КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава II. Год 1918

    Большевики приходят к власти
    К началу 1918 года Крым стал полигоном гражданской войны во всей ее многоликости. Два основных, противоборствующих (и в то же время порой контактирующих!), нацеленных на власть вектора — большевики и их союзники против Курултая с его союзниками, социалистами и русским офицерством, — были охвачены центробежными движениями. При этом надо учесть, что среди курултаевцев не было единства, офицерство — носитель зарождавшейся белой идеи (в большей своей части) — в самом скором времени станет убежденным противником любых национальных вожделений, равно как и соцпартий всех ориентаций. Большевики, среди которых были свои экстремисты и свои умеренные, не могли полностью контролировать матросскую массу, их основную опору. Да и вообще разноцветные военные отряды не собирались признавать над собой главенство гражданских лиц, предаваясь грабежам и расправам по собственному произволу. Бездумная установка Дж. Сейдамета на разделение войск СНП по национальному признаку привела к формированию греческого батальона, еврейского отряда, армянской и польской рот. В условиях Крыма это усиливало негативное воздействие на события этнического фактора.
    Но все-таки осевой линией кровавых январских событий в Крыму стала, по словам евпаторийского большевика из умеренных В.А. Елагина, «уродливая большевистско-татарская борьба»[1], на время посеявшая отчуждение между советами (и, в какой-то степени, русским населением) и татарами.
Решающие события разыгрались под Севастополем. В самом начале января совет, ревком (ВРК) и матросы Черноморского флота, среди которых добрую часть составляла, если можно так выразиться, матросская чернь, беспартийная, не желавшая никому подчиняться, установили практически безраздельное господство в городе. В результате боев 2-3 января эскадронцы были отброшены от Севастополя.
    Стычки и перестрелки становятся в Крыму обыденным явлением. Одна из них переросла в бой у Камышловского моста 10-11 января между матросами и эскадронцами. Страсти подогревали газеты типа большевистской «Таврической Правды» и левоэсеровского «Пути Борьбы», листовки и воззвания в духе следующего — Севастопольского ВРК от 9 января: «Товарищи матросы, солдаты и рабочие, огранизуйтесь и вооружайтесь все до одного! В опасности Севастополь, весь Крым. Нам грозит военная диктатура татар! Татарский народ, как и всякий народ, нам не враг. Но враги народа рисуют события в Севастополе в таком виде, чтобы натравить на нас татарский народ. Они изображают севастопольских матросов разбойниками, угрожающими жизни и спокойствию всего Крыма. Наэлектризованные злостной агитацией темные татары — эскадронцы ведут себя в Симферополе, в Ялте и в других городах, как завоеватели. На улицах там нередко происходят избиения нагайками, как при царском режиме. Эскадронцы в Симферополе проезжают по тротуарам, тесня толпу лошадьми, как царские жандармы, подслушивают, оглядывают каждого прохожего. Худшими временами самодержавия грозит нам военная диктатура татар, вводимая с согласия Центральной Рады»[2]. Если в этих словах и есть доля истины, то не будем забывать о другой чаше весов — разнузданности столь же безграмотных и ведомых лишь инстинктами, но также вооруженных городских и флотских люмпенов.
    Что касается Рады, то ее антибольшевистская позиция (после поездки в конце декабря флотской делегации в ЦИК Советов Украины, с целью выяснить обстановку) побудила черноморцев принять такую резолюцию: «Мы, украинцы и военные моряки Черноморского флота, рабочие порта и солдаты Севастопольского гарнизона, на своем собрании 10 января, собравшись в Севастополе, постановили искренне приветствовать Харьковскую Советскую Раду ЦИК (руководящий орган Украинской Советской Республики. — Авт.), клеймим киевскую Раду и ее Генеральный Секретариат… (…) Не врите же нашим отцам, братьям и сынам, не затемняйте им глаза, ибо скоро они увидят вашу действительность и вы будете прокляты всеми вольными сынами Украины. Не опирайтесь же на Черноморский флот, ибо мы первые наведем 12-дюймовые орудия…»[3]. Трудно судить, насколько отвечала общим настроениям приведенная резолюция, (учитывая такие обстоятельства, как особенности момента, прямое давление, чувство стадности и пр.) но, судя по грядущим событиям, у Рады на флоте оставалось достаточно много сторонников.
    Как бы там ни было, именно Черноморский флот — тоже, по сути, внешняя для Крыма сила — «расставил точки над i». «… В Феодосию прибыл эсминец «Фидониси», в Керчь — сетевой заградитель «Аю-Даг» и тральщики, в Ялту — эсминцы «Гаджибей» и «Керчь», в Алушту — эсминец «Капитан Сакен», в Евпаторию — гидрокрейсер «Румыния», транспорт «Трувор», буксиры «Геркулес» и «Данай»[4].
    Крайний характер приняли события на Южном берегу.
    После падения в конце апреля 1918 года власти большевиков, утвердившееся на время правительство М.А. Сулькевича, «в виду обострения отношений между представителями различных национальностей, населяющих Южный берег Крыма»[5], предприняло расследование происходящего. Параллельно работала следственная комиссия Курултая. Дело изучала также Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков при Главнокомандующем вооруженными силами на юге России (1919), материалами которой широко пользовался, при написании мемуаров, А.И. Деникин.
    Источники доносят до нас следующую картину событий.
    8-15 января ареной ожесточенных боев становится Ялта. В ночь на 9 января матросы прибывшего из Севастополя миноносца «Гаджибей» вступают в сражение с эскадронцами. Участвует даже авиация. Город переходит из рук в руки. Корреспондент столичной газеты свидетельствует: «Паника создалась невообразимая: застигнутые врасплох жители бежали в одном белье, спасаясь в подвалах, где происходили душераздирающие сцены. (…) На улицах форменная война: дерутся на штыках, валяются трупы, течет кровь. Начался разгром города». Ялта, в конце концов, была взята матросами (11 января на помощь «Гаджибею» подошли «Керчь» и «Дионисий»). «Расстреляно множество офицеров. Между ними князь Мещерский, Захарато, Федоров. Расстреляны также 2 сестры милосердия, перевязывавшие татар». Жертв насчитывалось до 200 человек [6].
    Власть в Ялте и на всем Южном берегу перешла 16 января к совету, который сформировал ВРК. Отряды Крымского штаба ушли в горы.
    Расправы продолжались. «… Офицерам привязывали тяжести к ногам и сбрасывали в море, некоторых после расстрела, а некоторых живыми, — вспоминает В.А. Оболенский [7]. — Когда, после прихода немцев, водолазы принялись за вытаскивание трупов из воды, они на дне моря оказались среди стоявших во весь рост уже разлагавшихся мертвецов…».[8]
    Татарское население, спасаясь от артобстрела, бросает деревни Дерекой и Ай-Василь (ныне входящие в территорию Ялты), уходя в Биюк-Озенбаш (теперь с. Счастливое Бахчисарайского района). Их дома и имущество грабились аутскими греками [9].
    С этого времени межэтнические (а, по существу, во многих случаях бытовые) конфликты ожесточаются [10]. Среди эскадронцев-татар усиливаются русо- и особенно грекофобские настроения, среди матросов ЧФ, обывательских слоев населения — антитатарские.
    Очевидец и невольный участник ялтинских событий, чуть не угодивший под расстрел, П.Н. Врангель вспоминал о тогдашнем состоянии матросов: кто-то, ворвавшись в дом, успокаивает барона: «Мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами». «Мы только с татарами воюем,» — сказал другой. «Матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…» Мемуарист комментирует: «Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательного» сторонника красного интернационала»[11].
    Согласно некоторым свидетельствам, большевиков поддержала часть греческого населения — молодежь, в основном из района Балаклавы и Южного берега, среди которого было немало рыбаков, лодочников, ремесленников, чернорабочих — «листригонов», воспетых А.Н. Куприным. Большевистская риторика удачно наложилась на эту местную социально-этническую почву. К тому же, в национальных устремлениях крымских татар греческое население могло увидеть угрозу своему положению.
    Один из свидетелей ялтинской трагедии, татарин из Дерекоя, позже показывал на следствии: среди матросов и красногвардейцев, участвовавших в погромах, были «ялтинские, балаклавские «босяки», аутские, балаклавские греки, были и жители Дерекоя — русские»[12]. А привлеченный к следствию грек П.К. Харламбо из Ялты объяснял беспорядки побуждениями, «проистекавшими из племенной вражды греков к татарам»[13].
    Весной-летом 1918 года татаро-греческий конфликт охватывает весь Южный берег. «До сих пор Крым не знал национальной вражды… — сокрушалась газета, — однако «словно по мановению волшебного жезла все это моментально изменилось и на смену мирного сожительства явилась какая-то смертельная ненависть…».[14]
    Не фасадом ли являлись обвинения греков в большевизме? Или «эти обвинения лишь отражение старой национальной вражды между татарами и греками, возникшей на экономической почве, — задавался вопросом В.А. Оболенский. — Во всяком случае, пролитая татарская кровь требовала отмщения, и через несколько дней настало время мести, мести национальной, самой страшной и бессмысленно жестокой». И далее: «Вечером (того дня, когда в Биюк-Ламбат — ныне Малый Маяк — вступили немцы (конец апреля). — Авт.) мы смотрели на зарева вспыхнувших по всему южному берегу пожаров. Татары мстили греческому населению за кровь убитых братьев. Немало греков было убито в этот вечер, а все их усадьбы разграблены и сожжены. Когда через два дня я уехал в Ялту, то насчитал вдоль шоссе около десятка курящихся еще пожарищ. А по дорогам целой вереницей двигались фуры со всяким скарбом с заплаканными женщинами и черноглазыми детьми»[15].
    В результате погромов «погибло несколько десятков греков, в том числе дряхлые старики и малые дети»[16]. На всей территории от Ялты до Алушты не осталось ни одного греческого семейства. Все уцелевшие ушли на север. Имущество беженцев и убитых было захвачено татарами. Самое прискорбное: ни одна из сменявшихся на полуострове властей не озаботила себя вмешательством в конфликт, предоставив ему полную возможность разгораться и тлеть. Семена вражды были посеяны надолго, и когда в Крыму высадились греческие войска (конец 1918-го — начало 1919 года), татары не без оснований опасались репрессий, которые, однако, не последовали.
    В марте 1919 года подымался вопрос о создании беспристрастной комиссии для обследования всего этого вопроса и определения убытков, понесенных как греками, так и татарами [17], но правительство С.С. Крыма уклонилось от ее создания.
    Вернемся к эпицентру событий начала 1918 года.
Пока эскадронцы сражались с большевиками, в Симферополе беспрерывно шли заседания Курултая. Левое крыло во главе с А. Боданинским, считая Крымский штаб средоточием контрреволюции, склонялось к соглашению с большевиками. Однако оно было крайне немногочисленным. Группа Дж. Сейдамета была верна решениям ноября 1917 года и пока отрицала конструирование сугубо крымскотатарского органа власти. «Наши притязания на высокую краевую власть незаконны, — резонно рассуждал Сейдамет, — татарский национальный парламент не имеет никакого права на высшую власть, на гегемонию в крае… у нас есть краевая власть — Совет народных представителей. Кто мешает нам работать рука об руку с ним? В эту грозную минуту нам следует думать не о захвате власти, а о том, чтобы тушить повсеместно разгорающийся в крае пожар»[18].
    Существенную роль играло мнение председателя Директории и муфтия Ч. Челебиева. Его душевное состояние в эти критически дни, очевидно, оставляло желать много лучшего. 2-3 января по распоряжению Челебиева был захвачен бывший губернский, а теперь так называемый Народный дом в Симферополе, который, по словам современника, «представлял тогда нечто вроде символа той или другой власти»[19]. Здесь располагались руководство некоторых профсоюзов, общественные организации; по мысли же Челебиева, дом должен был стать резиденцией национального правительства.
    Сомнительный шаг Челебиева вызвал резкую ответную реакцию рабочих. На чрезвычайном заседании Курултая по факту захвата председатель, оправдываясь, квалифицировал отказ городской управы передать Народный дом крымским татарам как оскорбление их национального достоинства. Забыв о своих недавних призывах сделать Крым второй многонациональной Швейцарией с равным правом на власть для всех национальностей, Челебиев, пожалуй, первым из крымскотатарских лидеров открыто поставил вопрос о передаче всей полноты власти в руки Курултая. Однако последний отверг планы Челебиева, «ведущие к разрыву с краевой властью и другими народами Крыма»[20]. Срочно прибывший с Южного берега Сейдамет настоял на том, чтобы эскадронцы немедленно освободили Народный дом.
    Большевик И.К. Фирдевс зримо рисует метания Челебиева тех дней: «Я застал его (Челебиева, посетив квартиру. — Авт.) в полном состоянии медитации, отсутствия… воли. …Я убедился, сказал он, что большевики и движения за Советскую власть представляют такую силу, которую никаким оружием нельзя усмирить». «Вы, большевики, — не власть, — говорил Фирдевсу Челебиев, вы просто осуществляете требования масс»[21]. Движимый такими мыслями, Челебиев берет назад предложение установить монополию Курултая в Крыму.
    10-11 января муфтий предлагает, с целью прекращения кровопролития, компромисс: создание органа власти, включающего по 10 представителей от СНП, большевиков и татар — трех структур, имеющих реальный вес. «Если же идея эта не может быть осуществлена, — возвращается Челебиев к своей позиции, — то власть в крае по праву принадлежит татарам, тем более, что кроме единственной реальной силы, которую в данную минуту представляют татары, никакой другой силы в крае нет»[22] (это называется выдавать желаемое за действительное. — Авт.).
    Начались переговоры, на которых Курултай представляли близкий к большевикам С.И. Идрисов [23], а также У. Боданинский и Енилеев, а противоположную сторону — И.К. Фирдевс и Ж.А. Миллер. Суть большевистских предложений сводилась к следующему: неприкосновенность Курултая, сохранение татарских воинских подразделений, известная национальная автономия, пропорциональное представительство татар на съезде советов, — в обмен на лояльный нейтралитет в отношении советской власти, отказ от сотрудничества с контрреволюцией и борьба с ней, выборность командного состава.
    Возможно, Курултай большинством голосов, учитывая отсутствие позиции у «болота», и согласился бы на такой вариант, если бы не полная неуступчивость его правого крыла, а также правоэсеровской фракции в СНП. Предельно жесткую линию отстаивали Дж. Сейдамет, редактор «Миллета» А.С. Айвазов и их сторонники. Так, Айвазов заявил: «Большевики есть сила разрушительная. Нам с ними не по дороге. Не идти с большевиками, а бороться с ними надо до конца. Вот наш лозунг»[24].
    43 голосами против 12 Курултай принял решение об организации краевой власти по соглашению с СНП без большевиков [25]. В знак протеста против курса СНП на борьбу с большевиками из него вышли левые социал-демократы во главе с П.И. Новицким, заявившие, что они не желают кровопролития.
    Челебиеву ничего не оставалось, как подать в отставку. Буквально на считанные часы его сменил Сейдамет. 14 января большевики распускают Курултай.
    Отряды эскадронцев один за другим уходят в горы, на территорию, недоступную большевикам, «выжидая, — как писал Седамет, — соответствующего момента, чтобы изгнать захватчиков»[26]. Сопротивление крымских татар советской власти продолжалось.
    Крымскотатарское движение, представляется нам, потерпело в начале 1918 года закономерную неудачу — и не только в силу несостоятельности, в экстремальной ситуации, своих молодых вождей и перевеса большевиков. Дело в том, что оно в какой-то степени начало эволюцию от общедемократического к националистическому, самоизолируясь, теряя потенциальных или вчерашних союзников, что на земле многонационального Крыма, при отсутствии численного или интеллектуального превосходства, было заведомо проигрышным делом. Причем национальная сторона (что станет очевидным чуть позже) вступает в противоречие с социальной: прокламируемое единство народа не выдерживает классовых противоречий.
    Забегая вперед, добавим: социально-национальная самоизоляция сыграла не последнюю роль и в падении первого крымского большевистского правительства 1918 года.
    Тем временем, матросы и красногвардейцы из Севастополя, разбив эскадронцев у станции Сюрень (ныне Сирень), занимают Бахчисарай (12-13 января). В Симферополе большевики готовят вооруженное выступление. Их база — завод «Анатра», где создается ВРК. 12 января в городе произошли стычки между красногвардейцами и эскадронцами. Нормальная жизнь в городе прекращается, нарастает смятение.
    «… Паника, возникшая без всякого повода, — пишет В.А. Оболенский, свидетель «изнутри», — сама явилась поводом для выступления большевиков, которые воспользовались общим смятением, завладели оружием, а затем, придя вооруженными в казарму татарского пехотного полка, его обезоружили.
    В пять часов дня (13 января. — Авт.) большевики без выстрела завладели всем городом до здания штаба Крымских войск включительно, несмотря на грозно расставленные вокруг него пулеметы. Сам штаб с Джафер Сейдаметовым во главе скрылся неизвестно куда»[27].
    В ночь с 13 на 14 января в город вступили севастопольские отряды. Сейдамет бежал в Константинополь. Челебиев был арестован. Часть эскадронцев и русских офицеров пленили или расстреляли, часть — сумела скрыться.
    В Феодосии советская власть (условно советская, ибо фактическую власть везде брали в руки ревкомы) устанавливается к 4 января, в Керчи — 6-го. Трагический оборот приняли события в Евпатории. Здесь упорное сопротивление местным большевикам оказал офицерский отряд полковника Выграна. При этом зверским образом был замучен председатель Евпаторийского совета Д.Л. Караев. Десант из Севастополя взял Евпаторию 15 января, а 16-го в городе был сформирован ВРК.
    Евпаторийский рейд стал местом жестоких казней, совершавшихся по март включительно. В.А. Елагин вспоминает, что против террора пытались протестовать Ю.П. Гавен и Н.А. Пожаров. Однако, по инициативе: Ж.А. Миллера, евпаторийских работников — предревкома Н.М. Демышева, левого эсера Кебабъянца (так у В. Елагина; согласно архивным источникам — Х.Г. Кебабчианца), а также получивших печальную известность С.П. и А.П. Немичей, моряков и городских маргиналов, — по городу прокатываются волны повальных арестов и расправ [28].
    С июня 1918 года, уже при правительстве М.А. Сулькевича, Симферопольский окружной суд проводил многомесячное дознание, в ходе которого было установлено, в частности, что некий рыбак Павка с сообщниками-матросами устроил кровавую вакханалию на борту транспорта «Трувор» в ночь с 15 на 16 января. Свидетель показывал: «Ночью производились казни, и когда всех приговоренных выводили на палубу, то сперва связывали веревками руки и ноги, привязывали к ногам тяжести, а затем, перед тем, как убивать, какой-то человек в солдатской куртке, в рыбацких сапогах… («севастопольский рыбак Павка», так и не найденный. — Авт.) кинжалом у жертвы отрезал нос, уши и половой член. Затем жертву пристреливали и бросали в воду»[29]. Массовое уничтожение арестованных офицеров местные власти тайно провели в ночь на 2 марта.
    Крым первым открывает позорную страницу гражданской войны — красную страницу террора. О событиях начала 1918 года на полуострове с содроганием писала небольшевистская пресса России, голос возмущения подняли такие авторитеты, как М. Горький и И.А. Бунин, однако неумолимый водоворот истребления, разбуженный в Крыму, затягивал всю страну.
    Для большевиков взрыв террора не стал неожиданностью. Мало того, он был давно обоснован теоретически. Отвергая (но применяя на практике) индивидуальный террор, большевики считали вполне оправданным, даже необходимым в период острого классового противоборства, террор массовый. Еще совсем юный В.И. Ульянов писал (1901): «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора. Это — одно из военных действий…».[30] Не отказался Ленин от признания, при надлежащих условиях, террора и после гражданской войны.
    Террор рассматривался большевиками не как самодовлеющая задача, а как своеобразный тактический прием. Этническая сторона при этом начисто игнорировалась: все поглощал принцип революционной целесообразности, исходя из которого решались задачи устрашения действующих врагов и бездействующих обывателей, физического устранения целых классов и слоев и пр. От стихийной стадии (хотя чисто стихийной она не была никогда) террор эволюционировал к организованной.
    Первой жертвой надвигающегося террора стал убитый матросами мичман Скородинский. Затем последовали самосуды середины декабря, о которых говорилось выше. Бывший член Севастопольского совета Ал. Каппа вспоминал год спустя: «… Когда на другой день после декабрьских ужасов в заседании совета военных и рабочих депутатов я спросил председателя (Н.А. Пажарова. — Авт.): — Конец ли это? Он сказал: — Пока да, но вспышки еще будут»[31].
    И действительно, отдаленные «вспышки» террора сопровождали весь январь, вылившись в трагедию 22-24 февраля.
    Кто же был главным «действующим лицом» крымского террора?
Квалифицированные рабочие держались в стороне, порой, как мы увидим, противодействуя кровопролитию. Принято считать, что матросы; но были и такие матросы, которые уберегли от гибели членов императорской фамилии. Другое дело — сам облик матросской среды, который успел заметно измениться за 1917 год. Любой люмпен или откровенный бандит мог свободно предаваться бесчинствам, надев матросскую форму. Своими злодеяниями «прославился» отряд одного из таких «моряков» — С. Шмакова, от которого немало претерпели и сами коммунисты, с трудом его разоружившие [32].
    Пусть такие матросы, вкупе с городскими люмпенами, порой именовали себя «большевиками» — «о большевизме, в его идейной сущности, или о социализме, или о каком бы то ни было «изме» они не имели ни малейшего понятия и отнюдь не подозревали, что представляют собой разнузданную чернь, дикую, невежественную преступную толпу, служащую слепым орудием в руках аферистов от революции. Матросам было все равно, кого и что ни громить и ни истреблять «во имя революции», достаточно было им только пальцем показать и повелеть: «сарынь на кичку!»[33].
    Были среди большевистско-левоэсеровско-анархистского руководства и убежденные сторонники террора, такие, как Ж.А. Миллер, Н.М. Демышев, А.В. Мокроусов. Последний уже после пролитой крови, на общем собрании совета Феодосии и уезда 12 марта цинично призывал «уничтожить всю буржуазию, не разбирая средств»[34].
    Председатель тогдашнего Севастопольского ревкома Ю.П. Гавен, подчеркивая, видимо, свою лояльность партийным директивам, предписывавшим (конец 1920 года) коммунистам участие в терроре, явно фальшивил, когда писал «членам Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б)» 14 декабря 1920 года: «… Считаю нужным напомнить, что я применял массовый красный террор еще в то время, когда он еще партией официально не был признан. Так напр., в январе 1918 года я, пользуясь властью пред. Севаст. Военно-Револ. Комитета, приказал расстрелять более шестисот офицеров-контрреволюционеров»[35].
    Не было этого. События развивались вне и помимо намерений руководства ревкома и Севастопольского совета, тем паче, что матросы некоторых кораблей — «Гаджибей», «Воля» — вообще не признавали власти совета. Решающий сигнал был дан, однако, из Петрограда, отозвавшись в Севастополе большой кровью.
    21 февраля Совет народных комиссаров издал, в связи с немецким нашествием, написанный В.И. Лениным декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Декрет явочным порядком вводил смертную казнь, отмененную II Всероссийским съездом Советов в октябре. Вот выдержки: «Рабочие и крестьяне… должны мобилизовывать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов. 6) В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать. (…) 8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления»[36].
    Текст декрета был доведен телеграммой до сведения севастопольских властей и стал широко известен. Он попал на подготовленную почву. Обстановка в городе была предельно напряжена. Здесь смешались и тревожная близость к территории Войска Донского, где шли ожесточенные бои и где черноморцы уже вкусили гражданской войны; и кровожадные инстинкты, развязанные декабрьско-январскими пароксизмами насилия; и выплеснувшаяся ненависть к собственникам; и рискованный антибольшевистский «Бюллетень мира», выпущенный эсерами и меньшевиками, после чего иные из них угодили за решетку, а большевики получили желанный повод утверждать, что в подполье зреет противосоветский заговор.
    К этому времени и подоспел декрет, санкционировавший расстрелы. 23 февраля «матросы корабля «Борец за свободу», — сообщает газета, — постановили истребить всю буржуазию»[37]. Команды некоторых других кораблей одобрили принятое решение. Центрофлот, по всей видимости, проводил двойственную политику: не рашаясь противостоять экстремистам, он пытался ввести террор в определенные рамки [38], а задним числом, как мы увидим, осудил его. На корабле «Борец за свободу» собралось заседание команд Черноморского флота, после чего вооруженные отряды матросов сошли на берег.
    Принято (и авторы не остались в стороне) считать, что первоначально террор в Крыму был делом рук неуправляемой толпы, стихией. Но внимательно вглядываясь в происходившее, мы видим в нем cвою дьявольскую логику, за которой угадывается направляющая рука [39].
    В первую очередь удар обрушился на офицеров, включая и тех, кто давно ушел в отставку. «…За все ошибки власти расплачивалась корпорация, посвятившая служению родине лучшие годы своей жизни»[40]. Страшные средства служили определенным целям: прервать саботаж и загнать офицерство в Красную армию, которая как раз начинает создаваться и которой предельно нужны были профессионалы.
    Объектом одновременного удара стал «классовый враг» — имущие слои. Среди них была распределена контрибуция — 10-миллионная только в Севастополе, — сдать которую требовалось в кратчайший срок. В случае невыполнения распоряжения, подчеркивал совет, он за последствия не отвечает.
    23 февраля некоторых из тех, кто не успел или не сумел полностью выплатить контрибуцию, собрали в помещении совета. Люди ждали решения своей участи, отгоняя в мыслях самое страшное. И только «один из них — Феликс Иосифович Харченко — быстро сообразил создавшееся положение и сказал окружающим: «Жизнь кончена, нас сегодня расстреляют»…[41]
    А ночью убивали — на улицах, за городом, в тюрьмах. Палачи, что лишний раз доказывает просчитанность операции, прекрасно знали имена и местожительство намеченных жертв. Среди последних были: предприниматель, купец 1-й гильдии А.Я. Гидалевич, известный просветительско-благотворительной деятельностью, введением охраны труда на производстве; М.А. Каган, «человек, который всю жизнь свою провел в упорном труде и в нужде», став к старости обладателем «скромного достатка», жертвовал на просвещение, призрение сирот, инвалидов, бедных; общественный деятель Г.А. Бронштейн; Д.А. Побережский, поклонник лейтенанта Шмидта, стремившийся увековечить его память; художник М.М. Казас; военные всех рангов — от контр-адмиралов до мичманов; а также такие фигуры, как, например, Книжников, содержатель дома терпимости [42].
    Заключенный В. Л-рь стал очевидцем расправы над, надо полагать, наиболее опасными «преступниками». Кстати, Л-рь, стремясь соблюсти объективность, отдает должное председателю трибунала матросу Шашкову, благодаря «гуманности и корректности» которого были спасены некоторые офицеры. (Один штрих к деятельности Шашкова. Мичман Мертваго обвинялся в том, что произнес фразу: «Смотрите, чтобы не повторился вам 905 год». Подсудимый заявил, что этим высказыванием хотел только предостеречь матросов от поспешных решений. Трибунал, «не видя точных доказательств к обвинению Мертваго в контрреволюции», постановил считать его оправданным [43]. В те времена это было не правилом, а исключением).
    Приговаривали к тюремному заключению на срок от одного месяца до 16 лет. И к казни…
    Среди узников севастопольской тюрьмы был и Ч. Челебиев, муфтий, бывший председатель Национального правительства крымских татар, доставленный из Симферополя. Он находился вначале в общей камере ? 5, затем был переведен в одиночку ? 26. Здесь с ним долго беседовал Ю.П. Гавен, но на участь муфтия это не повлияло.
    В два часа ночи в тюрьму ворвалась первая команда матросов, предъявившая комиссару тюрьмы список для расстрела. В нем значились: Челебиев, адмирал Львов, капитан 1-го ранга престарелый Карказ, бывший городовой Синица. Никто не просил пощады. «Дорогой до места убийства, в Карантинной балке, как передавал потом рабочий Р. (плотник, был среди палачей. — Авт.), убийцы истязали своих жертв: больного старика Карказа били прикладами и кулаками, Синицу кололи штыками и били прикладами, и глумились над всеми. Их расстреляли в упор и уже мертвых били прикладами и камнями по головам. С убитых сняли верхнее платье, ботинки, кольца…».
    В четыре часа вторая банда с ругательствами вытащила из камер, избивая, полковников Шперлинга и Яновского, лейтенанта Прокофьева, совсем юного мичмана Целицо, прапорщиков Гаврилова и Кальбуса, поручика Доценко, капитана 2-го ранга Вахтина, севастопольских обывателей Шульмана (пробили голову) и Шварцмана (сломали ребро), инженера Шостака и матроса Блюмберга, над которым висело обвинение в провокаторстве. Последним двум каким-то чудом удалось бежать (убиты позднее). Остальных постигла понятная участь. «Минут через 15-20 глухо долетел в камеру звук нестройного залпа, затем несколько одиночных выстрелов, и все смолкло…».[44]
    Преступление надолго останется в памяти крымского населения. «История Севастополя знает много кровавых событий, но и среди них февральские ночи займут первое место по той бессмысленной кровожадности, которая их сопровождала… Нужно только вспомнить лужи крови на улицах, изуродованные трупы, подвозимые на автомобилях к баржам для погребения, бледных женщин с печатью смертельного отчаяния, мечущихся по улицам… (…) Мало в Севастополе семей, так или иначе не затронутых февральскими убийствами. Много погибло тогда людей, которые еще долгие годы могли бы приносить пользу родине.
    Убийство — всегда преступление. Но эти убийства были дважды преступны, т. е. была пролита кровь ни в чем не повинных, беззащитных людей…».[45]
Тела убитых на платформах, в автомобилях свозили на Графскую пристань. Матросы не позволили родственникам похоронить убитых. На барже их вывезли в море и там, привязав груз, утопили. Еще долго трупы прибивало к берегу…
    На следующую ночь расстрелы повторились. Выстрелы прогремели и в других городах Крыма (Симферополе, Евпатории [46]).
    Конечно, были и робкие протесты совета, ревкома. 2-й Общечерноморский съезд 27 февраля (Центрофлот, демократические организации, партии, судовые и береговые комитеты флота) принял резолюцию: «1) Заклеймить самым энергичным образом позорное выступление, бывшее в Севастополе в течение трех кошмарных ночей (22-24 февраля. — Авт.). 2) Немедленно создать комиссию из лиц собрания для установления степени виновности замешанных лиц и решить как с ними быть… способстововать раскрытию гнусного дела, дабы этим показать пролетарию Западных государств, что Русские социалисты не палачи, подобно царским, имевшим место при кровавом Николае II»[47]. Но все это происходило уже после свершившегося и отдавало неприкрытым цинизмом.
    Главную роль в срыве акции, которая могла стать гороздо более масштабной, сыграли севастопольские рабочие. «Они своим энергичным вооруженым вмешательством обуздали диких зверей и положили конец бессмысленной, бесчеловечной бойне. (…) И не будь их вмешательства, кто знает, сколько еще кровавых жертв поглотило бы Черное море»[48].
    Утром пораженные жители услышали… торжественную музыку. Играл оркестр. Матросы шли под знаменами стройными рядами. Грозными речами шумели митинги. «Более ужасных минут Севастополь не переживал. Перед этим шествием торжествующего убийцы, перед этими радостно громкими звуками победных маршей померкли ужасы ночи и заглохли выстрелы расстрелов, ибо здесь всенародно как бы узаконялось то, что было совершено 12 часов назад. Отнималось последнее утешение, что то злое дело было сделано кучкой преступников»[49].
    На Графской пристани кто ликовал, кто трепетал от страха. Но голос правды все-таки прозвучал. «С балкона говорят комиссары казенные речи, сводящиеся к одному — «бей буржуев». Но вот выходит матрос, по-видимому еврей, и обращается к многотысячной толпе. Сначала его слушают со вниманием и спокойно, но потом его слова вызывают бурю возмущений. Этот маленький человек осмеливается сказать свирепым матросам правду в глаза, убийства он называет убийствами, грабеж — грабежом».[50] История сохранила имя храбреца: Розенцвейг, стекольщик из Симферополя, призванный в годы войны на флот. Ему удалось бежать в Румынию, спасаясь от неминуемой расправы. Вернулся Розенцвейг в Крым только к 1919 году, выдав себя за военнопленного и оставаясь в полной нищете.
    На вопрос о числе погибших в черные февральские дни архив бесстрастно отвечает: 600 человек [51]. Была создана комиссия для расследования событий (согласно постановлению 27 февраля). Левоэсеровский «Путь Борьбы» в номере за 2 марта приводит список точно установленных комиссией 45 убитых. Деятельность комиссии, однако, прервалась в марте в связи с созданием Социалистической Советской Республики Тавриды.
    Закончим словами современника: «Жертвы февральских ночей — это искупительные жертвы нашего греха — и они должны быть священны для нас»[52].
    В феврале 1920 года прошли панихиды по убитым в февральские «Варфоломеевские ночи». Среди них: адмиралы С.Ф. Васильковский и Н.Г. Львов, генерал-майоры И.И. Дефабр и К.Н. Попов, капитаны I ранга А.Г. фон-Ризенкампф, А.А. Антонов, Ф.Ф. Карказ, полковники В.А. Эртель, Я.И. Быкадоров, Шперлинг, подполковник С.И. Жирар, лейтенант А.А. Томашевич, мичман Г.Е. Марков, поручик А.А. фон-Ризенкампф, художник М.М. Казас, члены торгово-промышленного комитета Севастополя Ф.И. Харченко, А.Я. Гидалевич, М.Е. Островерхов, Л.М. Шульман и другие.
    Преследования не минули и православную церковь, «отделенную от государства» и, следовательно, лишенную защиты. Источники донесли до нас имена убитых: о. Михаил Чефранов (видимо, первая жертва разгула насилия, расстрелян под Севастополем за то, что «напутствовал Св. Тайнами осужденных… на смерть военно-гражданской властью матросов» (то есть матросами. — Авт.); о. Исаакий (Николай) Попов («удушен в своей квартире»), о. Александр Русанович, о. Иоанн Углянский (расстрелян у с. Саблы 14 января 1918 года), бывший Нижегородский архиепископ Иоаким Левицкий (Ялта), церковные служители Агафон Гарин и Александра Казанцева. В день взятия матросами Симферополя, 14 января, был произведен обыск у архиепископа Симферопольского Дмитрия. «Все взламывалось и вскрывалось. В архиерейскую церковь бандиты шли с папиросами в зубах, в шапках, штыком прокололи жертвенник и престол. В храме духовного училища взломали жертвенник… Епархиальный свечной завод был разгромлен, вино выпито и вылито. Всего убытка причинено более чем на миллион рублей»[53].
    В двадцатых числах января весь городской и, в какой-то степени, сельский Крым становится «советским». Какими методами — мы видели. Горные и предгорные районы с татарским населением продолжали жить своей жизнью, скрывая вооруженные отряды эскадронцев и русских офицеров.

ДАЛЬШЕ