КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава I. Год 1917

    От эйфории марта к конфронтации октября
    Февральская революция, смена власти и формы правления были встречены большинством крымчан с безразличием. Они, погруженные в повседневные заботы, не понимали, да и не хотели понимать смысла случившегося. «Телеграмма образовании нового правительства объявлена населению путем расклейки видных местах точка городе (Симферополе. — Авт.) спокойно»[1] — докладывал в столицу исправник Никифоров 6 марта. Таврический губернский комиссар Я. Т. Харченко, назначенный Временным правительством вместо смещенного губернатора Н.А. Княжевича, подтверждал 16 марта: «Петроград МВД Докладываю в губернии спокойно приступлено к организации волостных и сельских общественных комитетов, учреждение которых населением встречается сочувственно»[2].
    А тем временем начиналась новая эпоха. Очень быстро городское население полуострова, включая все социальные слои, пробуждается к политической жизни.
    Верховная власть в губернии принадлежала теперь губкомиссару, первоначально в лице бывшего председателя Губернской земской управы Харченко (назначен 9 марта). С мотивацией — правые взгляды и коррупция — он заменяется распоряжением правительства от 27 марта членом конституционно-демократической партии ялтинцем Н. Н. Богдановым (председатель Губернской земской управы, Исполкома общественных организаций, член II Государственной думы) с помощниками П. И. Бианки (симферопольский присяжный поверенный, социал-демократ) и П. С. Бобровским (также социал-демократ, в недалеком будущем — министр второго Краевого правительства).
    Опорой комиссара были комитеты общественной безопасности (общественные комитеты), возглавляемые в основном деятелями либерального толка. Сохранились как органы самоуправления городские думы и управы, земства. Перевыборы в них (июнь-июль, сентябрь-октябрь) дали большинство социалистам-революционерам.
    Но, как и по всей стране, органы Временного правительства в губернии вынуждены быди сосуществовать с иными властными структурами. Первое место среди них занимали советы и их исполнительные комитеты.
    6 марта состоялись выборы в Севастопольский совет, сложившийся в конце марта в Совет депутатов армии, флота и рабочих. Весной советы формируются во всех городах Крыма, причем советы рабочих и советы солдатских депутатов сливаются. Полоса организации советов крестьянских депутатов, волостных и уездных, оказалась более растянутой: лето-осень 1917 года. Рядом с ними функционируют правительственные временные земельные комитеты. Повсеместного объединения городских и сельских советов в Крыму в течение 1917 года так и не произошло. Севастопольский, Симферопольский, Керченский, Феодосийский, Евпаторийский, затем Ялтинский советы приступают к изданию своих печатных органов — «Известий».
Нелишне отметить, что советы Таврической губрении входили с мая в состав Совета Румынского фронта, Черноморского флота и Одессой области (Румчерод), однако связь их с ЦИК Румчерода, где сравнительно быстрыми темпами шла большевизация, не носила жесткого характера. Представители таврических советов регулярно участвовали в работе съездов Румчерода, оставаясь при этом достаточно автономными.
    О начальном периоде советского движения в Крыму после Февральской революции сохранились интересные свидетельства И.Ф. Федосеева: «… Первый Симферопольский Совет, — пишет участник событий, — был организован по инициативе Симферопольской группы соц.-дем. Никакие другие политические партии в организации его участия не принимали»[3]. Выборы проходили по производственному принципу: один делегат от предприятий с количеством рабочих от 20 до 50 чел., по одному от 50 чел. на более крупных предприятиях. Делегатами могли быть только работающие по найму, с 18 лет. Партийная комиссия по выборам, сетует Федосеев, не наметила кандидатов заранее, что при слабой сознательности и информированности рабочих было просчетом. Поэтому в число делегатов попали мастера, административный персонал и даже совладелец завода [4].
    Первый пленум Симферопольского совета сотоялся 9 марта. В исполком были избраны 15 человек: 11 социал-демократов (двое из них назвались большевиками, ничем в дальнейшем себя в этом качестве не проявив), 3 эсера, 1 беспартийный. При исполкоме были созданы комиссии: секретариат, продовольственная, лекционно-агитационная, информационная, юридическая, военная, организационная, обследовательская. Возглавил исполком меньшевик П. И. Новицкий, [5] впоследствии — и председатель Таврического губисполкома. Такая процедура была характерна для всей Таврической губернии. Лидерство в советском движении на первых порах принадлежало меньшевикам. В крестьянских советах сильные позиции занимали эсеры.
    Сфера деятельности советов предполагалась весьма широкой. Об этом свидетельствует, например, резолюция Симферопольского совета от 12 марта: «В целях достижения полного народовластия:
1. Развитие среди широких слоев рабочих и солдат сознания исторической необходимости происшедшей революции, как единственного выхода из прежней полной разрухи в стране.
2. Организацию а) рабочих мест в целях сплочения их в планомерной классовой борьбе и б) солдат в видах демократизации армии и сплочения их в дисциплинированную силу политической свободы.
3. Полную реорганизацию продовольствия городского населения и снабжения армии путем участия во всех общественных организациях…
4. Доведение до конца преобразования всех органов общественных и государственных организаций и учреждений на началах демократизации.
5. Образование заводских и профессиональных организаций и рабочих кооперативов»[6].
    Однако съезд Советов Таврической губернии 10 мая делает «шаг в сторону». Одна из его резолюций, написанная целиком в духе тактики соглашательства, принятой ЦК РСДРП, гласила: «Считая, что интересы революции в России диктуют в некоторых случаях, в целях установления и закрепления демократического строя, согласованности действий пролетариата, крестьянства и демократически настроенной буржуазии, съезд признает, что тактика Советов раб. и солд. депутатов должна вести не к возбуждению классового антагонизма, а к выяснению классового самосознания пролетариата»[7]. Таким образом, ведомые меньшевиками советы встали на путь недопустимости разжигания социальной розни, путь мирного развития революции.
    Эта установка диктовала крымским советам и платформу полной поддержки Временного правительства, что и продемонстрировали съезды советов 24 марта и 10 мая. Последний подчеркнул: «Съезд Советов Раб. и Солд. деп. Таврической губ. признает, что новое революционное правительство, ясно и определенно поставившее своей целью борьбу за международный мир и решительные меры экономического и политического порядка, стоит на почве требований революционной демократии как во внешней, так и во внутренней политике… Поэтому съезд считает своим долгом политической необходимости активно и определенно поддержать всеми способами революционное Правительство в его творческой революционной работе и сказать его деятелям, что поддержка революционной демократии в их борьбе с опасностями, угрожающими революции, им обеспечена»[8].
    Странно, что специфика многонационального Крыма никак не отразилась в деятельности местных советов, Национальный вопрос ни разу за весь 1917 год съездами советов не обсуждался. 30 марта исполком Симферопольского совета отклонил просьбу татар о предоставлении им мест в совете. По свидетельству И. Ф. Федосеева, Симферопольский совет «среди нацменьшинств определенной работы не вел. В своем составе представителей от нацменьшинств не имел. … По существу, Совет был противником национальной автономии»[9].
    Вторая половина марта-апрель 1917 года прошли в Крыму под знаком воодушевления и надежд на скорое светлое будущее. Общее настроение выразили бесхитростные вирши некоего Сергея Недолина, опубликованные ялтинской газетой:

Рухнул старый строй негодный,
Стала Россия свободной.
На дворе весна смеется,
Сердце часто-часто бьется.
Отлетели годы гнета,
Порвала душа тенета.
Как просторно, как привольно,
От восторга просто больно!..[10]

    По крымским городам прошумели Праздники Свободы, во время которых «восторженные клики «ура» лились из многотысячных уст и потрясали воздух»[11]. Никаких эксцессов, в отличие от Петрограда, в Крыму не было. Не вызвало протеста и прибытие сюда (в имение Ай-Тодор 26 марта) повергнутых Романовых: императрицы Марии Федоровны,
великого князя Александра Михайловича
и великой княгини Ольги Александровны, а в имение Дюльбер — великого князя Петра Николаевича с детьми. В Чаире, затем в том же имении Дюльбер обосновался бывший главнокомандующий великий князь Николай Николаевич; которого определенные круги прочили на роль верховного правителя России [12].
    Вначале и буржуазные, и социалистические, и национальные организации всячески подчеркивали свое единство и лояльность Временному правительству. 17 марта под председательством А. Я. Хаджи в Симферополе состоялось общее собрание партии кадетов. Оно высказалось за установление демократической республики и единодушие советов с Временным правительством до конца войны.
    Верность новому правительству выразил командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак. Он телеграфировал военно-морскому министру А. И. Гучкову: «Черноморский флот просит Вас принять выражение глубокого к Вам уважения и уверения в твердом решении его приложить все силы для доведения войны до победного конца»[13]. И это была не демагогия, а реальное отражение тогдашних умонастроений моряков Черноморского флота.
    Недвусмыслено о поддержке Временного правительства и его действий заявляли умеренные социалисты — эсеры и, как отмечалось выше, меньшевики. Такую же линию проводили многочисленные национально-общественные и культурные организации: мусульманские исполкомы, еврейские и армянский города Ялты общинные комитеты, украинские громады и украинское культурно-просветительное общество «Просвита», болгарские, польские, литовские, молдавские комитеты и общества.
    Даже церковь устами архиепископа Таврического Дмитрия провозгласила 5 марта: «Нынешняя кровопролитная великая отечественная война ясно, до очевидности для всех, обнаружила, что страна наша и Русский народ стоят на краю пропасти, жадно раскрывшей пасть свою для поглощения нашего Отечества. Создалась эта ужасная бездна и верховная власть вернулась к русскому народу, великому и пространством земли своей, численностью и духом, устраивать на новых началах свою государственную жизнь. Совершилась воля Божия о новых судьбах Отечества нашего. (…) Ныне Сам Царь небесный занял Престол Русского Царства, дабы Он Единый Всесильный был верным помощником нашим в постигшей нас великой скорби, в бедствиях, нагнанных на нас бывшими руководителями государственной жизни нашей.»[14] Так в хор поющих Осанну вплелись и голоса иерархов Православной Церкви. Причем свержение помазанника Божьего объяснялось самой Божьей волей.
    Консистория конкретизировала это «Послание пастве Таврической»: «После обнародования манифестов (видимо, об отречении Государя и создании Временного правительства. — Авт.) совершить молебствие об утолении страстей с возглашением многолетия Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному Правительству ея. Такое же поминовение в Богослужениях. Мы с народом и Новым Правительством». [15]
    Жалкие попытки оформления монархических групп (типа так называемой Лиги Красной Перчатки) немедленно пресекались властями. Настроение момента хорошо уловили некоторые чиновники, приступившие к сочинению доносов на своих начальников, где обвиняли их в монархических пристрастиях, с целью, надо полагать, занять освободившиеся места. Создавалась новая, «демократическая», бюрократия.
    Даже в уголки, ранее предельно далекие от всякой политики, проникала атмосфера «свободы». Корреспонденция из Бахчисарая: «Город постепенно, но вполне определенно меняет свою физиономию: прежняя апатия к общественным делам, которую так ярко проявляли граждане этого во многих отношениях своеобразного города, заменяется несомненным общественным подъемом. Охотно посещаются лекции и митинги, с жадностью прочитываются газеты, организуются политические партии и проч. Одним словом, Бахчисарай приобщился к общей работе и за короткое время достиг заметных результатов: прочитано около десяти лекций, организованы союзы учителей, рабочих, приказчиков, бюро мусульман, грандиозно прошел праздник 1 мая (18 апреля) и, наконец, 25 апреля образована здесь партия социалистов-революционеров; избран комитет из 15 человек, в числе которых находятся 6 солдат. Пестрота, какой отличается, как известно, бахчисарайское население, усложняет, конечно, работу, лекции, речи ораторов приходится переводить на татарский язык и только таким образом знакомить широкую публику с новыми идеями и начинаниями. Но все же работа идет живым темпом.»[16]
    Однако в краткие сроки внешние импульсы, классовые и национальные противоречия, пароксизмы борьбы за власть начинают наносить ощутимые удары по прокламируемому единению демократических сил. Не видно было конца войне, вызывавшей все большее озлобление. Не последнюю роль в нарастании политических конфликтов играли прогрессирующее падение жизненного уровня, общая неустроенность, преступность, принявшая невиданные со времен революции 1905-1907 годов масштабы. Углублялась разруха, на избавление от которой так надеялись в марте, — росло недовольство свежеиспеченным руководством, неверие в него.
    Экономика страны, вопреки всем намерениям Временного правительства, продолжала катиться в пропасть. В Крыму ее спад летом-осенью 1917 года принимает характер полного развала. Промышленное производство фактически останавливается. В начале июля закрывается Керченский завод, резко сокращает выпуск продукции Севморзавод. Дороговизна, как писали газеты, порождала «безотрадную картину нужды». Рука об руку с ней шел дефицит. «Самые насущные предметы первой необходимости, предметы массового потребления, — сообщала симферопольская продовольственная управа, — либо исчезают с рынка, либо достигают таких цен, что делаются доступными только для имущих классов»[17] .
    К октябрю рыночные цены достигли пяти рублей за фунт масла, двух — за десяток яиц, четырех-пяти — за курицу или утку, шести — за фунт картофеля. (Здесь нужно принять во внимание психологический шок: до войны дневной заработок трудового населения составлял рубль-два в день, а цены были на несколько порядков ниже). «Но и по таким ценам очень трудно что-либо достать,»[18] — грустно констатировала газета.
    Зарплата росла (например, у учителей на протяжении 1918 года — от 100 до 200 рублей в месяц, а у рабочих — на 50-150%), но никак не поспевала за ценами. А вместе с зарплатой росла инфляция. В октябре она стала галопирующей. «Цены скачут уже не по дням, а по часам и минутам. Один и тот же кусок масла, доставленный на базар, в течение часа повышается в цене на 1 рубль за фунт» [19].
    Хлеба, для обеспечения минимальных потребностей, еще хватало, хотя сбор зерна трудно было сравнивать с довоенным. На конец августа было собрано 7,5 миллиона пудов, из них предназначено к вывозу (фронт, северные губернии) 3,2 миллиона [20]. Однако сентябрьское двукратное повышение цен на хлеб и хлебопродукты усилило напряженность. 3-4 сентября «мучные беспорядки» охватили Керчь. Погромы базаров и лавок в августе-октябре прокатились чуть ли не по всем городам Крыма. 14-15 октября солдаты учинили винный бунт в Феодосии, в связи с чем пришлось вылить 75 тысяч ведер вина.
    Население перебивалось, как могло. Хроника происшествий пестрит сообщениями, подобными следующему: «В ночь с 9 на 10-е октября украдены электрические лампочки на улицах Султанской, Дворянской и Бетлинговской»[21] (Симферополь).
    Попытки властей как-то смягчить ситуацию — введение норм отпуска товаров, твердых цен и карточек, борьба со спекуляцией, создание продовольственных комитетов, даже хозяйственное обособление, подобное введению таможен, отдельных городов — не помогают.
    На этом удручающем фоне особо раздражала население принявшая повсеместный характер скупка недвижимости теми, кто нажил капитал за время войны и теперь отнюдь не бедствовал. А нищета рядом с неправедным процветанием — прекрасный горючий материал для эскалации насилия.
    Защиту интересов трудовых слоев берут на себя профсоюзы, в массовом порядке создаваемые с марта. Профсоюзное движение инициируется меньшевиками и находится в целом в их руках, ограничиваясь (как правило) экономическими требованиями. Современный исследователь полагает, что за четыре месяца после февраля было создано 255 профсоюзов, объединяемых по городам Центральными бюро, с численностью более 65 тысяч человек. В контакте с советами и соцпартиями профсоюзы добиваются весной сокращения рабочего дня до 8 часов для примерно 30 тысяч рабочих и служащих (данные по всей губернии).[22]
    Несколько более радикальную позицию занимали фабрично-заводские комитеты (низовые профсоюзные ячейки на предприятиях, как они официально определялись). На съезде фабзавкомов 12 октября было представлено 21145 рабочих. Сфера их деятельности ограничивалась съездом следующим образом:
«1) Представительства через администрацию предприятий по вопросам, касающимся взаимоотношений между предпринимателями и рабочими, как-то: о заработной плате; рабочем времени; правилах внутреннего распорядка;
2) разрешение вопросов, касающихся внутренних взаимоотношений между рабочими предприятия;
3) культурно-просветительной деятельности среди рабочих предприятия и принятия мер, направленных к улучшению быта их;
4) принятие мер, направленных к обеспечению нормального хода работ, введению контроля над производством» [23] (с конца лета большевистское требование рабочего контроля приобретает растущую популярность. — Авт.).
    Ни коллективные договоры, ни примирительные камеры, ни установки профсоюзных руководителей не могли остановить расширения забастовочного движения. В сентябре-октябре бастовали железнодорожники, рабочие завода «Анатра», табачных фабрик, мельниц, портов, портные и др. Число стачек с июля по октябрь возросло в 1,5 раза (с 35 до 50), количество бастующих — в 2 раза (до 25 тысяч человек). Относительно числа трудоспособных это было немного, что объясняется не только позицией умеренных социалистов, как справедливо полагает В. И. Королев, сделавший приведенные подсчеты [24], но и, по нашему мнению, самим характером экономики губернии — абсолютным преобладанием мелких предприятий.
    Сравнительно невысок был и уровень аграрных волнений (захват помещичьих земель, экономий, самовольная их распашка, отказ от платы за аренду, поджоги и пр.). В апреле подобные явления фиксируются в 4-х уездах, в октябре — в 7-ми (из 8-ми губерний); всего по Крыму с апреля по октябрь — 57 острых конфликтов [25]. Но, главное — кривая роста этих конфликтов непрерывно ползла вверх.
    Усиливавшаяся экономическая и социальная нестабильность на полуострове закономерно переплеталась с политической.
    Февральская революция легализовала политическую деятельность. Граждане «свободной России» окунулись в партийную работу, уже не опасаясь преследований. Крым, после революции 1905-1907 годов, не знал сколько-нибудь значимых парторганизаций, а с 1914 года здесь остались лишь считанные единицы партийцев, в значительной части — приезжих. Мартовские свободы, наложившиеся на социально-национальную специфику Крыма, породили многоцветный ландшафт политических партий и течений: от кадетов и сионистов до анархистов и большевиков.
    Крупнейшей по численности и влиянию в Крыму, как и России в целом, была партия социалистов-революцонеров (ПСР). В мае только севастопольская ее организация насчитывала 13 тысяч человек [26], а в октябре общая численность вышла на уровень 35 тысяч [27] (по губернии; до 30 тысяч — в Севастополе [28]). Партия включала городские средние слои, частично — рабочих и крестьян. Стояла на умеренных позициях, поддерживая Временное правительство (что, впрочем, было общим местом почти для всех) и демократическую буржуазию, отстаивая обязательность продолжения войны. Из партийных вождей выделим крымчанина А. С. Никонова, [29] авторитетнейшего члена ЦК И.И. Бунакова (Фондаминского), в 1917 году — генерального комиссара Временного правительства на Черноморском флоте, И. Ю. Баккала (впоследствии левый эсер), И.П. Попова, П.И. Бондаря. С октября партия начинает терять свой прежний «народный» ореол, ее ряды редеют (тем более, что прием был беспорядочный), однако до конца года эсеры продолжают лидировать среди крымских политических объединений, благодаря если не активности, то численности. Выделяется радикальное крыло, оформляясь (ноябрь-декабрь) в самостоятельную партию левых эсеров.
    В неонародническом спектре правее ПСР находились либералы: народные социалисты и трудовики (700-900 человек в губернии; среди лидеров — ялтинец С. Я. Елпатьевский, член ЦК партии НС, далее известный татарский общественный деятель К. Крымтаев, писатель К.А. Тренев, И.К. Кондорский [30]), левее — максималисты, группа экстремистского толка, имевшая в Крыму свои традиции [31], чье присутствие в Крыму в 1917 году фиксируется прессой, однако не отмечено в богатых фактами работах В.И. Королева.
    Большим авторитетом еще с дореволюционных времен пользовалась на полуострове РСДРП (меньшевики). Крымский союз РСДРП (создан в 1902 году) стоял на меньшевистских позициях [32]. 9-10 апреля 1917 года на конференции в Ялте он был реанимирован. В организационный комитет Союза вошли Н.Л. Канторович [33], В.И. Бианки [34], А.А. Иоффе [35], И.Ф. Федосеев, Г.Е. Бережиани.
    Крымских меньшевиков возглавляли крупные политические фигуры — организаторы, ораторы, публицисты. Помимо популярного П.И. Новицкого и названных выше, это были В.А. Могилевский (председатель губкома РСДРП и керченский городской голова), профсоюзный деятель Е.И. Либин, присланные центром партийцы со стажем А.Г. Галлоп и Н.А. Борисов, советский работник Е.И. Рабинович, Б.Я. Лейбман (присяжный поверенный). Костяк партии составляли квалифицированные рабочие. Численность всего Союза к осени достигла 4500 человек [36] ( другие данные — более 5000 [37]).
    Крымский союз был объединенной огранизацией (меньшевики, бундовцы, большевики и др.) С сентября начинается его распад. В конце месяца обособляется крымский «филиал» плехановцев — группа «Единство» (по существу — партия), стоявшая на крайне правом фланге социал-демократии. Группа, во главе с П.С. Бобровским, оформилась еще в апреле, а в последних числах сентября обнародовала примечательное заявление в симферопольскую организацию РСДРП за 11 подписями. «Близок час, — говорилось в нем, — когда Российский пролетариат, увлеченный дикими лозунгами большевизма, беспомощный и бессильный, останется одинок. В такой момент мы, считающие грядущую изоляцию пролетариата гибельной для родины, революции и прежде всего для самого пролетариата… мы не считаем для себя возможным оставаться в рядах тех, кто всю свою энергию, сознательно или бессознательно, направлял на эту изоляцию. (…) … Разногласия по основным тактическим вопросам момента делают для нас совершенно немыслимой дальнейшую совместную работу и вынуждают нас заявить о нашем выходе из симферопольской организации р.с.-д.р.п.»[38].
    Затем уходят, защищавший специфически еврейские интересы Бунд, и большевики. Между оставшимися — интернационалистами и оборонцами — также пролегла трещина, вызванная различным отношением к войне. К концу 1917 года в губернской организации меньшевиков, считает В. И. Королев, было около тысячи членов [39].
    Крымские конституционные демократы — партия народной свободы (сколь-нибудь заметные группировки правее них не прослеживаются) сорганизовались, видимо, раньше всех. Эта была партия либерально настроенной, государственного мышления интеллигенции, считавшей императивом развитие, но не трансформацию завоеваний Февральской революции. Среди активистов КД назовем Д.С. Пасманика, Н.Н. Богданова, С.С. Крыма [40]. Численность партии предположительно составляла около 2 тысяч человек [41].
    Среди левых к концу года бесспорно доминировали большевики. Весной их насчитывалось не более нескольких десятков человек. Первая большевистская группа — в виде фракции Севастопольского совета — сложилась в мае (руководитель — матрос С.Г. Сапронов, затем — И.А. Назукин [42], А.И. Калич, И.К. Ржанников, И.Н. Клепиков). Размежевание с меньшевиками завершилось только в ноябре, избрав губком и парторганизатора — евпаторийского лидера Ж.А. Миллера [43]. Их ряды укрепляются прибывшими в Крым представителями ЦК. Это: И.Н. Островская, Ю.П. Гавен [44] (вошли в Севастопольский совет), Н.А. Пожаров, Я.Ю. Тарвацкий [45], С.П. Новосельский [46]. К ноябрю численность большевиков приближается к двум тысячам [47], продолжая, в отличие от прочих партий, расти.
    В это же время видную роль на арене политической борьбы начинают играть анархисты, партией себя не считавшие. Наиболее известная фигура среди них — севастопольский матрос А.В. Мокроусов [48].
    Вполне естественным для Крыма было обилие национальных партий и групп. Так, на отстаивание целей еврейского населения полуострова претендовали: сионисты (с определенной программной задачей воссоздания еврейского государства в Палестине), Циери-Цион (Сионистская народная фракция, близкая по взглядам к кадетам), Бунд (социал-демократы, председатель Е.Н. Эйдельман, заместитель Д.И. Каминский) Поалей-Цион (сионисты-социалисты), СЕРП (Социалистическая еврейская рабочая партия). Из украинских партий самыми влиятельными были украинские эсеры (лидер — К.П. Величко), имевшие твердую опору на Черноморском флоте. Им значительно уступали организации УСДРП (только две на губернию). Имелись в Крыму и отделения армянской социалистической партии Дашнакцютун.
    Согласно подсчетам специалиста, осенью 1917 года в Таврической губернии функционировали 23 политические партии (и движения), 16 из которых являлись социалистическими, включая национальные, кроме сионистов и Циери-Цион (всего — 13 нацпартий). Они объединяли 55-60 тысяч человек, 4,5% трудоспособного населения [49].
Совершенно особо, по нашему мнению, стоит вопрос о крымскотатарском национальном движении.
    Это движение, испытав некоторый подъем в 1905-1907 годах, вновь оживляется после Февральской революции. 25 марта 1917 года в Симферополе открылось общее собрание мусульман Крыма (от 1,5 до 2 тысяч делегатов), образовавшее Временный мусульманский (крымскотатарский) исполнительный комитет (Мусисполком) из 50 человек. С 5 апреля фактически все дела крымских татар переходят в ведение Мусисполкома. Его лидерами становятся Ч. Челебиев (Челебиджан, Нуман Челеби Джихан) [50], ставший комиссаром духовного правления и первым демократически избранным муфтием, председатель исполкома, Дж. Сейдамет [51] — комиссар Вакуфной комиссии, А. С. Айвазов [52], М. М. Кыпчакский (Кипчакский), С. Дж. Хаттатов и др. Центральными органами исполкома были газеты «Миллет» («Нация», редактор А. С. Айвазов) и еженедельник несколько более радикального толка «Голос Татар» (редакторы А. А. Боданинский [53], Х. Чапчакчи (Селямет-оглу). Мусисполкому подчиняются местные мусульманские комитеты.
    Что касается традиционалистов — религиозной верхушки и мурзаков (помещиков), — то они были отстранены от руководства Духовным правлением и Вакуфной комиссией. Их попытка вернуть былые позиции (созданием Союза мусульман-ученых со главе с имамом И. Тарпи, начало-середина сентября 1917 года) претерпела неудачу.
    Мусисполком не противопоставлял себя Временному правительству, которое, в свою очередь, признало его высшим органом крымских татар, каковым он и являлся, сфокусировав культурную, религиозную, экономическую, а затем и политическую деятельность своего народа.
    Лидеры исполкома, по большей части интеллигенты (учителя), революционные демократы эсеровского типа, в целом разделяли взгляды общероссийской демократии, акцентируя внимание на антифеодальных и просветительских задачах. В принятой 22 июля «Политической программе татарской демократии» выдвигались требования созыва Учредительного собрания, которое должно конституировать «Федеративную Демократическую Республику» в России. При этом оговаривалось, что «татарский народ в единении с другими народами, населяющими Крым, не требует для себя политической автономии, но не позволит установления в Крыму политической гегемонии какого-нибудь народа…». Ставились цели «передачи всей земли трудовому народу» (в том числе и вакуфного имущества); отмены сословных привилегий; культурной автономии крымских татар. Особо выделялось стремление создать отдельные крымскотатарские воинские формирования (которые, добавим, и возникают с 18 июня) [54].
    Лидеры Мусисполкома составили ядро созданной в июле 1917 года Милли-фирка (Национальной партии), ставшей идейным стержнем крымскотатарского движения. Партия не афишировала своей деятельности. К ней примыкали сходные по задачам социалистические организации (объединенная социалистическая крымскотатарская партия, крымскотатарские социалисты-федералисты).
    Первый вариант программы Милли-фирка был выдержан в общедемократическом духе с народническим оттенком. Провозглашался суверенитет народа, отстаивались равенство всех граждан перед законом, политические свободы, демократические выборы, отмена сословных различий, паспортов, неприкосновенность личности, жилища, писем, декларировалась социализация фабрик и заводов, ликвидировалось вакуфное землевладение и имущество (последнее передавалось в ведение Мусисполкома). Был выдвинут лозунг: «Вся земля принадлежит общинам» по принципу — каждому землевладельцу столько земли, сколько он сможет обработать без применения наемного труда. Оговаривались культурно-просветительские задачи (создание национальных школ на основе обязательного, всеобщего и бесплатного обучения, введение делопроизводства на родном языке). Выделим идею равноправия женщин и активного привлечения их к общественно-политической жизни. В вопросе национально-государственного устройства Милли-фирка выступала за федеративную Россию, в которой «все языки должны быть равны», а Крыму отводилось место ее субъекта [55].
    Организационное строение партии, закрепленное «Партийной инструкцией» (Уставом), базировалось на строжайшем централизме, национальных и религиозных ограничениях, вступая тем самым в очевидное противоречие с демократической программой [56].
    Второй вариант программы Милли-фирка, принятый в 1919 году, был более детализирован и не столь прямолинеен, как первый [57]. В целом же, подытоживал ведущий печатный орган крымских татар, «мы не являемся ни большевиками, ни монархистами, ни кадетами, ни октябристами, а являемся лишь народниками. Мы стараемся завоевать наши национальные права и осуществлять наши национальные чаяния»[58].
    Таким образом, народническая, социалистическая основа, вместе с тем — жесточайшее подчинение центру; культурно-национальная автономия, вскоре перерастающая в плоскость политической борьбы, но пока не дошедшая до стадии государственного обособления, — таковы узловые требования и особенности национального движения крымских татар.
    16 мая в Севастополь прибыл живой символ Февраля, воплощавший собою идею демократического единения, А. Ф. Керенский. Ему, как и в других городах России, была устроена восторженная встреча. «Через сто лет после великой французской революции, — вещал министр юстиции, — Россия пережила такую же великую революцию, и мы теперь так же говорим: «свобода, братство и равенство», и равенство не только правовое, но и социальное (рукоплескания), мы объединимся в железные батальоны труда и пойдем завоевывать мир всему миру и все права человеку, которые ему принадлежат (Продолжительные аплодисменты)»[59].
Но это, как говорится, были «слова, слова, слова»… В те же дни разыгрался конфликт вокруг генерала Петрова, уличенного в казнокрадстве. Исполком Севастопольского совета и моряки флота потребовали снятия генерала с должности и суда над ним. Керенский поддержал это требование. Матросы, судовые комитеты настаивали на отрешении от командования всех неугодных им офицеров и, на делегатском собрании и митинге 6 июня, — командующего флотом А. В. Колчака, сумевшего ранее предотвратить кровавые эксцессы, потрясшие Балтику, и сохранить боеспособность флота. 8 июня Колчак был отозван в столицу. Черноморцы все более втягивались в политическую борьбу.
    Солдатско-матросская масса, быстро разлагаясь в тыловых условиях и уверовав в полную свою безнаказанность, выходит из-под всякого контроля, даже собственных советов. Так, 3 июня в район Бахчисарая с целью поимки дезертиров были отправлены севастопольские солдаты и матросы, 16 июня — солдаты симферопольского гарнизона. В ходе облав военные творили всевозможные бесчинства, учинили дебош в Бахчисарайском дворце, разрушив памятник 300-летию Дома Романовых, убили белобилетника Э. Бели. Председатель Бахчисарайского мусульманского бюро Б. Муртазаев с горечью констатировал: «Когда народ увидел, что солдаты, борющиеся за свободу, сами нарушают ее, то начали появляться возгласы: «Что дала нам свобода, братство и равенство; со стороны грубых полицейских и жандармских чиновников даже при старом режиме не встречали таких обращений». Невольно появилось сомнение, что в России существует свобода. (…) В городе и окрестностях начались грабежи. Воры являются в военной форме, как бы посланные комитетом для обыска и, расхитив все драгоценное, исчезают бесследно»[60].
    Итак, к лету на авансцену истории, используя жажду скорейших перемен к лучшему и угасание послефевральских настроений, устремились радикальные силы. Центром притяжения становится не органическая работа, а власть, средством ее достижения — демагогия. Надвигающийся экономический коллапс усиливает политические амбиции.
    Симптомом шизофренизации общества явилась подлинная паника, охватившая Крым в мае в связи с якобы предполагавшимся приездом сюда В.И. Ленина («желавшего» будто бы встретиться с пребывавшим в Евпатории братом, военврачом Д. И. Ульяновым, а заодно «открыть глаза» местным социал-демократам и населению). 27 апреля Евпатория со страхом ожидала появления Ленина. Исполком местного совета принял резолюцию об аресте и высылке вождя большевиков, буде ему удастся «проскользнуть в Евпаторию». Аналогичное решение, в опасении раскола демократии, принимается делегатским собранием Севастополя.
    На советском съезде 9-10 мая вопрос о приезде Ленина занял едва ли не центральное место. Меньшевистские лидеры П.И. Новицкий, Б.Я. Лейбман и другие, подчеркивая, «что они — не сторонники Ленина и его тактики», «доказывали, что вокруг Ленина создалась масса легенд, сплетен и басен, распространенных буржуазной прессой в контрреволюционных целях, и что против идей Ленина нужно поставить другие идеи, а не бороться с ним средствами былого самодержавия…» В результате 14 голосами против 5 при 2 воздержавшихся была принята резолюция «О Ленине», выражавшая «глубокое сожаление по поводу принятых в некоторых местах антиреволюционных резолюций о недопустимости приезда Ленина в Таврическую губернию» и протестовавшая «против совершенно недопустимых мер борьбы с свободной революционной мыслью…»[61]. Большевики подобными чувствами — право на свободу слова должно быть предоставлено всем, даже нашим врагам, — не терзались.
    «Ленинобоязнь» получила неожиданную, но закономерную развязку. В одной из феодосийских гостиниц остановился некий прибывший из Петрограда Ленин. Туда немедленно отправился патруль, надо полагать — для ареста нежеланного гостя. Был сделан даже запрос в столицу, откуда пришло сообщение о том, что Н. А. Ленин «действительно состоит главным инженером Петроградского почтово-телеграфного округа»[62].
    Ситуацию в Крыму обострил, хотя, конечно, далеко не в такой степени, как в центре, вооруженный конфликт части петроградских большевиков и анархистов с властями 3-4 июля. Губкомиссар Н.Н. Богданов телеграфировал министру-председателю А.Ф. Керенскому, что хотя «в губернии накопилось… много недовольства в городах преимущественно на продовольственной почве, а в деревнях на почве недостатка и дороговизны предметов первой необходимости», проявляясь «глухим ропотом», «если бы и возникли на этой почве какие-либо эксцессы то вряд ли бы они носили политический характер и прикрывались бы большевистскими лозунгами» [63].
    Созванное 7 июля объединенное заседание представителей исполкомов советов при участии комиссара «признало нужным в спешном порядке просить все советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов губернии выносить и широко распространять среди самых широких масс населения резолюции, клеймящие Петроградское вооруженное восстание меньшинства против большинства как акт контр революционный…». [64]
    Общественность Крыма сразу откликнулась. Путчистов осудили практически все демократические организации полуострова. Один из авторов газеты левых крымскотатарских социалистов точно выразил доминирующее мнение: «В дни 3-5 июля безумные люди, упоенные внешним блеском трескучих и пустых лозунгов, вышли на улицы Петрограда, чтобы начать гражданскую войну (еще звонок! — Авт.), чтобы свергнуть правительство свободной России, вызвать анархию и в море крови потопить завоеванную свободу. Истинно-революционная демократия всецело поддержала верховную власть, созданную революционным народом…». [65] Правда, редакция газеты придерживалась иного мнения и, единственная из всех демократических органов, встала на защиту большевиков: «Редакция никоим образом не может присоединиться к такому голословному осуждению целой социалистической партии, считая тем более недопустимым называть лозунги этой партии «трескучими» и «пустыми». Истинных виновников событий 3-5 июля выяснит, по мнению редакции, лишь беспристрастный суд». [66]
    Ряд инцидентов (насилия над несколькими большевиками, в том числе, будущим членом ЦИК Республики Тавриды И. Финогеновым, разгром помещения Севастопольского комитета РСДРП(б) не привел, однако, к изгнанию большевиков из советов. Да и они, вопреки установкам Ленина и VI съезда, не сняли лозунга «Вся власть Советам!». [67]
    Большие страсти разжег арест 23 июля севастопольской контрразведкой, по подозрению в связях с враждебной Турцией, муфтия Ч. Челебиева и командира 1-го крымскотатарского батальона прапорщика Шабарова (напомним, что к описываемому времени Мусисполком обзавелся собственными национальными частями). Одним из инициаторов ареста считали губкомиссара Богданова. Арест вызвал протесты Мусисполкома и массовое возмущение крымскотатарского населения. 24 июля (до 8 августа) в Таврической губернии были запрещены «всякого рода митинги, собрания, шествия и скопления народа». Ожидавшихся «крупных беспорядков» не произошло, а арестованных через два дня осободили. [68] Мусисполком потребовал отставки Богданова, однако он ушел с должности только в ноябре. Эти события ухудшили и без того напряженные отношения между крымскотатарским движением и партией кадетов.
    Все большую активность по отношению к Крыму начинает проявлять украинская Центральная Рада. Действовала она с откровенной бесцеремонностью. В июле губкомиссар получил телеграмму за подписью генерального секретаря Рады по внутренним делам В.К. Винниченко с приглашением прибыть на «предварительное краевое Совещание 14 июля». В Крыму это было справедливо расценено как вмешательство во внутренние дела. Бюро губернского общественного комитета при комиссаре, «обсудив вопрос и принимая во внимание, что Губернский Комиссар не получал от Временного Правительства никаких указаний на включение Таврической губ. в состав будущей Украины, что и по существу вопроса включение Таврической губернии, весьма пестрой по национальному составу, с меньшинством украинского населения, является нежелательным, что даже в северных уездах, где можно предполагать численное превосходство украинцев, вопрос этот не возникал или был решен отрицательно, постановило: представителей на краевое совещание от Таврической губернии не посылать». [69]
    Политика Рады провоцирует ответную реакцию снизу. С августа все чаще звучат требования украинизации флота. Некая анонимная депутация мусульман посещает в июле Раду, предлагая сделку: отдельное мусульманское войско в Крыму в обмен на «территориальное присоединение Крыма к Украине». К чести Генерального секретариата (правительство Украины), он счел такие переговоры несвоевременными, а Мусисполком заявил: «Им с подобным поручением никакая депутация командирована в Украинскую раду не была». [70]
    В конце августа крымскотатарская делегация присутствовала, уже официально, на так называемом Съезде народов в Киеве. Здесь вопрос о судьбах Крыма получил большую определенность. Ч. Челебиев напомнил на делегатском съезде крымских татар 1-2 октября: «Мы нашли необходимым спросить у Рады: «входит ли Крымский полуостров в пределы вашей территориальной автономии». (…) После десятидневного обсуждения на этом съезде народов, между прочим, была вынесена резолюция о том, что Крым принадлежит Крымцам. На это я смотрю, как на наш тактический успех, с чем они нас и поздравили, заявив: «можете управлять Крымом так, как вам заблагорассудится…». [71]
    Тем не менее, политика Рады относительно Крыма продолжала оставаться крайне двусмысленной, внося дополнительные штрихи в назревание на полуострове коллизий с применением оружия.
    К концу лета в Крыму начинает оформляться не только социальная (удобряемая большевиками), но и национальная основа гражданской войны. Фиксируются первые стычки этнического характера.
    Все сильнее расходящиеся в разные стороны векторы деятельности крымских политических кругов на короткий срок сблизил «корниловский мятеж» под Петроградом. 30 августа был создан Объединенный комитет революционных организаций (просуществовал до 6 сентября) для борьбы с правой опасностью. Властные структуры Крыма, включая губкомиссара и губисполком, земскую управу, советы, Мусисполком и другие, объединились перед лицом общей угрозы. 29 августа ими было принято примечательное воззвание: «Граждане Государства Российского! Грозный час настал. Еще минута — и брат кинется на брата. Соберите все мужество, весь разум, напрягите всю совесть, всю любовь к Родине и Свободе и скажите себе твердо: У России нет и до Учредительного Собрания не может быть иной власти кроме Временного Правительства, созданного Революцией для проведения в жизнь воли революционного народа! Свержение Временного Правительства повлечет за собою гражданскую войну, гибель Родины и Свободы. Довольно крови! (…)». [72]
    Мусисполком в своем отдельном воззвании 2 сентября поддержал Временное правительство и советы и еще раз акцентировал настоятельную необходимость единства революционной демократии.
    Но стоило поступить известиям о провале путча, как союзников снова потянуло в разные стороны.
    Занимаются исходные позиции. Большевики и прочие леворадикалы опираются на Черноморский флот. 30 августа возникает очередной властный центр в Крыму — Центрофлот, или ЦКЧФ (во главе с анархистом Е.Н. Шелестуном) настаивающий на передаче власти ВЦИКу советов. С середины сентября на некоторых кораблях реют красные флаги. Тогда же появляются сведения о формировании отрядов Красной гвардии из рабочих. Крымские татары, объединяемые национальной идеей, также имеют в распоряжении вооруженные силы. Украинские организации, ориентирующиеся на Раду, разворачивают украинизацию флота. В октябре национальные флаги, вопреки запрету Всероссийского Центрофлота, взвиваются над миноносцами «Завидный» и «Гаджибей». Кадеты как «контрреволюционеры» как будто выходят из игры. Офицеры-монархисты, всячески унижаемые, вынуждены скрывать свои взгляды. Они ждут благоприятствующих условий. Органы Временного правительства, беспомощные и не оправдавшие возлагавшихся на них надежд, теряют остатки власти.
    История упирается в новую развилку. Видны ли еще препятствия на пути к гражданской войне или она в Крыму неизбежна?

ДАЛЬШЕ