб. 14 января 1924 года архиепископа Никодима арестовали и поместили в Бутырскую тюрьму. К тому времени владыке было 55 лет. Годы страданий и недавно перенесенный тиф подорвали его здоровье. Тюремный врач записал 31 января в своей карточке: «Боли в сердце, геморрой и слабость в ногах после тифа».
Не выпущенный Тучковым из Москвы архиепископ Никодим руководил своей крымской паствой не только через письма. К нему постоянно приезжали курьеры выяснить те или иные вопросы и получить благословение на конкретные действия. По оперативным данным ГПУ, архиепископ Никодим продолжал из Москвы руководить движением священства и мирян, направленным против засилия обновленцев, которые в своей наглости доходили до рукоприкладства. В одном из своих писем о. Константин Молчанов рассказывал, как во время богослужения его ударил обновленческий диакон.
Новое «дело» владыки возникло на основании приведенных перехваченных писем «реакционным элементам, как-то: игумении монастыря, священникам и т.д., в которых он, Кротков, распространяет провокационные слухи о гонениях духовенства и религии советской властью, называл заключенных церковников и высланных за контрреволюцию страдальцами за веру и Церковь Христову». Далее говорилось: «Кротков регулярно распространял также слухи о связи Живой церкви с ГПУ. Опрошенный на дознании гр. Кротков в инкриминируемом ему обвинении по 73 ст. УК виновным себя не признал, причем добавил, что он писал указанным выше лицам только о церковных делах.
Принимая во внимание все вышеизложенное, а также то, что гр. Кротков является социально опасным элементом, полагаю: его подвергнуть административной высылке в Туркестан на два года. Дело представить на утверждение комиссии НКВД по административным высылкам, следствие прекратить и сдать в архив VI отд. СО ОГПУ.
18 февраля 1924 г.»
Агентурных данных и перехваченных писем оказалось достаточно для того, чтобы сотрудница VI отдела ОГПУ Якимова, ведущая дело архиепископа, пришла к выводу о виновности подследственного.
28 марта 1924 года суд постановил: архиепископа Никодима Кроткова как социально опасного, «считаясь с его болезненным состоянием», подвергнуть высылке в Туркестанский край на два года.
Срок ссылки закончился 13 марта 1926 года. В Москву владыка добирался мучительно долго и, прибыв только 26 июня, поселился на частной квартире. Его приглашали на различные приходы послужить и произнести проповедь, и владыка использовал каждую возможность говорить о Христе и Его Церкви духовно угнетаемому народу, за что в скором времени и последовал очередной арест. 14 июля 1926 года нагрянули сотрудники ОГПУ, и после обыска архиепископ был арестован и препровожден в Бутырскую тюрьму.
Духовная дочь владыки Екатерина Иосифовна Гаврилова начала хлопоты о его освобождении. Ей порекомендовали обратиться в общественную организацию «Осведомление и экспертиза по делам религиозных течений» к Владимиру Григорьевичу Черткову, и она отправила ему письмо.
«Просьба
о Николае Васильевиче Кроткове, архиепископе Таврическом Никодиме.
Н.В.Кротков, 57 лет, в 1922 году был выслан из Симферополя в Инкерманский монастырь, затем около года просидел в Нижегородской тюрьме и 2 года пробыл в ссылке в Красноводске, в Туркестане.
13 марта 1926 года он отбыл все сроки наказания и в июне приехал в Москву совершенно разбитым, больным стариком. Прогрессируют все болезни, большие проблемы с ногами.
В данный момент он снова арестован и ему грозит высылка. Если невозможно его оставить в Москве, прошу выслать в Саров. Если и этого нельзя, — в один из южных городов СССР, считаясь с его желанием.
Причем, прошу предоставить ему право свободного проезда за свой счет, но только не в арестантском вагоне, чего старик уже четвертый раз не выдержит.
Е.И.Гаврилова».

Чертков живо откликнулся на ходатайство и, приняв сердечное участие в судьбе гонимого святителя, обратился с личной просьбой к чиновнику ОГПУ Реброву, от которого зависело принятие решения. Владимир Григорьевич писал:
«Многоуважаемый Петр Германович!
Прилагаемую просьбу меня просили доставить Вам лично, отказать в чем я не считаю себя нравственно вправе.
Подписавшаяся под просьбой Гаврилова — одна из искренних почитательниц того жестоко преследуемого за свои религиозные убеждения старика, о котором она пишет.
Искренне уважающий Вас
В.Чертков
23/VIII-1926″.
Между тем, допросы, начавшиеся сразу же после ареста, шли полным ходом. Пытаясь сконструировать сколько-нибудь убедительное обвинение, следователь интересовался всякими подробностями: с кем владыка встречался, где служил и о чем проповедовал. Не видя в этом ничего предосудительного, подследственный рассказал, что по приглашению архимандрита Стефана 27 июня и 4 июля совершал литургию в Даниловом монастыре, 11 июля — в Кожевниках (у Троицы) и, кроме того, еще служил два раза по будням в том же Даниловом монастыре. Следователь расспрашивал владыку и выяснил, о чем он говорил на проповедях: «В первое воскресенье — о сошествии Святого Духа на апостолов, а в следующее воскресенье также говорил на тему праздника о всех святых и через неделю, соответственно, — о всех русских святых».
Следователь заинтересовался:
— Почему необходимо выделять «всех русских святых» в особую группу, уже после празднования памяти всех сразу?
И владыка объяснил:
— Это делается по постановлению Собора 1917-1918 гг. Я считаю, что празднование выделено ввиду множества русских святых как момент национального сознания. Проповедь моя была в последнем случае тоже на тему праздника. После 4 июля я служил в будни, или, вернее, в местные праздники. Говорил проповедь в честь празднования иконы Владимирской Божией Матери, во втором случае тоже на тему праздника. Последнее воскресенье 11 июля (в Кожевниках, у Троицы) говорил проповедь о св. Кире и Иоанне.
Но следователя более всего заинтересовала проповедь о русских святых, сказанная в Даниловом монастыре, о чем он попросил рассказать подробнее.
— Проповедь моя в этот день, как и обычно, касалась праздника, то есть именно русских святых. Говорил я, руководствуясь составленным на Поместном Русском Соборе каноном. Как я уже говорил, этот же Собор установил и само празднование, а вернее, восстановил. Мысль моя была такова: я перечислил всех наиболее известных (чтимых) русских святых. Упоминая представителей всех сословий — князей, бояр и т. д., говорил об Ольге и Владимире, о князьях Новгородских и благоверном князе Александре Невском и Данииле, Московском князе, а также о Довмонте, князе Псковском, Михаиле, князе Тверском, и святых из духовенства, о святителях Петре, Алексее, Ионе, Филиппе, о преподобном Сергии и преподобных Германе, Зосиме и Савватии. Говорил также о св. Патриархе Гермогене и о святых из других сословий, например, о Симеоне Верхотурском (портном), о Виленских мучениках за веру Антонии, Евстафии и Иоанне. Говорил и о других, сейчас не припомню, о ком. Я указал, что все эти святые в равной степени постигли Евангельские добродетели, вернее, старались их точно выполнить. Равным образом указал, что всем перечисленным святым была присуща любовь к своей Родине, и они так или иначе способствовали укреплению и развитию мощи державы Российской, каждый по своим возможностям: князья в заботах об устроении, святители — в помощи им и так далее. Давал ли характеристики отдельным лицам, не помню; если давал, то одним словом. Затем следовало заключение с призывом всем подражать во всем русским святым, в добродетелях их, включая сюда и любовь к Родине.
Далее следователь попросил рассказать содержание проповеди, произнесенной в Даниловом монастыре о пророке Иоанне Предтече.
Архиепископ Никодим продолжал:
— Общее содержание проповеди таково: я говорил о жизни Иоанна, рождении, бегстве в пустыню, спасении от царя Ирода; о смерти отца Иоанна, Захарии, убитого между алтарем и храмом тем же Иродом, так что кровь его оставалась в виде застывшей массы. Затем говорил о подвигах пророка Иоанна в пустыне, о его посте, одежде, о его выступлениях с обличительной проповедью против книжников и фарисеев, духовных руководителей народа, о его обличениях царя Ирода за его преступления против еврейского религиозного учения, нравственности (незаконное сожительство с родственницей) — за что и был казнен пророк и Предтеча Иоанн. Сделав вывод и нравоучение, я развил особо ту часть проповеди, которая касалась аскетического подвига Иоанна, предлагая подражать ему. Но я, во всяком случае, не призывал «говорить правду власти, не боясь ничего». Я этого не выделял и не подчеркивал, а говорил о необходимости твердого соблюдения правила безотносительно, говорить правду всем, кто бы он ни был. В проповеди об Иоанне коснулся не только книжников и фарисеев, царя Ирода, но и также воинов, которым он советовал никого не обижать, не злоупотреблять своим положением, довольствоваться своим жалованьем и т. д.
Видимо, ощутив непонимание следователя, архиепископ Никодим в конце добавил:
— Просил бы дать возможность высказаться по существу. Что касается канона всем русским святым, то он читался, как я уверен, во всех православных храмах Москвы, даже более того, и во всех православных храмах республики. Посему меня удивляет обвинение в контрреволюционной деятельности. Характеристики святым я приводил в редакции канона. Указание же мое на «упадок любви к Родине» не содержало никакого специального смысла.
Русские святые и отношение к ним представляются следователю как серьезная идеологическая проблема, имеющая политическое значение. Чтобы лучше сориентироваться, где в проповеди патриотизм и национальные симпатии, а где прямые указания церковных канонов, следователь изучает службу всем русским святым. В «дело» как существенный факт помещает и выписку из деяний Собора от 26 августа 1918 года о восстановлении празднования памяти всех святых, в Руси просиявших, в первый воскресный день Петрова поста, видимо, как подтверждение контрреволюционности самого Собора.
2 августа 1926 года уполномоченный VI отдела СООГПУ А.В.Казанский записал в постановлении: «В Даниловом монастыре Кротков выступил как проповедник, причем его проповеди носили определенно выраженный характер монархической пропаганды. Особенно выделяется в этом отношении его проповедь об Иоанне Крестителе <…>. 4.VII — праздновался день русских святых, праздник этот установлен контрреволюционным Собором 1917 года как момент национального сознания. По словам Кроткова <…>, составители этого канона имели в виду подчеркнуть роль Церкви как поборницы старого строя, с одной стороны, и ее борьбу с революционной властью — с другой.
Как видно из самого канона, он пестрит мольбами ко всем святым «от бед лютых Отечество наше избавить», «молить Христа Бога нашего за земное Отечество», «всю землю русскую от бед спасти» путем низложения и посрамления «всех являющих рабом твоим злая» и восстановление прежнего порядка «в стране нашей падшей». Как видно из показания Кроткова, он, перечислив все добродетели каждого святого, указал на то, что эти святые имели одно общее достоинство, а именно: способствовали укреплению и развитию мощи державы Российской, каждый по-своему: князья — в устроении и управлении, а другие — в добром с ними сотрудничестве, независимо от класса, к которому принадлежали. Упомянув об «упадке любви к Родине в настоящее время», Кротков предложил слушателям последовать всем их добродетелям, и не только в отношении стойкости в гонениях, но и «в любви к Родине». Характеризовал святых Кротков по тому же канону; образцом же имеющихся в каноне характеристик может служить характеристика, данная Гермогену как погибшему в борьбе с «грехолюбивыми мятежниками» и «строителю православного царства». (Примечательно: большевики догадывались, а наиболее проницательные понимали, что они и есть та «лютая беда для Отечества», о которой говорилось в каноне, и в то же время смертельно обижались за малейший, даже опосредованный намек на историческую роль своих идейных предшественников и свое роковое значение в судьбе России. — Авт.)
Во второй из упомянутых проповедей, а именно: об Иоанне Крестителе — Кротков призвал учиться у последнего смелости обличения кого бы то ни было и не бояться мученичества, хотя, по его словам, очень резко этого пункта не выражал. Резюмируя свои показания, Кротков заявил, что чтение этого канона должно было бы проходить по всей республике.
Принимая во внимание все изложенное, полагаю: обвинение Кроткова по статье 69-й УК считать доказанным.
Уполномоченный СООГПУ Казанский
Одобрил Е.Тучков».
Антихристианская и антинациональная природа советской власти раскрывается в этом документе с предельной ясностью.
27 августа 1926 года, в канун Успения Божией Матери, постановлением Особого Cовещания при Коллегии ОГПУ архиепископ Никодим был приговорен к высылке и отправлен в Кызыл-Орду, а затем в Турткуль.
Отбыв срок, владыка не мог вернуться в столицу, так как та же Коллегия ОГПУ решением от 5 июля 1929 года лишила архиепископа Никодима права проживать в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, в означенных губерниях и округах, а также в УССР. Владыка избрал местом своего нового изгнания село Тезино Кинешемского района, куда и был отправлен властями 23 сентября 1929 года.
10 июля 1932 года архиепископ приехал в Москву, где получил назначение на Костромскую кафедру. 23 ноября того же года Синод Русской Православной Церкви за труды и стояние в истине наградил архиепископа Никодима правом ношения креста на клобуке.
Со временем восстановились прежние церковные связи, впрочем, никогда полностью не прерывавшиеся. Владыка поддерживал материально своих бывших крымских клириков — иеромонаха Серафима (Вейдемиллера) и иеромонаха Нона (Капусту), которые, отбывая ссылку в Коми АССР, сильно нуждались, и по возвращении из ссылки пригласил их в свою епархию, регулярно помогал священнику Александру Крохалеву и семье ссыльного феодосийского священника Петра Маковеева.
В июле 1936 года произошла трогательная встреча владыки с иеромонахом Серафимом. Он рассказал о всех невзгодах ссылки и о том, что тяготится жизнью в миру. С умилением вспоминал своего старца-наставника, иеро-схимонаха Софрония (Дубинина), который был выслан в Чернигов в 1927 году и мирно скончался там в 1928 году.
После закрытия храмов и монастырей, отбыв ссылку или тюремное заключение, из разных уголков страны к архипастырю приезжали священники, близкие ему по духу, такие, как архимандрит Андрей (Сухенко), добрые отношения с которым сохранялись еще со времени пребывания владыки в Крыму, иеромонах Никандр из Умани, иеромонах Палладий из Подольска, иеромонах Герман (Белый), которого владыка знал по Киевскому Михайловскому монастырю. Приехал игумен Вениамин (Махнюк), бывший эконом митрополичьих покоев в Киеве. Из Крыма, где к 1933 году были закрыты все монастыри, прибыл иеромонах Топловской обители Ювеналий (Литвиненко), которого владыка знал еще при Врангеле как ревностного монаха (впоследствии он хорошо держался на допросах и, невзирая на пытки, никого не предал), а также старый друг и единомышленник игумен Августин (Малашко), которому во время пребывания того в ссылке владыка регулярно оказывал помощь. Владыка поддерживал связь с сосланным на север бывшим епископом Ростовским Евгением (Кобрановым).
В 1934 году из ссылки приехал профессор Николай Ильич Серебрянский, старый дореволюционный друг владыки по Киеву. Когда он работал в Ленинградском отделении Академии наук, его обвинили в контрреволюционной деятельности и осудили; с тех пор владыка не оставлял его своей заботой.
Одним словом, под святительский омофор собирались все близкие и родные по духу люди. На последнем следствии это будет фигурировать как «сколачивание контрреволюционной повстанческой группы реакционных церковников, ставивших своею целью свержение соввласти». И эта группа, якобы «ожидая капиталистическую войну против большевиков, распространяет гнусную контрреволюционную клевету».
Костромские власти были раздражены церковной активностью архиерея. Он не желал «сидеть тихо», как это ему неоднократно «рекомендовали». Опираясь на твердое духовенство, он не давал закрывать храмы, боролся за каждую возможность укрепить приходы и внутреннюю жизнь Церкви. Наиболее активные верующие посылались ходоками к советской администрации, ездили в Москву с ходатайствами, организовывали собрания, протестуя против закрытия церквей.
Это были ужасные годы гонений на православных. Осквернялись и разрушались храмы, публично сжигались иконы и церковные книги, подвергались поруганию православные святыни. В 1934 году безбожники взорвали Костромской Успенский кафедральный собор — уникальный архитектурный памятник Верхнего Поволжья. Около восьми веков в этом храме пребывал чудотворный образ Феодоровской иконы Божией Матери, перед которым молились благоверные князья Александр Невский и Димитрий Донской и многие поколения православных людей. Всероссийская святыня стараниями владыки была спасена.
Сомнения архиепископа в демократичности новой конституции и в том, что при ней будет жить лучше, не остались тайной для НКВД. Секретарь владыки священник Николай Иванович Бобровский предоставил следствию необходимые «сведения». Сам уже будучи священником (и из семьи священника), он привлекался за революционную деятельность еще в 1903 году, был осужден по царским меркам сурово — месяц тюрьмы и один год надзора полиции. «Революционная сознательность», видимо, не без участия следователя, проснулась у батюшки снова, и он поведал, что наибольший недостаток правящего архиерея — это всемерное сопротивление закрытию храмов, в связи с чем владыка называл большевиков «злодеями» и «подстрекал церковный народ бороться всеми силами до последней возможности, лишь бы сохранить приходы». А также, по показаниям священника Бобровского, архиепископ утверждал, что «новая конституция ничего <…> не несет, кроме репрессий», и тут же он в присутствии прот. Николая Успенского в доказательство стал приводить имена епископов, которые были арестованы за последнее время. «В 1935-1936 гг. мне неоднократно приходилось слышать от Кроткова разговоры с приходившими к нему за советами представителями церковных общин из разных мест Костромской епархии по вопросу о закрытии церквей органами Советской власти. Почти всегда в разговорах с этими представителями Кротков дискредитировал органы местной власти и за то, что они закрывают церкви, называл мерзавцами и заставлял ходоков жаловаться обязательно в центр. Еще говорил: «Фашисты в Германии делают то же, что и коммунисты в Советском Союзе, если за границей фашисты сажают народ в т[ак] н[азываемые] «трудовые лагеря», то у нас тоже коммунисты народ заключают в концлагеря».
В ночь на 4 декабря 1936 года, под праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, владыку арестовали за преступление, предусмотренное ст. 58-10 УК РСФСР. При обыске были изъяты 93 листа переписки, 10 записных книжек и 2 тетради с разными записями. А кроме того, книга «Свобода совести и религиозные гонения» Гинзбурга, «Слова и речи» Миртова монархического содержания, оставшиеся после смерти архиепископа Костромского Севастьяна (у следователя к этой книге были особые претензии) и 120 антиминсов, в связи с чем «обыскиваемый Кротков заявил возражения против изъятия антиминсов в протоколе как святынь, которые не должны трогать миряне». Началось восхождение на Голгофу православного архиерея. Постановление об аресте подписал уполномоченный Костромского УНКВД капитан Раевский. На допросах владыка держался твердо и старался не давать следствию запутать себя. Власти припомнили ему всю его архиерейскую жизнь, с дореволюционного периода. В вину вменялось все, что не проходило в игольное ушко советского законодательства. Приведем один из допросов.
— У вас при обыске были изъяты извещения на ваше имя о поступлении из-за границы вам денег. Скажите, откуда и от кого вы получали эти деньги?
— Из Германии, от Берлинской посылочной конторы «Фиат и Бриллиант».
— Назовите лиц, которые посылали вам эти деньги.
— Я их не знаю.
— То есть как не знаете?
— Так и не знаю.
— Получали несколько раз деньги и не знаете, от кого?
— Да.
— Этого же не может быть.
— Иначе я ответить не могу.
— Иначе не желаете ответить?
— Нет, это не так.
— А как же?
— Повторяю, что лиц, которые посылали мне из Германии деньги, я не знаю.
— А мы повторяем, что этого не может быть!
— Ну, я не знаю, что на это ответить.
— А зачем, для чего вам высылали из Германии деньги?
— В качестве материальной помощи.
— Откуда вам это известно?
— Ниоткуда мне это не известно, а я только предполагаю, что это именно была мне материальная помощь.
— Почему именно так предполагаете?
— Иначе и не могло быть.
— Что не могло быть?
— Не могло быть никакого иного назначения этим получаемым мною из Германии деньгам.
— Почему же?
— Я не вижу никаких иных причин к посылке мне этих денег.
— Если считать, что эти деньги высылались вам в виде материальной помощи, то высылавшие их должны были знать о вашей нуждаемости. Так ли это?
— Да, я считаю, что высылавшие мне деньги лица должны знать о моей нуждаемости, иначе они не могли высылать деньги.
— А в период получения вами этих денег или до этого вы испытывали действительно материальную нужду?
— Нет, материально я не нуждался. У меня были всегда достаточные доходы.
— Материально вы не нуждались, следовательно, не нуждались и в материальной помощи?
— Да, не нуждался. Я еще сам другим помогал.
— Таким образом, ваше предположение, что деньги вам из Германии высылали в качестве материальной помощи, неосновательно. Так на основании чего же вы предполагаете, что деньги из Германии вы получаете в качестве материальной помощи, а не в качестве чего-то иного?
— У меня нет для этого оснований.
— Нет оснований, а все-таки хотите, чтобы следствие приняло ваше объяснение об этих деньгах как соответствующее действительности, думая, что такое объяснение будет для нас безобидно.
— Я не знаю, что мне на это сказать.
— Вы продолжаете еще утверждать, что деньги высылались вам из Германии не иначе как в качестве материальной помощи?
— Нет, я теперь отказываюсь так утверждать и предполагать.
— Для чего вам высылали деньги?
— Не знаю совершенно.
— Деньги высылали по вашему адресу в Кострому.
— Да, в Кострому, но только не в мой лично адрес, а в адрес моего секретаря священника Бобровского.
— Таким образом, в Берлине знают не только вас, но и вашего секретаря.
— Выходит, знают.
— В Берлине известен и ваш адрес, и даже адрес вашего секретаря?
— Выходит, известен и мой адрес, и адрес моего секретаря.
— Объясните, как это могло произойти.
— Не знаю.
— И не предполагаете?
— Затрудняюсь сделать какое-либо предположение.
— Из ваших показаний следует, что не имея никаких знакомых в Германии, не имея никаких связей с Германией, однако там каким-то образом у кого-то оказался ваш и даже вашего секретаря адрес, и кто-то по неизвестному для вас поводу высылал вам несколько раз деньги. И вы думаете, что эти ваши бессмысленные, лживые объяснения мы можем принять всерьез?
В конце концов следователь выяснил, что у архиепископа есть знакомые за границей (в частности, и в Германии): митрополит Евлогий (Георгиевский), архиепископ Феофан (Быстров), архиепископ Кишиневский Анастасий (Грибановский), архимандрит Тихон (Лященко), профессор богословия из Киева Прозоров.
Следователь пытался выяснить любые компрометирующие архиепископа подробности. Выясняя его прошлое, он делал особый акцент на знакомстве владыки Никодима с митрополитом Антонием (Храповицким) и митрополитом Евлогием (Георгиевским).
— Вы были в непосредственной связи с Антонием и Евлогием?
— Да, Антоний в начале революции был митрополитом Киевским, а я в Киеве был викарным епископом и находился у Антония в подчинении. У меня с ним были близкие связи, то же и с Евлогием.
— Кроме служебных связей, у вас были с ними связи по антисоветской деятельности?
— Нет.
— Почему?
— Они не привлекали меня к антисоветской деятельности.
— Почему?
— Не знаю.
— Вы что, не пользовались у них доверием?
— Нет, я пользовался у них доверием.
— Если это так, то непонятно, почему Антоний, проводивший столь большую работу по организации церковников на борьбу с Советской властью, не привлекал вас к этой борьбе, оставил вас в стороне.
— По поводу этого я затрудняюсь дать объяснение.
— В периоды, когда Киев занимали белогвардейцы, оккупанты, вы там проживали?
— Да, когда Киев находился под властью белогвардейцев и оккупантов, я оставался там.
— И в эти периоды вас Антоний не привлекал к контрреволюционной деятельности?
— Не привлекал.
— Почему?
— Не знаю.
— Странно, как вы могли тогда занимать такое исключительное положение, когда все церковники, тем более высшее, как вы, духовенство, вовлечены были в активную борьбу с Советской властью?
— Я затрудняюсь объяснить это.
— Потрудитесь объяснить.
— Я затрудняюсь подобрать могущий удовлетворить сколько-нибудь следствие ответ на этот вопрос.
— Когда Антоний и Евлогий уезжали за границу, вы где в то время были?
— Перед их выездом я был в Киеве.
— А потом?
— Я вместе с ними был вывезен из Киева за границу.
— То есть как вывезен? Ведь выше вы показали, что Антоний и Евлогий и др. выехали за границу вместе с остатками белогвардейской армии, как белоэмигранты?
— Выше я об этом показал неправду.
— Почему? Зачем?
— Просто я не обдумал, вот и показал относительно выезда Антония и Евлогия из Киева неправду. А в действительности Антония, Евлогия и меня вывезли из Киева в январе 1919 года петлюровцы в г. Бучач, находившийся тогда под властью не то галичан, не то поляков.
— Почему вас вывезли из Киева петлюровцы?
— Я, Антоний и Евлогий мешали петлюровцам в Киеве в проводимом ими объединении Приднепровской Украины и Галиции в самостоятельное государство. Я, Антоний и Евлогий стояли за единую неделимую Россию.
— Что это за «единая неделимая Россия», за которую вы стояли?
— Мы стояли за сохранение России в прежних границах.
— А с каким политическим строем?
— Политический строй для меня лично был безразличен.
— Для вас было безразлично — Советская ли власть или власть русской или иностранной буржуазии была бы в «единой неделимой России»?
— Да, лишь бы Россия сохраняла прежнюю свою целостность.
— А какой взгляд был на это у Антония и Евлогия?
— Они тоже стояли за единую неделимую Россию, но вместе с этим стояли против установившейся в России Советской власти. В этом у меня была разница с ними.
— Разница в том, что они стояли против Советской власти, а вы за Советскую власть?
— Нет. Я не стоял за Советскую власть. Я относился к ней безразлично: ни за, ни против Советской власти.
— Значит, по-вашему выходит, что у вас с ними были различные отношения к Советской власти: у них враждебные, а у вас безразличные.
— Да.
— И вы с этими различными отношениями к Советской власти, а это значит — с различными политическими взглядами, поехали все вместе из России, за которую вы стояли, за границу?
— Нас увезли петлюровцы.
— Выше вы показали, что вы, Антоний и Евлогий мешали петлюровцам в проводимом ими объединении Приднепровской Украины с Галицией в самостоятельное государство. Скажите, в чем это выражалось с вашей стороны?
— Я, Антоний и Евлогий открыто выступали перед верующим народом против этой политики петлюровцев.
— А что вы противопоставляли в своих выступлениях этой политике петлюровцев?
— Ничего.
— Это же неверно. Вы вместе с Антонием и Евлогием поддерживали деникинцев, стояли за деникинскую «единую и неделимую Россию».
— Да, Антоний и Евлогий поддерживали Деникина и выступали за деникинскую «единую и неделимую Россию», а я не выступал с поддержкой Деникина.
— Но вы тоже, как сами говорите, выступали за «единую неделимую Россию»?
— Да, выступал.
— За деникинскую «единую неделимую Россию»?
— Нет.
— А за какую же?
— За «единую и неделимую Россию», независимо от того, какой в ней был бы политический строй.
— Независимо от того, если бы в ней и была власть Деникина?
— Выходит, так.
— То есть как выходит? Это было в действительности так?
— Да, так. Я был не против того, чтобы в «единой неделимой России» была власть Деникина.
И так далее.
Помимо прочего, архиепископа обвинили в том, что он допускал на службу детей: его двум жезлоносцам было не более 14-15 лет.
14 декабря 1936 года начальник НКВД по Ярославской области майор Государственной безопасности Ершов составил обвинительное заключение: «Кротков, проживая в Костроме, вел среди населения контрреволюционную агитацию, выступал с контрреволюционными выпадами против новой Конституции и коммунистической партии, а также распространял контрреволюционные провокационные слухи.
Одновременно с этим Кротков, группируя вокруг себя реакционно настроенное духовенство, проводил среди них линию, враждебную существующему строю, высказываясь за необходимость проведения «твердой церковной политики» с целью оказания сопротивления соввласти. К участию в церковной службе Кротков привлекал детей, школьников, которых обрабатывал в антисоветском направлении.
На протяжении 1934-1936 гг. Кротков поддерживал связь с находящимися в ссылке контрреволюционными церковниками, как-то: бывшим Ивановским митрополитом Павлом (Тальковским), епископом Евгением (Кобрановым), архимандритом Августином (Малашко), иеромонахом Серафимом (Вейдемиллером), иеромонахом Ноном (Капустой) и другими, которым оказывал материальную помощь.
В 1934 году Кротков имел связь с фашистской Германией и через германскую посылочную контору «Фиат и Бриллиант» получал материальную помощь (митрополит Евлогий в это время находился в Берлине; он в течение двух лет через знакомых разыскивал архиепископа Никодима и, когда нашел, то, имея материальную возможность, четыре или пять раз присылал по 400-500 рублей. Впрочем, имени своего открыто не указывал, чтобы «не повредить» старому другу. — Авт.).
На основании изложенного обвинения архиепископ Никодим Кротков по согласованию с прокурором направляется в особое совещание при Народном комиссариате внутренних дел Союза ССР для внесудебного разбирательства.
г. Ярославль».
27 марта 1937 года владыка Никодим (Кротков) был приговорен за «контрреволюционную деятельность» к высылке в Красноярский край сроком на пять лет без ссылки на закон. Состояние его здоровья резко ухудшилось. Еще 11 февраля 1937 года тюремный врач поставил диагноз: перерождение сердечной мышцы, нестойкая компенсация, подозрения на грудную жабу, артериосклероз, эмфизема легких, недержание мочи. В таком состоянии владыка едва ли мог быть отправлен в ссылку.
3 сентября 1937 года без возбуждения уголовного дела Управлением НКВД Ярославской области исповеднику было предъявлено новое обвинение в проведении контрреволюционной деятельности (ст. 58-10, 58-11 УК РСФСР). На этот раз сотрудники НКВД Кочетов и Ильичев, не выходя за пределы прежних вопросов, допрашивали с пристрастием. Обвинительное заключение было следующим: «Формирует из духовенства контрреволюционную группу, которая распространяет антисоветскую гнусную клевету, сеет среди верующих сомнения в колхозном строительстве, ждет капиталистической войны и готовит повстанческие организации для борьбы с советским государством».
Архиепископа Никодима оставили последние силы. Издевательства, пытки и ночные допросы сделали свое дело. В тюремной больнице Ярославля на семидесятом году жизни 21 августа 1938 года в 14 часов 30 минут владыка Никодим умер от острого катара кишечника при явлениях нарастающей сердечной слабости — паралича сердца (справка начальника тюрьмы от 21/VIII 1938 года ? 6359).
21 августа, когда верующие ярославской земли праздновали обретение Чудотворного образа Толгской иконы Божией Матери, закончилась многострадальная жизнь мученика и исповедника, пронесшего с доблестью нелегкий крест архиерейского служения в наиболее страшные годы в истории Православной Церкви.
По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II Никодим, архиепископ Костромской и Галичский, причислен к лику святых, и память его совершается 5 февраля в день Собора святых, в земле Костромской просиявших, и 21 августа, когда последовала его мученическая кончина.

ТРОПАРЬ, глас 4-й

Костромскаго края украшение, новомучениче святителю Никодиме, веру православную твердо исповедуя, от безбожных неправедно осужден бысть. В заточении многая страдания претерпев, венец мученический восприял еси. Ныне же предстоя престолу Божию со Пречистою Богородицею и всеми святыми, усердно Христу молися даровати нам веры отеческия утверждение, мир и велию милость.

КОНДАК, глас 2-й

Мужественный Российский исповедниче, истинный подвижниче благочестия, священномучениче Никодиме, избранниче Божия Матери, днесь светло прославляется. Мы же дерзновенно ему возопиим: моли Христа Бога спасти души наша.

МОЛИТВА

Святый новомучениче, святителю Никодиме! Дивный пастырю и доблестный воине Христов! Ты всею душею от юности заповеди Божии возлюбил еси. Неленостно словесам Христовой истины внимая, иным многим добрый наставник был еси. Темже Господь яви тя преемника апостолом Своим. И во дни гонения лютаго на веру православную яко истинный пастырь явился еси, крестный путь с паствою своею прошед, ссылки, заточения и страдания смиренно претерпевый и тако венец мученический восприял еси, и обрете благодать молитися за ны. И ныне, о ходатаю наш пред престолом Царя Славы, испроси у Него веру отеческую утвердити, Церковь святую от ересей и расколов оградити, верных укрепити, заблудших обратити, многострадальное Отечество наше умирити и от врагов сохранити ненаветно. И молитвами твоими укрепляеми, да избавимся от козней лукаваго, избегнем от всякия беды и напасти, и тако на земли благочестно поживше, жизни вечныя на небеси сподобимся, идеже вкупе со Пречистою Госпожею Девою Богородицею, сонмом преподобных и богоносных отцев Костромскаго края покровителей и всеми святыми прославим в Троице славимаго Бога Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков Аминь.

ИСТОЧНИКИ

Владикавказские епархиальные ведомости. — 1902. ? 19. С. 243.
Кишиневские епархиальные ведомости. — 1907. ? 46. С. 1601-1604, 1605-1609.
Кишиневские епархиальные ведомости. — 1908. ? 11. С. 431-432; ? 12. С. 473-474; ? 22-23. С. 888; ? 46. С. 1665-1667; ? 50. С. 240-241.
Кишиневские епархиальные ведомости. — 1909. ? 9. С. 378-381.
Кишиневские епархиальные ведомости. — 1911. ? 18. С. 351; ? 21. С. 836-837; ? 25. С. 964-965; ? 40. С. 418-419; ? 50-51. С. 1685-1688, 1692-1696.
Киевские епархиальные ведомости. — 1916. ? 21. С. 183; ? 26. С. 357; ? 45-46. С. 974-975.
Киевские епархиальные ведомости. — 1917. ? 10. С. 111; ? 44-45. С. 50.
Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. — М., 1994. 620 с.
Революция на Украине: По мемуарам белых / Сост. С.А. Алексеев.- М.; Л., 1930. С.48-49.
Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти 1917-1943. Сб.: В 2 ч. / Сост. М.Е. Губонин. -М., 1994. 1064 с.
Протопресвитер Михаил Польский. Новые мученики Российские: В 2 ч. — Джорданвилль, 1949-1957. Ч. 1 и 2.
Протопресвитер Василий Зеньковский. Пять месяцев у власти (15 мая-19 октября 1918 г.): Воспоминания.- М., 1995. 240 с.
ЦА ФСБ РФ. — Арх. ? Р-31086, л. 11-17, 32-33. Арх. ? Р-30340, л. 25-27 , 29-76.
Архив УФСБ РФ по Костромской обл. — Арх. ? 11-43-С, т. 1- 2, л. 4-12, 15.
Архив СБУ по Крыму. — Дело по обвинению Эндеки Е.П. ? Р-4808, Р-06383, 014914, 07739, 03455.
ГААРК. — Ф. 1, оп. 1, д. 232, л. 152-160. Д. 269, л. 69-79, 209-211.