КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава II. Год 1918

Республика Таврида: три месяца военной коммуны
Алушта. Памятник комиссарам  Республики ТавридаОбстановка в Крыму в марте 1918 года отличалась исключительной напряженностью и неустойчивостью. 14 марта, после ожесточенной борьбы с левыми эсерами и представителями других партий, оппозицией в своей среде — левыми коммунистами, большевики добились ратификации Чрезвычайным IV Всероссийским съездом советов Брест-Литовского мирного договора с Германией и ее союзниками, подписанного 3 марта. Выполняя условия Брестского мира, Украинская Советская Республика разорвала федеративные связи с Советской Россией. Заключив 17 января договор с Центральной Радой, германские империалисты приступили к фактической оккупации Украины, стремительно продвигаясь на юг. Над Крымом нависла угроза изоляции от центральных районов страны и захвата — вопреки Брестским договоренностям — германскими войсками.
    Германия не собиралась выполнять подписанные ею же условия. По соглашению 29 марта с союзной Австро-Венгрией Германия включила Крым в зону своих интересов и как самоценную территорию, и как плацдарм для возможной экспансии на Восток. Развивались планы отрыва Крыма от России при использовании местного сепаратистского движения. Свои планы в отношении Крыма имела и Турция. И.К. Фирдевс вспоминал о переговорах курултаевцев с турецкой стороной, которая «хотела сохранить Крым и спасти от нашествия Германии, сохранить для себя под флагом татарской самостоятельности»[1]. Сил для этого у Турции, однако, не было. Не надо забывать и о позиции Украины, охарактеризованной выше. Крым, таким образом, продолжал оставаться объектом геополитических игр, усугублявших его внутренние противоречия.
    Ситуация на полуострове напоминала бурлящий котел. Центральная, большевистско-левоэсеровская, власть была до чрезвычайности условной. Многие районы Крыма имели о ней самое смутное представление. Живший в Биюк-Ламбате В.А. Оболенский пишет о «полной оторванности от всего остального мира». «Пойти или поехать в Ялту или Симферополь мы не могли, т. к. для этого нужны были пропуски, которые давались с трудом; газеты мы не получали, а если случайно попадал в руки номер местных большевистских газет, то в нем мы находили лишь бесконечное количество «приказов», безграмотно-напыщенные статьи, да сведения, которым не верили. (…) Питались мы исключительно слухами от редких прохожих или из Биюк-Ламбатских кофеен. Слухи эти касались преимущественно разных кровавых событий»[2].
    Белое офицерство и местная буржуазия; эмиссары Рады и татарские сепаратисты; сохранившие значительное влияние в среде рабочих и служащих (в частности в профсоюзах) меньшевики и пользовавшиеся поддержкой крестьянства правые эсеры; опиравшиеся на матросов анархисты и банды дезертиров, хозяйничавшие в крымских лесах, — все они имели свои, особые интересы и все, исключая разве что меньшевиков, признавали только власть силы. Активизация анархистов, угрожавшая остаткам общественного порядка, вынудила Симферопольский совет принять решение «изъять из регистрации партию анархистов (сами анархисты себя партией не считали. — Авт.)… не признающую Советской власти»[3]. Правда, в ряде других советов они добились своего представительства.
    5-6 марта в Симферополе проходил 3-й губернский съезд профсоюзов и фабзавкомов. Большевики и левые эсеры, получившие только 53 голоса из более чем 200, создали отдельную фракцию, решив «потребовать обсуждения вопроса о признании Соввласти и в случае отклонения заявленного требования фракции немедленно покинуть съезд»[4]. Меньшевики, чьи делегаты решительно преобладали, настаивали на снятии всех политических вопросов. Тогда левые оставили съезд и принялись за формирование Временного Губернского Совета профсоюзов на платформе советской власти. Съезд был распущен вооруженным отрядом. Повторялась история с Учредительным собранием. Меньшевики создают свое профсоюзное руководство — Центральное Бюро. Общегородское собрание рабочих и служащих Севастопольского порта резко осудило насилие, «которое было учинено 6 марта сего года в Симферополе над пролетарским съездом», подчеркнув, что «основной задачей съезда являются вопросы профессионального строительства, охрана труда…»[5]. Подобные акции, естественно, не прибавляли большевикам популярности в рабочих кругах.
    Нараставший в Крыму политический и экономический хаос настоятельно требовал авторитетной и уважаемой власти, призванной оформить действенный аппарат управления, навести элементарный порядок, покончить с эксцессами и приступить к решению самых неотложных жизненных вопросов.
    Еще 28-30 января состоялся Чрезвычайный съезд советов и ревкомов. Большевик С.П. Новосельский заявил на съезде: «… Только тогда завоевания революции будут прочны, если одновременно, наряду с борьбой с контрреволюцией, мы начнем органическую творческую работу, претворяя обещания в жизнь, т. е. будем уплачивать выданные революцией векселя проведением в жизнь широких социальных реформ»[6]. Он же предложил образовать 14 комиссариатов.
    По вопросу о власти съезд подтвердил роспуск СНП и Курултая, упразднил городские думы и земства, заменив их советской системой, образовал губернский исполнительный орган власти в лице Таврического ЦК совета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. В него вошли 7 большевиков и 2 левых эсера. Местопребыванием Комитета и административным центром губернии 23 голосами против 20 (предпочитавших Севастополь; особенно рьяно на этом настаивал Ю.П. Гавен) был определен, по географическим и экономическим соображениям, Симферополь.
    7-10 марта работал Таврический губернский съезд советов, земельных и революционных комитетов. Съезд, после двухдневной дискуссии, одобрил заключение Брестского мира, полагаясь на его надежность, поддержал советскую власть на Украине. Он воздержался от проведения в жизнь социализации земли и ее передела до получения полных статистических данных, однако передавал земли в распоряжение местных советов. То, что крестьяне уже успели поделить, объявлялось временными наделами. Такая осторожность, с одной стороны, предохраняла некоторые культурные имения от разорения, с другой — не могла устроить значительную часть крестьян. При рассмотрении тяжелейшего финансового вопроса съезд узаконил обложение буржуазии контрибуцией.
    Съезд избрал ЦИК (12 большевиков и 8 левых эсеров) под председательством Ж.А. Миллера, а также СНК, который возглавил прибывший в Крым по направлению ЦК РКП(б) партработник А.И. Слуцкий [7]. Во властные органы вошли большевики Н.И. Пахомов (председатель исполкома Мелитопольского совета), Я.Ю. Тарвацкий, С.П. Новосельский, Ю.П. Гавен, И.К. Фирдевс, И. Семенов, левые эсеры С.С. Акимочкин, В. Гоголашвили и др.
    Национальный вопрос съездом не обсуждался, несмотря на создание комиссариата по делам национальностей. Во-первых, новое руководство было к этому совершенно не готово, а, во-вторых, перед ним, как и перед большевистско-левоэсеровской коалицией в целом, стоял мираж скорой мировой революции, сметающий национальные границы. Председатель съезда Н.И. Пахомов, если верить историку М.Л. Атласу, даже заявил: «национальным вопросам места быть не может»[8].
    Несмотря на острые разногласия по вопросу о Брестском мире, левые эсеры вошли в руководящие и местные органы Крыма и работали рука об руку с большевиками.
    19 марта, от имени I съезда Советов, поименованного Учредительным, была провозглашена — в составе Симферопольского, Феодосийского, Ялтинского, Евпаторийского, Мелитопольского, Бердянского, Перекопского и Днепровского уездов — Таврическая Республика советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. 22 марта, по предложению СНК РСФСР, Таврический ЦИК, подтвердив создание республики — теперь она была названа Социалистической Советской Республикой Тавриды в составе Советской России и в качестве территориального образования, — ограничил ее территорию (с целью избежать осложнений с Германией и Украинской Народной Республикой) Крымским полуостровом. В дальнейшем, однако, руководители ССРТ подчеркивали принадлежность трех северных уездов республике.
    В литературе утвердилось одностороннее мнение о том, что решение о создании в Крыму республики было принято исключительно по инициативе центра. «… Нет документов, которые свидетельствовали бы об инициативе крымчан в создании республики в марте 1918 г.»[9], — утверждает, к примеру, Л.П. Гарчева. Действительно, ЦК РКП(б) рассматривал образование республики в Крыму, как одно из звеньев в формировании единого фронта обороны Юга от кайзеровских агрессоров (об этом — решения ЦК большевиков и ЦИК Украинской Советской Республики, письмо В.И. Ленина Г.К. Орджоникидзе 14 марта и др.[10]).
    Однако, по мнению активного участника крымских событий И.К. Фирдевса, идея создания республики на полуострове витала в воздухе. «Мы установили сепаратистский момент, — пишет он, — говорили, что Крым нужно сохранить как отдельную республику»[11]. Причем соображения в пользу республики на месте заметно расходились с замыслами центра. Если В.И. Ленин рассчитывал измотать германские части на Юге, то крымчане склонялись не столько к надеждам на оборону, сколько к поискам компромисса с противником, нейтралитета. А.И. Слуцкий говорил на делегатском собрании представителей береговых и судовых частей, мастерских Севастополя 17 апреля: «Мы определенно заявляем о том, что республика полуострова Крым не входит в территорию Украины [12]… Броситься в войну мы не можем, так как Красная Армия (в Крыму. — Авт.) превратилась в банду мародеров»[13]. Его поддержал председатель Верховного военного-революционного штаба Н.А. Пожаров. Мнение о никуда не годном состоянии красноармейских частей вполне разделяли и противники большевиков.
    Точку в решении вопроса о республике поставили, по всей видимости, телеграфные переговоры А.И. Слуцкого и Ж.А. Миллера с наркомнацем И.В. Сталиным, о которых вспоминают И.К. Фирдевс и Ю.П. Гавен.
    Фирдевс (1926): в ходе переговоров была дана санкция на создание крымской республики. «Больше ничего, никаких директив не было, и на основании этой директивы они (Слуцкий и Миллер. — Авт.) образовали республику. …В этот момент политическая инициатива мест не стеснялась… [14]» (подчеркнуто нами. — Авт.). Он же (1935): «…Была ли санкция ЦК партии на политику правительства республики Тавриды?.. Тт. Миллер и Слуцкий вызывали т. Сталина к прямому проводу и получили от него предварительную санкцию в виде точной формулы: «Действуйте, как находите целесообразным, Вам на местах видней»[15]. Гавен (1934): «Эту ленту мне Слуцкий потом показывал. Это был краткий, категорический, гибкий ответ, и на этом мы базировались, как на официальном разрешении центра». Мемуарист резюмирует: «По местным условиям создание республики было необходимо»[16]. Пожалуй, только левый эсер В.Б. Спиро, ставший в начале марта комиссаром Черноморского флота, всерьез верил в возможность защиты Крыма от германских войск, но, отозванный в апреле в Москву, назад в Крым он уже не вернулся.
    Первоначально органы свежеиспеченной республики действовали в значительной степени стихийно, вразнобой, утопая во множестве мелких дел. Не было четкой структуры власти, налаженных информационных каналов. Однако служащие прежних институтов власти, устрашенные как перспективой остаться без средств к существованию, так и вероятностью репрессий, за немногим исключением не стали на путь саботажа. Из неудобной и перенаселенной Петроградской гостиницы, вспоминает Ю.П. Гавен, только что созданный ЦИК перебрался в здание губернской земельной управы. «…Канцелярские служащие в большинстве остались на месте и ожидали пришествия нового хозяина. Часть спецов (агрономы, ветеринары) тоже остались. Я приказал собраться в мой кабинет начальникам канцелярии, старшим производителям и специалистам и приказал от имени новой власти немедленно приступить к работе, напоминая, что политика пролетарской власти в период гражданской войны «до жестокости тверда» и противодействия и саботажа она не потерпит»[17], — «красочно» описывает он эти события.
    Ревкомы, как параллельная власть, были упразднены. Судя по хранящемуся в госархиве списку советов [18] — они функционировали в апреле во всех уездах и волостях Тавриды, однако их влияние распространялось почти исключительно на русскоязычное население. Тем же крымским татарам или немцам новая власть была чужда и непонятна.
    Развернулась национализация типографий и всей системы распространения прессы. Газеты партий, признанных контрреволюционными, и независимые закрывались. (Некоторые органы небольшевистского направления — меньшевистский «Прибой», эсеровский «Вольный Юг» — продолжали выходить, хотя и с перерывами). Была введена цензура. Такими брутальными мерами организационный каркас советской власти укреплялся идеологически и информационно.
    Но большевики так и не смогли максимально зажать идеологические скрепы. В советах витийствовали, находя понимание среди населения, меньшевики, эсеры; у большевиков не было полного единства: левые боролись с «правыми», сторонниками Брестского мира; рабочие все чаще проявляли недовольство, так как власть оказалась не в состоянии выполнить щедро раздававшиеся обещания, а профсоюзы отстаивали самостоятельность. Стремление к монополизации власти наталкивалось на упорное противодействие крымчан.
    По свидетельству Ю.П. Гавена, Таврический ЦИК опирался прежде всего на рабочих завода «Анатра» — первого в Крыму национализированного (еще 27 декабря) предприятия. «Рабочие мелких предприятий и верхушки профсоюзов были под доминирующим влиянием меньшевиков…».[19] Не мог служить надежной опорой большевикам и Черноморский флот: после демобилизации здесь осталось только 8 тысяч моряков.
    Деятельность учреждений Республики Тавриды была подчинена коренной задаче, провозглашенной в первых декретах советской власти, — преобразованиям в духе казарменного военного коммунизма. Основным экономическим рычагом перехода к коммунизму мыслилась тотальная национализация. В течение февраля-апреля 1918 года в собственность республики перешли: железнодорожный транспорт, торговый флот, многие предприятия, недра земли и моря, банки, связь, внешняя торговля, леса, крупные имения, имущество церковных и религиозных общин (!), гостиницы, постоялые дворы, меблированные комнаты, театры, кинематографы, музыкальные предприятия, аптеки (вскоре денационализированы), отчасти — типографии. Неумение управлять, безделье и хищения приводили к развалу налаженного производства, привычного населению быта. Рука об руку с конфискацией шли контрибуции, в том числе и изъятие вкладов населения. В Феодосии, в результате такой политики, разорились знаменитые табачные предприниматели братья Стамболи, вследствие чего, пишет историк, одного из них парализовало, а второй заболел нервным расстройством [20]. Подобное происходило по всему Крыму.
    Радикализм некоторых местных руководителей не знал пределов. Так, Балаклавский совет — Балаклавская коммуна (председатель И.А. Назукин), получив 24 марта телеграмму СНК Тавриды о передаче в его распоряжение контрибуции с буржуазии, отбил следующий ответ: «Балаклавский Совет, в отличие от всех остальных Советов Тавриды, проводит в жизнь основной принцип социализма — уничтожение классовой структуры современного общества. Балаклава больше не знает эксплуататоров и эксплуатируемых. Местная буржуазия, благодаря целому ряду декретов Совета, как класс перестала существовать. Все частные хозяйские предприятия перешли и переходят в руки Совета. Балаклава с каждым днем все более и более принимает вид и характер социалистической коммуны». Балаклавский совет национализировал дома стоимостью свыше 20 тысяч рублей, рыбные заводы, объявил переход в свою собственность всего урожая 1918 года, объединил профсоюзы, артели и приступил к «коммунизации населения» уезда [21].
    Крайнее революционное рвение, какими бы побуждениями оно ни диктовалось, неизбежно шло вразрез с народными интересами. Попытки навязать искусственные формы существования, политика повальной регламентации [22], как свидетельствует история, — обречены на провал.
    Подлинным бичом Крыма была в 1918 году безработица. Нарком труда, рабочий-печатник Ф. Шиханович, со всей энергией взялся за ее искоренение. Он понимал, что помощь безработным и вовлечение их в сельхозтруд проблемы не решат. «…Не в общественных работах вижу я спасение от безработицы, а в поднятии промышленности и производительных сил вообще» [23], — разумно рассуждал он. Другое дело, что политика «кавалерийской атаки на капитал» не поднимала, а разрушала производительные силы, поэтому безработица продолжала расти, усиливая социальную напряженность.
    Еще с 1916 года в число наиострейших для населения вопросов стал выдвигаться продовольственный. Весной 1918 года Крым еще мог себя обеспечивать (карточная система действовала только в Севастополе). Тем более важной считалась задача поставок сельхозпродукции в центральные районы, на чем самым активным образом настаивала Москва, засыпая Симферополь телеграммами: Крым, как-никак, кормил жителей 18 губерний.
    Сколько же хлеба было вывезено из Крыма? Ю.П. Гавен дает цифру 3,5 миллиона пудов (с середины января до середины апреля) [24]. Современный исследователь — 5 миллионов пудов [25]. Реквизиции, сопровождавшие выполнение поставленной центром задачи, донельзя раздражали крестьянство.
Из сказанного ясно, что реализация поставленных руководством республики целей сама по себе требовала укрепления репрессивного аппарата. Этот процесс подталкивали террористические акты (в марте был убит начальник штаба, член ЦИК М. Хацко, в апреле — компрод Симферопольского совета П.Р. Глазьев). Наркомюст (левый эсер В. Гоголашвили) ликвидирует институт мировых судей, на смену которым приходят избираемые — а на практике зачастую назначаемые — народные судьи. Советы получают право выдвигать комиссаров по судебным делам при местных судах. В их компетенцию входили: надзор за судебными учреждениями и местами заключения, право ареста, санкция на арест, надзор за следственными комиссиями при ревтрибуналах. Согласно декрету СНК и наркомюста, обвинение по делам о контрреволюции, саботаже, мародерстве и спекуляции должно было быть готово не более чем за двое суток. Следствие, таким образом, носило предельно упрощенный характер и все более соскальзывало на простор «революционной целесообразности», мало чем отличимой от террора.
    Еще в феврале был создан комиссариат тюрем. На мартовском губернском съезде приветствовалось, что комиссариат «сумел поставить дело так, что тюрьма представляет из себя не место наказания, а место признания своей виновности»[26]. Что бы ни имели в виду авторы подобных заявлений, но ими, фактически, следователю давался карт-бланш на выколачивание «признания» любыми способами. Появляется эмбрион политических процессов 20-х-30-х годов.
    Судебные меры наказания, даже за малозначительные проступки, все чаще уступают место чрезвычайным. Все чаще на сцену выступает ревтрибунал, например, при наказаниях за продажу спиртного. Виноторговля приравнивается к контрреволюционной преступной деятельности, а ее клиенты — к пособникам классовых врагов (распоряжения наркомфина А. Коляденко).
    Сильный удар по престижу Таврического ЦИК нанесла политика, навязанная его председателем Ж.А. Миллером, который, как пишет Ю.П. Гавен, «разрешил отрядам производить самостоятельно (по усмотрению штабов) и помимо судебных органов обыски, массовые изъятия ценностей, что влекло за собой разложение этих слабо дисциплинированных отрядов и озлобление среди населения»[27]. (Картины бесчинств подобных «реквизиторов» в Крыму встают перед нами со страниц романа В.В. Вересаева «В тупике», хотя его действие и происходит годом позднее).
    26 марта СНК Тавриды принял решение мобилизовать на оборонные работы 2% буржуазии. Балаклавский и Ялтинский советы тут же предложили провести ее поголовную мобилизацию. Для многих больных и стариков это означало верную смерть. К счастью, до такого безумия дело не дошло.
    Положение правительства Тавриды крайне осложнялось неконтролируемостью ситуации в ряде районов. Немецкое наступление активизировало противников советской власти. В начале апреля, в ходе перевыборов, эсеры и меньшевики, пользуясь поддержкой недовольных рабочих, сумели завоевать большинство в Севастопольском совете. В ответ большевики, левые эсеры и польские социалисты сформировали чрезвычайный временный революционный совет. Результатом стало двоевластие. 12 апреля Центрофлот, возглавляемый с начала марта эсером С.С. Кнорусом, сторонником украинизации, объявил город и флот на военном положении и взял власть в свои руки, дабы предотвратить военные столкновения. Повторные выборы большевики снова проиграли.
    Меньшевики подчиняют себе и Евпаторийский совет. Здесь, а также в Симферополе, возобновляют работу городские управы, отменяющие декреты Республики Тавриды. Большевики, не имея ни надежных вооруженных сил, ни массовой поддержки населения, уже ничего не могут с этим поделать.
    Вновь резко обостряется конфликт между большевиками и крымскотатарским населением. Не было забыто январское кровопролитие. Вызывали отторжение огульная национализация, трансформация имений в совхозы, коммуны, артели, несмотря на желание крестьян разделить эту землю поровну, продовольственная диктатура, насильственные мобилизации и пр. В составе ЦИК не было ни одного татарина, несмотря на то, что среди 700 делегатов мартовского съезда советов зарегистрировано 120 татар.
    Поручик М. Хайретдинов показывал следственной комиссии Курултая: «Большевики хорошо знали, что их декреты не имели для татар особенного значения и не проводятся в жизнь. Кроме того, несмотря на упорные требования военных комиссаров, ни один татарин не записался в Красную армию и при мобилизации специалистов ни один татарин не пошел служить. Все эти обстоятельства давали большевикам чувствовать, что татары относятся к ним не только не сочувственно, но даже враждебно»[28].
Ему вторит П.Н. Врангель: «Хотя в ближайшей татарской деревушке Кореизе был также введен советский строй и имелся свой совдеп, но татарское население, глубоко враждебное коммунизму, приняв внешние формы новой власти, по существу осталось прежним»[29].
    Межнациональные отношения на полуострове оставались сложными. Стычки продолжали сотрясать различные уголки Крыма. Вновь прокатились греческие и татарские погромы.
    Стоило в середине апреля германским и украинским частям подойти к Перекопу, а советской власти — перейти к защите, как на побережье от Судака до Ялты стычки стали перерастать в вооруженные выступления. В двадцатых числах апреля на Южном берегу разгорается крымскотатарское восстание, которое сами участники назвали «народной войной»[30]. С гор спускаются эскадронцы и офицеры, увлекая за собой местное население. В то же время жители прибрежных селений, напротив, бегут в горы, спасаясь от репрессий.
    Немцы, что бесспорно, были прекрасно осведомлены о деталях происходящего. Свою версию выдвигает В.А. Оболенский. «Ведь если немцы действительно в Симферополе, — рассуждал он, — то завтра или послезавтра они будут на Южном берегу и займут вообще весь Крым без сопротивления. Зачем же при таких условиях татарам было устраивать восстание, которое до прихода немцев могло стоить немало крови.
    Впоследствии, познакомившись с политикой немцев в Крыму, я понял, что это восстание было делом рук немецкого штаба. Немцам, стремившимся создать из Крыма самостоятельное мусульманское государство (так ли? — Авт.), которое находилось бы в сфере их влияния, нужно было, чтобы татарское население проявило активность и якобы само освободило себя от «русского», т. е. большевистского ига. Из победоносного восстания, естественно, возникло бы татарское национальное правительство и немцы делали бы вид, что лишь поддерживают власть, выдвинутую самим народом»[31].
    Показателен эпизод, имевший место в деревне Кизилташ (ныне Краснокаменка Ялтинского горсовета). Он расследовался после падения власти большевиков исполняющим обязанности судебного следователя И.А. Буниным (не путать с известным писателем). Числа 21-22 апреля в деревню прибыло «два автомобиля с вооруженными офицерами, украинцами и татарами. Они, обратившись к собравшимся, объявили им о занятии Симферополя германцами и убеждали их организовать отряды и наступать на Гурзуф и Ялту с целью свержения власти большевиков»[32]. На следующий день к Гурзуфу через Кизилташ проследовал украинско-татарский отряд численностью до 140 человек.
    Восстание набирало силу. По-видимому, центром его являлась Алушта, «где организовавшийся в ночь на 22 апреля мусульманский комитет фактически взял всю власть в свои руки»[33]. Выступления повстанцев произошли также в Феодосии, Судаке, Старом Крыму и Карасубазаре (Белогорске). В трех последних городах им удалось захватить власть. Председатель Судакского ревкома Суворов был арестован и зверски замучен [34]. Восставшие заняли деревни Кучук-Узень (ныне Малореченское), Корбек (Изобильное), Биюк-Ламбат (Малый Маяк) — все нынешнего Алуштинского горсовета, Коуш (Шелковичное), Улу-Салу (Синапное) — Бахчисарайского района и др. Движение охватило значительную территорию Горного Крыма.
    Татары обрушили гнев не только на большевиков, но и — снова — на христианское население, с которым они отождествляли советскую власть. (Обратим внимание, что как раз в это время — 22 апреля — праздновалась православная пасха).
    Уроженка Ялты, Варвара Андреевна Кизилова, 1905 года рождения, рассказывала авторам работы, что столкновения с татарами происходили и на окраинах Ялты. Один из ее родственников, бежавший в город из Гурзуфа, где также шла резня христиан, был схвачен и убит татарами только за то, что выстроенная им пристройка к дому закрывала вид на мечеть.
    Повстанцы как будто были неплохо организованы. По свидетельству вернувшегося в мае на полуостров Дж. Сейдамента, «вступив в Крым, немцы застали здесь не только татарские военные силы, которые почти всюду шли в авангарде немецкой армии против большевиков, но и татарские организации даже в маленьких деревушках, где их приветствовали национальными флагами»[35].
    Вторжение немцев в Крым произошло 18-19 апреля. Никакого серьезного сопротивления на Перекопе они не встретили. Параллельно, стараясь опередить немцев, вела наступление Украинская, так называемая Крымская, группа войск под общим командованием подполковника П. Болбочана. После захвата полуострова немцы немедленно вывели отсюда украинские войска.
    20 апреля началась суматошная эвакуация Симферополя. Часть таврического руководства бежала на восток. Ей удалось спастись. Часть же направилась на юг с надеждой перебраться в Новороссийск. Оказавшись в Ялте, эта группа созвонилась с Алуштой, откуда сообщили, что в городе якобы «тихо и спокойно». Направившиеся на автомобилях в сторону Феодосии члены руководства республики А.И. Слуцкий, Я.Ю. Тарвацкий, С.П. Новосельский, А. Коляденко, И. Финогенов, И. Семенов, С.С. Акимочкин и два члена Севастопольского совета Бейм и Баранов были схвачены 21 апреля у Биюк-Ламбата повстанцами и отправлены в Алушту. 22 и 23 апреля во время допросов арестованные подверглись пыткам и издевательствам, после чего, 24 апреля, — расстреляны в балке близ Алушты. В живых остались тяжелораненые Акимочкин и Семенов [36].
    Массовые расстрелы советских работников, в том числе керченских, и красногвардейцев происходят в это время в Бердянске. На сей раз экзекуторами стали русские офицеры.
    Однако севастопольские матросы еще пытаются сопротивляться. Вокруг города создается кольцо обороны. Отсюда в Ялту прибыл миноносец с десантным отрядом, который, включив в свой состав местных красногвардейцев, двинулся на Алушту. Как и в январе 1918 года, его поддержали греки. 23 апреля, в 12 километрах от Ялты, татарские повстанцы были разбиты. Началось их преследование, сопровождавшееся насилиями над татарскими жителями. Свидетельница Лидия Ломакина рассказывала упоминавшемуся И.А. Бунину о событиях в Кизилташе: «…Подступив к деревне, красногвардейцы и греки поставили в разных пунктах на шоссе пулеметы и начали обстреливать деревню; одновременно с тем ими произведены были поджоги… в тот же день началась ловля татар красногвардейцами и греками и стрельба по ним; через два-три дня после того деревня была подожжена в центре… пожар распространился на всю так называемую Старо-Мечетную часть Кизильташа, в коей выгорело до 20 домов; пожаром уничтожено и все находившееся в них имущество». Население в страхе разбегалось. Свидетель констатировал, что «небольшая шайка красногвардейцев из греков г. Гурзуфа… терроризировала жителей деревни, производя убийства и расстрелы татар, поджоги их домов, разграбление имущества и прочие насилия…». В селении расстреляли 13 жителей. Их трупы были обнаружены в могилах и общих ямах обезображенными, «у некоторых… обрезаны уши и носы, разбиты прикладами головы…»; заметно было, что их избивали камнями»[37].
    Из местных жителей, по показаниям свидетелей, особо активную роль в зверствах сыграл немец П.Л. Байерле. Однако конкретную вину его, кажется, так и не удалось доказать. Более того, он заявил, что еще 7 апреля, в районе Коуша, был убит его отец, а 18 апреля в Кизилташе — убита мать, дом сожжен, имущество разграблено. Сам он был, по словам, арестован татарами и содержался в Биюк-Ламбате, откуда его освободили большевики [38].
    24 апреля красногвардейцы вошли в Алушту. Этот день, — пишет современник, — «является одним из печальнейших дней в истории уродливой большевистско-татарской борьбы. После обстрела Алушты артиллерийским огнем с миноносца разъяренные гибелью комиссаров (Тавриды. — Авт.) матросы, сломав сопротивление восставших, ворвались в городок. Рассыпавшись в погоне за отступавшими по его узеньким улицам, они рубили без разбора всех попадавшихся им навстречу татар. Татарское население Алушты и окрестных деревень, побросав свои очаги, бежало в горы и скрывалось там вплоть до того момента, когда матросские отряды, прошедшие с боем почти до Симферополя, были оттянуты в Ялту, а Алушту 27 апреля занял эскадрон немецких улан»[39].
    Теперь — свидетельства алуштинских татар. Группа красногвардейцев ворвалась в дом Бекера Мемедова, где пряталось несколько жителей, и потребовала выдачи якобы скрывавшихся в доме эскадронцев. «Им заявили, что никаких эскадронцев нет, после чего они сделали обыск. Один из красногвардейцев — грек, ругаясь стоя у лестницы, сказал, что вы еще будете воевать 100 раз, но за каждого убитого грека убьем 100 татар — весь Гурзуф мы перебили и вас всех сейчас перережем». Семеро мужчин были уведены в неизвестном направлении, и больше их никто не видел [40]. Татарские погромы зафиксированы также в Никите и Ялте [41].
    В Феодосии части красногвардейцев и матросов с помощью миноносцев «Фидониси», «Звонкий» и «Пронзительный» легко подавили татарское выступление. Затем большевистские отряды с боем взяли Судак [42]. В отдельных районах восстание продолжалось до 30 апреля.
    Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков, обобщив факты, собранные следственной комиссией Курултая, сделала заключение: «За два, три дня апреля месяца убито мирных жителей более 200, уничтожено имущества, точно зарегистрированного, на 292800 рублей, общий же ущерб, причиненный большевиками татарскому населению Алушты, Кизильташа, Дерекоя, Алупки и более мелких поселков, по приблизительному подсчету превышает 8 000 000 рублей. Тысячи жителей оказались нищими»[43].
    Тем временем под Севастополем почти до конца апреля продолжались бои. Отряды красногвардейцев и моряков, партийцы — большевики и левые эсеры, анархисты сдерживали — и порой успешно — натиск гайдамацких и немецких войск. В самом городе, совете доминировали умеренные, считавшие оборону бессмысленной. 25 апреля Центрофлот телеграфировал Раде: «1) Немедленно заключить перемирие, для чего мы, получив ваше на то согласие, приложим все старания остановить все войска в тех пунктах, где они находятся; 2) Выслать делегатов, которые, сговорившись о продлении перемирия, немедленно начнут выяснение всех спорных вопросов и предотвращение дальнейшего братоубийства. Мы просим дать ответ как можно скорее, ибо каждая минута уносит человеческие жертвы из-за того, что может быть покончено мирно»[44].
    В тот же день делегация севастопольцев отправилась в Симферополь, где заявила в губернской раде, что город сдается. Три дня продолжалась эвакуация, и два дня отступавшие по прибрежному шоссе и морю продвигались к Феодосии и Керчи и далее — на Кавказ. По пути они нещадно обстреливали татарские селения.
    30 апреля — 1 мая, не встречая никакого сопротивления, оккупанты вошли в Севастополь.
Судьба Черноморского флота до последнего момента оставалась неясной. Центральные власти еще с конца марта настаивали на эвакуации его в Новороссийск. На флоте между тем шли беспрерывные дебаты и развертывались коллизии, вдаваться в суть которых не входит в наши намерения [45]. Попытки передать флот Центральной Раде при условии сохранения его боеспособности и демократических порядков, к чему готовы были и командующий адмирал М.П. Саблин и комиссар С.С. Кнорус, были пресечены германским командованием. Ночью 30 апреля под огнем противника часть флота была уведена в Новороссийск. 18 июня в Цемесской бухте команды затопили 14 кораблей. Флот перестал существовать.
    Краткая история Социалистической Советской Республики Тавриды позволяет прийти к следующим заключениям.
    Первое. Полуэфемерное существование этой республики вызвано, с одной стороны, революционным нетерпением периферийных властей (в значительной степени «варягов», занявших свое место с оружием в руках и опиравшихся на Черноморский флот), и с другой стороны, тактическими, соображениями властей центральных, порожденными Брестским миром. Стечение этих обстоятельств и создало ССРТ. Однако, если вторые рассчитывали создать очаг сопротивления германской военной силе на Юге, гарантировав тем самым большевистское господство в ключевых регионах России, то первые возлагали надежды на мир, нейтралитет, переговоры и тому подобное, дабы в условиях относительного спокойствия реализовать свои военно-коммунистические прожекты. И то, и другое строилось скорее не на принципах разумного прогнозирования, а на прикидках игрока: ввязаться в бой, а там будь что будет. Как и следовало ожидать, «республика» оказалась чуждым наростом на крымской земле и рухнула, не выдержав ни внешнего давления, ни внутреннего перенапряжения, ни, в конце концов, собственной несостоятельности.
    Меньшевик Е.И. Либин бил в точку, когда говорил на конференции профсоюзных правлений 28 апреля: «Большевистское господство окончательно совратило рабочий класс своей политикой конфискаций, национализаций и т. п.», «попытка большевизма произвести социальную революцию разбилась о суровую действительность, рассеявшую иллюзии пролетариата, который остался обманутым и очутился у разбитого корыта»[46].
    И второе. Весна 1918 года стала очередным этапом гражданской войны в Крыму. Очередным — но обусловленным с точностью железнодорожного расписания. Ибо развилка осталась позади, и ничего другого теперь быть не могло.
    Противоборствующие лагеря, имевшие в декабре-январе еще весьма расплывчатые очертания, теперь вырисовываются, обретая контуры, втягивая в себя тех, кто никогда не помышлял о войне либо политике. Правда, две стороны баррикад — красная и белая — прикрыты флером бесконечных национальных метаний, будь то крымскотатарские, украинские, греческие (вот-вот оформятся и русские) или любые иные, а также колеблющейся, подобно маятнику, «третьей силы» — умеренных социалистов, безнадежно пытающихся уцепиться в водовороте бойни за соломинку — права человека.
    В довершение всего классовая и национальная ненависть умножается на бессмысленную ярость толпы, разгул так называемых базовых инстинктов, безнаказанность сильных и беспомощность слабых, просто желание поживиться в суматохе за счет ближнего своего. В условиях хаоса и безвластия, прихода внешних, до того неведомых многим сил, появляется удобный повод отомстить за прежние обиды, ограбить, унизить, просто убить.
    Одно действующее лицо — флот — как политическая единица сходит со сцены. Его место вскоре займут (уже начинают занимать) другие.
    Но, варьируясь, и, в то же время, кристаллизуясь, — от иррациональности и стихийности ко все большей определенности, — гражданская война, в названных параметрах, будет теперь буйствовать в Крыму долгие месяцы, унося все новые тысячи жизней.

ДАЛЬШЕ