КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава II. Год 1918

Германская оккупация Крыма, правительство Сулькевича
1 мая 1918 года германские войска завершили оккупацию Крыма. В ответ на ноту протеста наркоминдел Советской России Г.В. Чичерина германский дипломатический представитель граф В. Мирбах цинично заявил: «…Императорское правительство считает себя вынужденным, ввиду нападения флота из Севастополя против Херсона и Николаева (вымысел: матросы принимали участие только в сухопутных боях с немцами. — Авт.), продвинуть туда войска и занять Севастополь. Что же касается до политической государственной организации, то императорское правительство дает полную силу праву на самоопределение, провозглашенному русским правительством, и предполагает, что вопрос относительно Крыма, который до сих пор принадлежал к Таврической губернии, будет предметом русско-украинского договора»[1].
Началась первая интервенция в Крыму.
Германия, как мы уже говорили, преследовала в Крыму имперские цели. Ее привлекало уникальное геополитическое положение полуострова — своеобразного моста между Европой и Азией. Стремясь оторвать Крым от России и утвердить здесь свое влияние, кайзеровцы не ставили и не могли ставить своей целью создание на полуострове подлинно независимого государства. Однако поражение Германии в мировой войне обозначалось все явственнее, она слабела с каждым днем и потому не могла управлять Крымом сугубо диктаторскими методами. Еще одной задачей германского руководства, чья страна находилась в состоянии глубочайшего экономического кризиса, было максимально возможное изъятие в Крыму имущества и продовольствия.
Генерал КошОбъявив население Крыма «туземцами», командующий оккупационными войсками на полуострове генерал Кош (сменивший генерала Гальвица) ввел военное положение. «Германское военное судопроизводство, — говорилось в его приказе от 30 мая 1918 года, — будет применяться к туземным жителям в следующих случаях: 1) когда туземные жители обвиняются на основании законов Германского государства в преступных деяниях против германского войска и лиц, входящих в состав его; 2) при нарушении и неисполнении туземными жителями распоряжений и приказов, изданных военными начальниками»[2]. В целях умиротворения Крыма жителям было предписано под угрозой смертной казни сдать ко 2 мая имеющееся у них оружие. Грозные приказы [3] неукоснительно выполнялись оккупантами. Несколько смертных приговоров было приведено в исполнение.
7 мая открылся конгресс крымских немцев-колонистов, принявший резолюцию, где подчеркивалось, «что немцы-колонисты приветствуют германскую армию, выражают благодарность за поддержку, что немецкие колонии просят распространить германскую власть на Крым, а если это окажется невозможным, то дать возможность переселиться (им. — Авт.) в Германию»[4]. Большинство колонистов, однако, вряд ли бы подписалось под этой резолюцией, ибо приспособившись к крымским условиям, нажив здесь имущество, получив образование, вернув, наконец, ухоженные земли, отобранные царским правительством, они чувствовали себя гражданами России, а не Германии, которую когда-то из-за религиозных преследований покинули их предки.
Очень быстро выяснилось, что управлять Крымом — с его многонациональным населением, беженцами всех политических оттенков и без оных, сравнительно высоким образовательным и культурным уровнем, — как колонией, невозможно. Нереальной была бы и опора только на немногочисленное немецкое население полуострова. Поэтому германские власти, стремясь удержаться в Крыму и обеспечить относительный порядок с целью достижения своих экономических, военных и геополитических целей, начинают разыгрывать многоходовые политические комбинации. Этому благоприятствовало и лояльное в целом отношение населения к немецкой армии. Оно не могло, конечно, не смотреть косо на вчерашних врагов, сегодняшних оккупантов, но приветствовало — после всех пережитых ужасов — установившееся спокойствие, тем более что в повседневную жизнь, исключая введенную цензуру, вывоз ценностей и т. п., власти почти не вмешивались.
Сразу же после усмирения большевиков просыпается общественно-политическая жизнь. 27 апреля в Симферополе совещание общественных деятелей восстанавливает Таврический губернский комиссариат (П.И. Бианки, В.П. Поливанов, А. Озенбашлы) и Совет представителей правительственных и общественных губернских учреждений и местных самоуправлений при нем. Совещание принимает воззвание к гражданам Таврической губернии, в котором на Совет возлагалось решение вопросов общего и делового характера. Совет объявлялся временным, «призванным действовать впредь до окончательного выяснения положения края и первой возможности созыва представителей всего населения»[5]. 6 мая Совет решил созвать 20 мая Общекрымский съезд городов и земств. (Параллельно умеренная печать развертывает пропаганду повторного созыва Всероссийского учредительного собрания).
Германские власти отрицательно отнеслись к этой инициативе местных либералов. Съезд городов и земств не состоялся [6]. Однако 30 мая — 7 июня в Симферополе прошло Губернское земское собрание. «Приблизительно половина собрания состояла из зажиточных крестьян, половина — из третьего элемента: земских врачей и учителей. (…) Преобладали эсеры, каковыми числились и все крестьяне, а затем, человек по пятнадцати меньшевиков и кадет»[7]. Председателем Губернской земской управы собрание избрало кадета В.А. Оболенского.
Кадеты сыграли в истории Крыма периода 1918-1920 годов немаловажную роль. Дело в том, что весной 1918 года на полуострове оказалось значительное число видных деятелей партии, бежавших от большевиков и имевших здесь дачи и родственников. Разумеется, они не могли остаться в стороне от политической борьбы.
Выявились и расхождения в ориентации, особенно после Киевского съезда КД 11 мая, признавшего необходимость сотрудничества с правительством гетмана П.П. Скоропадского и германской администрацией. Член ЦК партии В.Д. Набоков склонялся к прогерманскому курсу, призывая считаться с фактом оккупации. Его, из местных, поддерживали Н.Н. Богданов и редактор газеты «Таврический Голос» Д.С. Пасманик. Что касается таких крупных фигур, как М.М. Винавер, В.А. Оболенский, И.И. Петрункевич, то они оставались верны антантовской ориентации. К расколу это, впрочем, не привело.
По воспоминаниям Оболенского, большинство сошлось на следующей платформе: 1) Крым не является самостоятельным государством, это лишь часть России; 2) правительство (Крыма) должно отказаться от дипломатических сношений с иностранными государствами и собственных вооруженных сил; 3) во главе правительства может стоять лицо по взаимному соглашению (прежде всего с Курултаем), но только не Дж. Сейдамет (не внушавший кадетам никакого доверия). «Формируемое правительство должно считать себя властью лишь до свержения большевиков и образования всероссийского правительства. Все заботы его должны быть направлены на создание порядка и внутренного благоустройства края»[8].
11(12?) мая на турецком военном корабле вернулся, бежавший из Крыма в январе, бывший директор внешних и военных дел Национального правительства Дж. Сейдамет (имевший, кстати, аудиенцию у султана). Вместе с другим видным курултаевцем Дж. Аблаевым он явился на одно из ялтинских совещаний кадетов с предложением принять участие в организации правительства, ответственного перед Курултаем. «На недоуменный вопрос одного из присутствующих, почему татарские лидеры, все время в течение революции так враждебно относящиеся к кадетам, вдруг в такую ответственную минуту ищут их сотрудничества, он ответил, стараясь придать при этом глубокомыслие глазам и тонкость дипломатической улыбке: «Когда нужно было разрушать (с ударением на первом «а») — мы были с эсерами, когда надо созидать (с ударением на «о») — мы с кадетами»[9].
Ни социалисты, ни кадеты в правительство не вошли, предпочтя оппозицию.
21 апреля, в день занятия немецкими войсками Симферополя, образовалось Временное Бюро татарского парламента во главе с А.Х. Хильми, решившее взять на себя до созыва Курултая (парламента) управление национальными делами. Начались переговоры бюро с германским командованием, вызвавшие недовольство левых курултаевцев; впрочем, открывшийся 10 мая Курултай продолжил эти переговоры.
М.А. СулькевичНа первом заседании Курултая присутствовали генерал Кош и впервые возникший на крымской политической сцене генерал М.А. Сулькевич [10], выступивший с небольшой бессодержательной речью. В докладе, сделанном А. Озенбашлы, говорилось «о преобразовании нынешнего татарского парламента в общекраевое законодательное учреждение с включением в него представителей других национальностей, населяющих Крым»[11].
А 16 мая Курултай ознакомился с программным выступлением честолюбивого Сейдамета, в одночасье сменившего протурецкую ориентацию на прогерманскую. Он заявил: «Есть одна великая личность, олицетворяющая собой Германию, великий гений германского народа… Этот гений, охвативший всю высокую германскую культуру, возвысивший ее в необычайную высь, есть не кто иной, как глава Великой Германии, Император Вильгельм, Творец величайшей силы и мощи. (…) Интересы Германии не только не противоречат, а, быть может, даже совпадают с интересами самостоятельного Крыма»[12]. Под «самостоятельностью» Сейдамет понимал возрожденное Крымское ханство, в чем, собственно, и состоял смысл его лакейских высказываний.
Такую же позицию заняли Председатель Временного бюро татарского парламента А.Х. Хильми и его единомышленник А.С. Айвазов. Отметив в своей декларации, что татары — «наиболее старинные господа Крыма» и посему следует восстановить их «владычество», эти деятели выдвинули следующие пункты: «1) преобразование Крыма в независимое нейтральное ханство, опираясь на германскую и турецкую политику; 2) достижение признания независимого крымского ханства у Германии, ее союзников и в нейтральных странах до заключения всеобщего мира; 3) образование татарского правительства в Крыму с целью совершенного освобождения Крыма от господства и политического влияния русских. (…) 5) обеспечение образования татарского войска для хранения порядка в стране; 6) право на возвращение в Крым проживающих в Добруджи и Турции крымских эмигрантов и их материальное обеспечение»[13]. В печати прогерманская ориентация обосновывалась более осторожно — необходимостью борьбы против большевиков и «английского империализма».
Этот меморандум, известный как «Отношение глав дирекции крымскотатарского национального совета ? 37(38?) от 21 июля 1918 года»[14], был тайно передан занимавшим тогда высокий официальный пост Дж. Сейдаметом в Берлин, остался без ответа. Его публикация [15] вызвала большой скандал и имела, в конечном счете, печальные последствия для самого татарского национального движения. Сейдамет «заявил, что это дело рук отдельных личностей и отрицал свое активное участие в этом политическом шаге», то есть пытался откреститься от собственных деяний и подставить сотоварищей. Записка «встретила резко-отрицательное отношение почти во всех слоях даже татарского населения», в том числе и Курултая. Последний «для расследования этого вопроса и источника происхождения докладной записки» создал комиссию из трех лиц — Кемала, Дегирменджиева и Абийбулаева [16]. Результаты работы комиссии нам не известны.
Умеренное крыло Курултая сознавало, если судить по имеющимся в нашем распоряжении источникам, что откровенно шовинистическая линия вызовет отторжение и недоверие к крымским татарам самых разных политических сил. Сделав вывод: «…В настоящий момент Крым должен стремиться к созданию независимого государства, к созданию независимой Крымской Республики (лозунг Учредительного собрания снимается. — Авт.)», газета «Крым» оговаривала: «…Будущая Крымская Республика должна выражать волю и интересы большинства населения»[17]. Были предложены общие основания формирования Крымского государства (ввиду невозможности, вследствие прихода к власти большевиков, образования Российской федеративной республики): «1. Правительство создается на коалиционных началах с участием определенных (? — Авт.) народностей. 2. Татарский Парламент объявляет себя краевым парламентом и принимает меры к скорейшему пополнению своего состава представителями других народностей путем правильных законных выборов. (…) 4. До образования общего парламента правительство является ответственным перед татарским парламентом (пункт, особенно смущавший оппонентов. — Авт.) 5. Официальными языками новообразованного парламента являются языки русский и татарский. 6. Флагом правительства принимается голубой флаг»18 (кок-байрак, знамя Чингизидов).
Проект левых [19] отличался от приведенного разве что требованием созыва крымского учредительного собрания (вместо загадочного «пополнения» состава парламента) [20], но сохранял — до собрания — принцип ответственности краевой власти перед Курулатем.
На заседании Курултая 19 мая был утвержден итоговый документ. По сути он повторял проект умеренных. Курултай объявлял себя временным крымским парламентом с инициативой формирования правительства. Премьер-министром единогласно был избран Дж. Сейдамет.
В то же время совещание земских и городских гласных, землевладельцев и торговцев г. Симферополя выдвинуло прагматичный меморандум: восстановление «твердой, спокойной, правосудной власти», «скорейшее восстановление нормального функционирования губернских и земских учреждений на точном основании действовавших до революции о них положений и законов», «свобода торговли и промыслов» (была действительно введена с середины мая), «незыблемость права собственности»[21]. Планы Курултая «общество» отвергло.
Сейдамету, на которого первоначально делала ставку и германская администрация, так и не удалось сформировать правительство. 5 июня Курултай ушел на каникулы.
Столь затянувшийся процесс политического «оформления» Крыма, в который ввязались все его активные слои, вызывал раздражение оккупационных властей «и угрозы передать Крым Украине, уже воинствующей и не скрывающей своих стремлений не только к самостийности, но и к украинизации, рассылающей свои приказания и циркуляры школам и учреждениям» (В.С. Налбандов) [22]. После переворота П.П. Скоропадского, в последних числах апреля, казавшегося оккупантам более подходящей для их планов фигурой, чем члены фрондирующей социалистической Рады, притязания Киева на Крым резко усиливаются. Это порождает обоснованное беспокойство в Крыму, в том числе и среди крымских татар. Шуро (Совет) представителей мусульманских общественных организаций по освобождению Крыма (среди многих подписавших находим имена члена Курултая Х. Чапчакчи и командира 1-го Мусульманского корпуса генерал-лейтенанта С. (М. А.) Сулькевича) подчеркнул в своем заявлении, «что во имя священного права каждого народа России на самоопределение мы перед лицом всех народов протестуем против распространения власти Народной Украинской Республики (которая уже успела смениться гетманством. — Авт.) на территорию Крымской Республики, хотя бы в отдельных ее частях»[23]. Это заявление было вызвано апрельскими приказами за ?1, 2 и 3 «вступившего в должность» командующего флотом атамана Мисникова, согласно которым, в частности, на всем флоте должны были быть подняты украинские флаги, как и на севастопольской крепости, а «всякое вооруженное против Народной Украинской Республики, ее власти и имущества выступление отдельных лиц и организаций» именовалось «разбойничьим»[24]. Но вот не стало ни УНР, ни флота, а проблемы не только сохранились, но обострились еще более, наложив сильнейший отпечаток на короткую историю первого Краевого правительства.
Тем временем германское руководство делает неожиданный зигзаг, останавливая свой выбор на фигуре Сулькевича. 5-6 июня он приступает к формированию кабинета. К 15 июня коалиционное правительство было в целом подобрано. Тем самым делался выбор в пользу стабильности на полуострове при опоре на разнонациональные цензовые элементы. Преемник Сулькевича С.С. Крым отказался войти в правительство.
Германское командование не учло (или недоучло) немаловажного, как оказалось, политического фактора — собственных устремлений Сулькевича и его серьезного намерения отстаивать везде и во всем интересы Крыма [25].
Ночью 25 июня была утверждена Декларация нового правительства, получившего название Крымского краевого, «К населению Крыма». Ее «легитимность» заверялась генералом Кошем в следующем послании: «Ген.-Лейт. Сулькевичу. Имею честь подтвердить В. Пр[евосходительст]-ву получение Вашей декларации. Я приветствую образование Вами, на основах этой декларации, Правительства, которое начнет немедленно свою деятельность на благо страны. Окончательная судьба Крыма должна определиться позднее»[26].
Германии, бесспорно, было выгодно существование двух параллельных полумарионеточных режимов — Скоропадского и Сулькевича, — что обеспечивало беспрепятственную выкачку продовольствия и имущества, как с Украины, так и из Крыма. Выгодно было и поддержание известного, но не доходящего до стадии военных действий, напряжения между ними. Из Берлина в адрес Крыма, дабы держать его в узде, постоянно доносились угрозы включения в состав Украины. А кабинет Скоропадского до начала сентября не вступал ни в какие официальные контакты с Крымом, игнорируя его фактическую государственность и продолжая претендовать на его территорию.
12 июня украинское правительство вручило германскому послу ноту о необходимости присоединения Крыма к Украине. «…С 25 июня по 9 сентября, — пишет Налбандов, — мы не получили ни одного требования, предложения или запроса Украины — с нами просто не разговаривали и всеми мерами добивались лишь одного — покорения Крыма. (…) Требовалось одно — капитуляция без условий»[27].
Еще 10 июня Сулькевич поручил штабс-капитану барону Шмидту фон дер Лауницу отправиться в Киев в качестве атташе вместе с полномочным представителем крымского правительства при правительстве Украинской Державы В.И. Коленским [28]. Эта миссия, несмотря на благожелательную реакцию некоторых киевских министров, оказалась абсолютно безрезультатной. Дело дошло до пограничных конфликтов, таможенной войны и разрыва почтово-телеграфной связи между двумя, считавшими себя суверенными, образованиями, оккупированными одной страной.
В отличие от двусмысленной политики Центральной Рады, Скоропадский не скрывал шовинистических намерений. «Особое значение для возрождения Украины, — писал он германскому послу на Украине фон Мумму 10 мая, — имеет установление ее границ, особенно южной, и, таким образом, овладение Крымом. Присоединение Крыма имело бы то значение для Украинской Державы, что она была бы обеспечена продуктами первой необходимости, как соль, табак, вино и фрукты. (…) Владение Крымом дало бы еще и возможность сберечь на Украине много средств, организуя новые и отстраивая старые курорты. Кроме того, владея южным берегом Крыма, Украина получила бы такие природные порты, как Севастополь и Феодосия»[29].
Эти соображения не замедлили получить реальное воплощение.
7 июля Сулькевич утвердил подробнейшую инструкцию Председателю комиссии по проведению государственной границы между Крымом и Украиной и наказ дипломатическому агенту в Киеве. «При проведении этой границы, -говорилось в инструкции, — надлежит неукоснительно стремиться к полному удовлетворению исторических, экономических и военных интересов Крыма», что расшифровывалось так: граница должна совпадать с южными границами материковых уездов Таврической губернии но при обязательном сохранении за Крымом Чонгарского полуострова (с его соляными промыслами) и всей Арабатской стрелки [30].
Краевому правительству было пока неизвестно (телеграф заработал только в августе), что в 20-х числах июня Украина захватила часть стрелки (на 40 верст к югу от Геническа) с 9 деревнями, 2 хуторами и 4 соляными промыслами [31]. Украинская комендатура на перешейке издала приказ о прохождении границы южнее Перекопа и направила сюда части варты (пограничной стражи). В самом городе Перекоп возникло две городских управы, причем украинская распорядилась выращенное местными крестьянами зерно после обмолота продать на Украине, а не в Крыму [32]. Эти события происходили в июле 1918 года. Начались перестрелки между пограничниками обеих сторон, причем и та и другая апеллировали к германскому командованию. Перекопский уездный начальник обратился 9 августа с рапортом в министерство внутренних дел Крыма: «Украинский Комендант был мною поставлен в известность, что с 5 августа въезд и выезд из Крыма запрещается и что границу Крыма Германское Командование считает проходящей на 8 в. севернее Перекопа» [33].
С другой стороны, правительство Скоропадского принимает все меры для установления экономической блокады Крыма. «…Украина не признает самостоятельного Крыма, — констатирует газета, — и путем категорического воспрещения ввоза каких бы то ни было продуктов сюда заставит (как считают в Киеве. — Авт.) нашу власть капитулировать»[34]. Губерниальный (губернский) староста Северной Таврии своим распоряжением от 21 июня запретил ввозить в Крым масло, яйца и другие продукты. 28 июня украинское правительство приказало реквизировать все товары, направляемые в Крым. В результате закрытия границ Крым лишился украинского хлеба, а Украина — крымских фруктов. Это заметно ухудшило продовольственную ситуацию в Крыму. С 29 июня Симферопольская городская управа ввела карточки на хлеб (1 фунт в день на человека). Еще более тяжелое положение сложилось в Севастополе, который временами оказывался на грани голода.
Сложившаяся ситуация вызвала оживленный обмен мнениями на тему: сможет ли Крым прокормить сам себя? «…Обмен пищевыми продуктами в вывозе и ввозе почти покрывается, — подсчитывал один из авторов. — Следовательно, при нормальном обмене (то есть со снятием блокады и прекращением военных действий. — Авт.) зависимость Крыма с севера не может быть признана сколько-нибудь значительной». Уязвимым местом Крыма оставалось промышленное производство [35].
Вернемся, однако, к Декларации. В ее черновом варианте (18 июня) конфликт с Украиной был отражен с максимальной наглядностью: «В виду настойчивых посягательств Украины поглотить Крым, ничем с ней органически и исторически не связанный, Крымское Краевое Правительство ставит своей первой задачей, как сохранение самостоятельности полуострова до решения международного положения его на мирной конференции, так и восстановление нарушенных законности и порядка»[36]. Провозглашался — несмотря на немецкую оккупацию — «строгий нейтралитет в отношении всех воюющих держав»[37].
Если положения о конференции и нейтралитете вошли в окончательный текст, то фраза об Украине, надо полагать — под нажимом оккупационных властей, не желавших излишнего обострения ситуации, была изъята. Но идея самостоятельности Крыма со всей ее атрибутикой (хотя и «с согласия германского военного командования, оккупирующего Крым для восстановления спокойствия и порядка…»[38]) настойчиво проводилась от начала и до заключительных строк Декларации.
В сфере политической Краевое правительство [39] признавало целесообразность сохранения законоположений Российского государства, изданных до большевистского переворота, с оговоркой об их пересмотре в случае надобности. Предполагались выборы в органы местного самоуправления (но на цензовой и куриальной основе); выборы же демократического законодательного органа (Крымское учредительное собрание, Крымский сейм или Крымский парламент) и создание ответственного министерства пока откладывались на неопределенный срок.
Действующие земские собрания всех уровней и городские думы объявлялись распущенными. Управы сохраняли свои полномочия до проведения новых выборов. Ограничивалась свобода печати и собраний, «временно» вводилась цензура (помимо оккупационной). Все общества, союзы, комитеты и партийные организации Крыма обязаны были в месячный срок представить свои уставы на утверждение в МВД. Таким образом, вся полнота власти, в какой мере о ней вообще можно было вести речь в условиях оккупации, сосредоточивалась Краевым правительством. Это могло привести и к введению прямой диктатуры.
Ставилась задача создания собственных вооруженных сил.
Вводилось гражданство Крыма, закрепленное законом от 11 сентября. Гражданином края, без различия национального и религиозного, мог стать любой, рожденный на крымской земле, если он своим трудом содержал себя и свою семью. Приобрести же гражданство мог только приписанный к сословиям и обществам, служащий в государственном или общественном учреждении, проживающий в Крыму не менее трех лет и, наконец, обладающий судебной и нравственной непорочностью. Любой крымский мусульманин, где бы он ни проживал, при соответствующем ходатайстве имел право на гражданство Крыма. Предусматривалось и двойное гражданство.
Такие, достаточно жесткие, условия были, судя по количеству заявлений, хранящихся в ГААРК [40], притягательными для очень многих. Положительный ответ получили, однако, далеко не все.
Государственным гербом Крыма утверждался герб Таврической губернии (византийский орел с золотым осьмиконечным крестом на щите), флагом — голубое полотнище с гербом в верхнем углу древка (что, кстати, для крымских татар выглядело противоестественно: голубое знамя как фон ненавистного им двуглавого орла). Столицей объявлялся Симферополь. В ранг государственного языка был возведен русский, но с правом пользования на официальном уровне татарским и немецким.
Экономический раздел был скуден. Правительство пыталось уйти от чрезвычайных мер в сфере народного хозяйства, свойственных и большевикам, и белым режимам. Восстанавливалось право частной собственности, с возвращением (или возмещением) конфискованного в дни большевистского правления. Вводилась свобода торговли (без права вывоза сельхозпродуктов, в первую очередь хлеба), но ставился акцент на усиление борьбы со спекуляцией. В целях повышения результативности этой борьбы, легализовалась торговля спиртным, запрещенная еще в марте 1917 года. Говорилось о развитии сети шоссейных и железных дорог, а также — курортного дела, что в условиях военного времени было заведомо нереальным. Наконец, планировался выпуск собственных денежных знаков.
Итак, Совет министров первого Крымского краевого правительства утвердил программу действий. На первый план в ней вышли интересы помещиков и иных крупных собственников. Ни крестьянский, ни рабочий (оговаривалась только охрана труда без нанесения «ущерба производству»), ни национальный вопросы не удостоились разделов. Согласно нынешней терминологии, в Крыму установился авторитарный политический режим при рыночной экономике и с узкой социальной базой. «Он не столько опирался на немецкие штыки, сколько находился от них в зависимости…»[41] Это и было залогом его скорого падения.
Программа зеркально отразилась в составе правительства (как и наоборот). В него вошли: в качестве премьер-министра, министра внутренних, военных и морских дел М.А. (С.) Сулькевич (его товарища — князь С.В. Горчаков, до Февральской революции — таврический вице-губернатор); министра иностранных дел — Дж. Сейдамет; министра финансов, промышленности, торговли и труда и временно управляющего министерством юстиции — граф В.С. Татищев, бывший банковский делец с не совсем чистым прошлым; министра земледелия, краевых имуществ и снабжения — немецкий колонист Т.Г. Рапп; министра путей сообщения, общественных работ, почт и телеграфов — инженер, генерал-майор Л.Л. Фриман; краевого контролера и секретаря, временно управляющего министерством исповедания и народного просвещения — землевладелец, лидер крымских аграриев, бывший цензовый гласный, полунемец-полуармянин В.С. Налбандов (кстати, один из деятельнейших членов правительства).
Приведенный список стоит дополнительных комментариев. Ряд правительственных лиц занимал настолько несхожие позиции, что распад кабинета становился не более чем делом времени. Националист Сейдамет и прагматик, русофил Татищев (чьи взгляды разделял и Налбандов) были обречены оказаться по разные стороны баррикад. Позднее, 2 сентября, Татищев писал Налбандову: «Вступая в состав Крымского Правительства, я не скрывал от членов Кабинета, что иду на тяжелую созидательную работу исключительно как сын России, дабы своими посильными знаниями способствовать экономическому развитию Крыма на пользу всех без различия населяющих его народностей», что не понимает «часть населения», которая вознамерилась «построить здание государственного управления на фактическом и гнилом фундаменте»[42] (национализме. — Авт.).
Не стоит упускать из виду и позицию не пожелавших участвовать в правительстве земских деятелей и членов кадетской партии (кандидатура В.Д. Набокова была практически утверждена, но отпала в последний момент), настроенных радикальнее кабинета и резко критиковавших его за антидемократические тенденции, бюрократический стиль руководства и упразднение самоуправления. Кадеты выжидали удобного момента. Они еще скажут, и довольно решительно — пользуясь благоприятной обстановкой и не страшась за свою безопасность, — свое слово.
Что касается Германии, то она все-таки воздержалась от официального признания созданного по ее же инициативе правительства, а на угрозу отставки — если не будет признания, — Кош ответил хладнокровно: «…Министерство может быть уверено в покровительстве Германских властей. Это будет Правительству, как высшему местному органу Управления Крымом, на мой взгляд, гораздо важнее и для населения, чем формальное признание. Отставка Министерства, могущая состояться вследствие того, что вышеуказанные обстоятельства не будут приняты во внимание в полной мере, может создать лишь положение, из которого Германское Командование вынуждено будет искать выход вероятно нежелательный для настоящего Правительства»[43]. Кош явно давал понять, на чьей стороне сила, но в то же время старался избежать прямого военного правления в Крыму.
Краевое правительство не отставало в своей деятельности от положений Декларации. В отношении должностных лиц, не выполняющих ее, возбуждалось уголовное преследование [44]. Репрессивный акцент раздражал общественность. Но протесты или попытки протеста — Феодосийской и Симферопольской дум, Ялтинской городской управы — пресекались быстро и жестко. Члены Ялтинской управы С.Н. Веселов, К.Н. Перцев, В.А. Афанасьев, С.Л. Орловский и городской голова В.В. Нейкирх были преданы суду «за бездействие»[45].
Председатель Симферопольской городской думы П.И. Новицкий по распоряжению министра В.С. Татищева был привлечен к суду за то, что посмел объявить об открытии думского заседания 29 июня, когда, согласно Декларации, все городские думы были распущены [46].
Что касается большевиков, то они находились вне закона и действовали в глубоком подполье [47].
Губернский комиссариат был упразднен. Подверглись запрещению даже слова «губернский» и «таврический». (Это приводило к анекдотическим ситуациям. «В газетах стали появляться заметки в таком роде: «В… появился ящур на рогатом скоте… ветеринар выехал в северную часть… для организации борьбы» и т. д.»[48]). Но Таврическая губернская управа продолжала действовать, не меняя названия, распространяя при этом свое влияние на материковые уезды, и даже сумела выбить у правительства субсидии. В Симферопольском, Евпаторийском и Перекопском уездах успели пройти выборы по новому закону.
Политическая конфронтация нарастала, проникнув и внутрь кабинета. 13 сентября разразился правительственный кризис. В отставку подают С.В. Горчаков, В.С. Татищев, Т.Г. Рапп и В.С. Налбандов. Сулькевич откровенно пишет 16 сентября Горчакову: «Принимая Вашу отставку, я, со своей стороны, нахожу, что дальнейшее участие Ваше в работах Правительства при обнаружившихся крупных расхождениях во взглядах становится невозможным. Наступающие серьезные события в жизни Крыма требуют от Правительства полной солидарности, а потому реорганизация Кабинета была неизбежна»[49].
Свою версию раскола изложил в письмах Налбандову Татищев. Его неудовольствие вызвала сумма обстоятельств: «издание законов, явно нарушающих интересы наименее обеспеченной части населения», «полное безразличие к действительным нуждам населения», учреждение Правительствующего Сената с назначением «в него лиц, не имеющих ничего общего с Крымом», наводнение администрации креатурами Сулькевича, «громадные» оклады содержания министров, наконец, отправка в Турцию, «без ведома и согласия» Совмина, дипломатического поверенного, аккредитованного при МИДе, члена Курултая А.С. Айвазова [50]. Вероятно, за этой цепью взаимных обвинений скрывалось главное: ориентация на Антанту и Добровольческую армию столкнулась с ориентацией на Германию и Турцию.
Воспоследовала министерская чехарда: министром юстиции стал А.М. Ахматович, литовский татарин, как и Сулькевич, министром снабжения — бывший уполномоченный по земледелию в Крыму Е. Молдавский, управляющим этого же министерства — В.Л. Домброво, временно исполняющим обязанности министра земледелия и краевых имуществ — И.А. Богданович, управляющим министерства финансов, торговли и промышленности — сенатор Д.И. Никифоров (после отъезда в Киев в конце сентября его заменил управляющий казенной палатой А.П. Барт), краевым контролером — известный татарский общественный деятель М.М. Кипчакский, управделами (вместо краевого секретаря) — Н.А. Воейков, министром народного просвещения и исповеданий — полковник П.Н. Соковнин (с августа), бывший посол России в Турции, тайный советник, сенатор Н.В. Чарыков (с сентября).
Кабинет Сулькевича был вынужден постоянно держать в поле зрения национальные проблемы (будучи сам, по оригинальному выражению Оболенского, «анациональным»[51]), тем более, что на этом настаивали германские власти. Он пошел, пожалуй, в их решении далее всех образований на территории полуострова в годы гражданской войны.
30 июля Сулькевич уведомил Директорию о признании Краевым правительством культурно-национальной автономии крымских татар и заверил, что МВД не будет препятствовать утверждению уставов национально-общественных организаций [52]. На следующий день уездным и окружным начальникам и начальникам городских полицейских отделений было приказано: «В виду происходивших случаев вмешательства чинов полиции в дела Крымскотатарской Национальной Директории, предписываю всем чинам полиции оказывать должностным лицам означенной Директории полное содействие по исполнению возложенных на них обязанностей»[53]. Заметный контраст с отношением к крымскотатарскому узлу как большевиков в начале 1918 года, так и администраций А.И. Деникина и П.Н. Врангеля в дальнейшем.
Немецким колонистам возвращались земли, конфискованные у них в первую мировую войну. Их положение в период германской оккупации стало, естественно, вполне устойчивым.
Однако радикально-националистические элементы стремились к большему, что показывает хотя бы цитировавшаяся выше «записка» Хильми-Айвазова-Сейдамета. В августе министр иностранных дел Сейдамет отправился в Германию и в Крым более не возвращался (если не считать сомнительных сведений в советских источниках о появлении его на Южном берегу в начале 20-х годов). Как оказалось, он, снова втайне от кабинета, вез с собой бумаги правой крымскотатарской группы и обращение за подписью трех лиц, именовавших себя Центральным Управлением Германской связи Края. Последние, П. Штолль, А. Нефф и Э. Штейнвальд, от имени «немецкого населения» высказывали солидарность «с татарами в отношении об отделении полуострова от Великороссии и Украины и образовании из него особой государственной единицы», прося у Берлина «защиты и помощи»[54].
Такие «дипломатические» маневры министра иностранных дел вызвали предельное возмущение пребывавшего там же, в Берлине (с тщетной надеждой получить заем в 50 миллионов марок), Татищева. Он пишет Налбандову, узнав о шагах Сейдамета, 2 сентября, что предъявление подобных бумаг «моим товарищем по кабинету, находящимся со мною в одной политической миссии, тайно от меня, создало здесь впечатление о полном отсутствии солидарности… членов Правительства и тем значительно подорвало авторитет его. (…) Такой образ действия Д. Сейдамета глубоко оскорбил меня, как русского человека, выставляя меня предателем своей родины; им я никогда не был и не буду». Подчеркнув постоянный «примирительный» характер своей позиции в правительстве, Татищев резюмировал несовместимость ее с «узкошовинистической политикой» Сулькевича и Сейдамета. Это послужило еще одной причиной его отставки [55].
Национальные трения, как и политические разногласия, все более ставили под сомнение перспективы первого Краевого правительства. Что касается обвинений в «шовинизме» Сулькевича (не знавшего даже татарского языка), то они представляются нам не слишком убедительными. Речь шла, скорее, о поисках точки опоры, вполне извинительных в запутанной ситуации 1918 года. У нас нет доказательств тому, что Сулькевич был осведомлен о намерениях Сейдамета.
В сентябре наметились позитивные — очень слабые — сдвиги в отношениях с Украиной. Прекратилось ожесточенное таможенное противостояние, появилась телеграфная связь, потом стали доходить письма. Правда, таможня под Мелитополем сохранилась. Но обе стороны, по настоянию германского командования, согласились на переговоры [56].
26 сентября крымская делегация направилась в Киев. В нее вошли: А.М. Ахматович, председатель, далее — Н.В. Чарыков (получив 7 октября полномочия руководить делами внешних сношений, сменил Ахматовича на посту председателя), Л.Л. Фриман, В.Л. Домброво, позднее — Д.И. Никифоров; а также представители Курултая (Ю.Б. Везиров) и Центрального Органа Союза крымских немцев (Т.Г. Рапп, А.Я. Нефф). Линия поведения делегации была санкционирована Сулькевичем и Краевым правительством.
Представительную украинскую делегацию возглавил премьер-министр Ф.А. Лизогуб. От германского командования присутствовал принц Рейс. Это свидетельствовало о высокой степени серьезности отношения сторон к переговорам.
Они шли с большим напряжением, продемонстрировав два противостоящих направления. Если Симферополь предлагал начать работу с обсуждения экономических вопросов, то Киев настаивал на приоритете вопросов политических, подразумевая под последними присоединение Крыма к Украине с последствиями. Украинская делегация представила Главные основания соединения Крыма с Украиной из 19 пунктов. Суть их сводилась к следующему: «Крым соединяется с Украиной на правах автономного края под единой Верховной властью Его Светлости Пана Гетмана»; международные отношения, управление армией и флотом, законодательство, финансы находятся в ведении Украины (правда, Крым мог иметь собственные вооруженные силы); сферы местного самоуправления, торговли, промышленности и земледелия, народного просвещения, религиозная, национальная, здравоохранения, путей сообщения (кроме железных дорог), определение государственного языка подлежат ведению Крыма и на них «не распространяются общие законы Украинской Державы»; при гетмане состоит статс-секретарь по крымским делам, который назначается гетманом из числа трех кандидатов, предложенных Крымским правительством [57].
Как видим, Киев предлагал Крыму весьма широкую автономию. Однако крымская делегация, исходя из того, что «по отношению к Украине Крым совершенно независим и самостоятелен», расценила Основания как не «проект соединения», а «проект порабощения». Принятие украинского проекта (особенно пунктов о признании верховной власти гетмана и передаче части крымской собственности Украине), подчеркнула делегация в своем отчете, повлекло бы «за собой такое изменение в политическом положении Крыма и такой ущерб его материальным интересам, что осуществить подобное изменение без ясно выраженной воли Крымского народа Делегация не считала себя правомочной»[58].
Симферополь, отвергнув Основания, выдвинул Контрпредложение Крымской Делегации, предлагая «установить с Украинской Державой федеративный союз» и заключить двусторонний договор [59]. Делегация Украины проигнорировала этот документ и 10 октября прервала переговоры. Последняя встреча представителей (без Лизогуба) состоялась 12 октября, затем был заключен ряд частных соглашений. Встреча министров иностранных дел 16 октября уже не могла иметь никаких последствий: зашатались оба правительства.
Переговоры, таким образом, не привели к компромиссу. Положительный эффект имел, тем не менее, сам факт дипломатического контакта. Крымская делегация зафиксировала, что она «считает необходимым обратить внимание на то обстоятельство, что при переговорах ее с Делегацией Украинского Правительства с полной определенностью выяснилось… Украина отнюдь не рассматривает Крым как свою принадлежность, а, напротив, считается с фактически существующим положением, в силу которого Крым является отдельным, независимым от Украины самостоятельным краем»[60].
Любопытна платформа крымских земцев (за ними в первую голову стояла кадетская организация), которые, исходя как из экономических, так и из политических соображений, в письме премьеру Украины высказались за соединение Крыма с Украиной, поскольку «только объединенный с Украиной Крым может снова стать частью нашей возродившейся родины» (России). При этом подписавшиеся оговаривали: «…Простое включение Крыма наравне с другими частями Украины в Украинское государство не соответствовало бы желаниям большинства населения. (…) Такое присоединение принесло бы ущерб самому украинскому государству; в состав его вошло бы население явно ему враждебное, ибо ни русские, ни немцы, ни татары украинцами быть не желают. Напротив, автономия Крыма — это путь к умиротворению внутренней вражды. На этом пути примирятся как крымские сепаратисты, так и те, кто живет надеждой на воссоздание великой России»[61].
Однако изменились обстоятельства — и кадеты кардинально меняют позицию. В.А. Оболенский пояснял на совещании земских деятелей в октябре: «Некоторое время тому назад, когда велись переговоры с Украиной, было созвано совещание земских управ и городских голов краевого земства, которое выработало докладную записку к украинскому правительству. По нашему мнению, объединение России должно было идти через Украину, поэтому мы тогда решились на присоединение Крыма к Украине при условии сохранения за Крымом автономии.
Но теперь политическая ситуация изменилась. Теперь, когда грядет всеобщий мир, нам нечего соединиться (соединяться? — Авт.) сепаратно с отдельной частью быв. России, в особенности с такой, которая стоит против объединения России»[62].
Укреплению суверенности Крыма служило также формирование судебной системы и собственной армии. Постановлением от 12 июля был создан Крымский краевой военно-окружной суд «для рассмотрения дел лиц, виновных в преступлениях против личности и собственности, совершенных за время с 25 октября 1917 года, и в попытках ниспровержения установленной Краевой власти»[63]; учреждается Крымский Правительствующий Сенат (сентябрь), Крымская судебная палата, Верховный уголовный суд; вносятся дополнения и изменения в Устав уголовного судопроизводства, гражданского судопроизводства, Устав о наказаниях [64].
Военная деятельность кабинета генерала Сулькевича, по понятным причинам, отличалась исключительным напором и многообразием. Быстро подбирается штат военного министерства, вводятся должности уездных военных начальников. 24 июля помощником военного министра (то есть Сулькевича) назначается генерал-майор, тоже литовский татарин, А.С. Мильковский [65]. Был сформирован Отдельный Крымский пограничный дивизион (командир которого, ротмистр Н.А. Арнольди, «за отличие по службе» постановлением Совмина от 15 июля получил звание подполковника), созданы управление Крымской краевой внутренней стражи, караульная служба.
Подчеркнуто особая политика проводится в отношении военнослужащих татар. В частности, к военному министерству прикомандировываются мусульманские священнослужители, утверждается штат причта полковой мечети Крымского конного полка. Узакониваются офицерские звания, присвоенные его бойцам (эскадронцам) Дж. Сейдаметом еще в начале января, когда он занимал пост директора военных дел.
С целью укрепления дисциплины была отменена Декларация прав военнослужащих Временного правительства (26 октября) и введены Временные правила о судах чести для офицеров бывшей Русской армии (12 ноября).
Учреждается даже специальная комиссия (председатель — начальник штаба подполковник Базаревич) для разработки формы крымских войск. Пока же разрешалось донашивать форму Русской армии, но с изменениями. По решению 16 октября, для генералов, офицеров, врачей сохранялась кокарда овальная, но «с заменой двух черных ободков в середине — голубыми», такая же, но круглая, — для военных чиновников, для солдат — овальная, с «наружным ободком белым металлическим». Погоны, лишившись номеров и шифровки, приобрели отметку рода войск (у генералов и офицеров); для солдат вводились погоны алого цвета с синей выпушкой [66].
31 июля самим Сулькевичем был составлен текст присяги на верность Крымскому краевому правительству. Он гласил: «Честью моею клянусь и торжественно перед всеми согражданами обещаюсь всемерно в своих суждениях и деяниях блюсти благо Крымского Края и повиноваться Крымскому Краевому Правительству не токмо за страх, но и за совесть, памятуя, что в исполнении этого моего обета лежит ныне залог сохранения достоинства и благополучия Края и личного благополучия его гражданина»[67]. Из министерства юстиции поступили возражения: почему не упомянут Господь Бог? Сулькевич 14 августа поясняет: «…Я находил необходимым не придавать как самому тексту присяги, так и акту привода к ней граждан, религиозного характера…»[68], акцентируя тем самым светский характер создаваемого многоконфессионального государства.
Милитаризация и «авторитаризация» режима имели, очевидно, дальний прицел. И вряд ли они могли устроить немцев, которые «категорически запрещали в Крыму» формировать вооруженные силы [69]. Впрочем, амбициозным планам Сулькевича не суждено было осуществиться.
Экономика Крыма, несмотря на экстремальность ситуации, сохраняла жизнеспособность. Не питавший симпатий к Сулькевичу и его политике Оболенский писал: «…Вспоминая теперь, как жилось в это время обывателям в Крыму, я должен признаться, что жилось сносно, лучше, чем в предыдущие и последующие периоды революции и гражданской войны в Крыму»[70].
Правительство активизировало свою, вначале довольно беззубую экономическую политику. Централизовав заготовку хлеба в руках Крымской краевой продовольственной управы, оно ввело твердые закупочные цены. Большие запасы зерна с вакуфных земель собрала в свои амбары Директория, настаивая на исключительном праве оказывать помощь нуждающимся крымским татарам без посредничества властей [71]. Неплохим оказался урожай фруктов. Но таможенные свары на время существенно сбили цены: Крым затоварился.
В торгово-промышленной сфере правительство стало активно использовать политику налогов, акцизов, пошлин. К 9 августа был восстановлен Севастопольский торговый флот. 14 августа создается Керченское казенное рыболовство, «самостоятельное казенное коммерческое предприятие… на рациональных началах и урегулировании рыночных цен», причем со своим флагом [72]. Проблемы с топливом подтолкнули Совмин к организации инженерной разведки Бешуйских угольных копей (неподалеку от Бахчисарая). 11 октября было принято постановление об ассигновании 10 тыс. рублей на разведку залежей бешуйского бурого угля [73].
Итак, кабинет Сулькевича, избегая крупных реформ, в самой широкой степени использовал методы государственного регулирования экономики. Это подтверждает и постановление «Об уголовной ответственности за нарушение предельных цен и спекуляцию» от 5 сентября, касающееся продуктов и товаров первой необходимости и грозившее его нарушителям большими денежными штрафами и (или) тюремным заключением [74]. (Спекуляция была, однако, неистребима: аналогичные решения принимали все последующие правительства и администрации Крыма, и все они повисали в воздухе).
Ощущая острую нехватку наличности, правительство принимает 16 августа решение о выпуске обязательств на сумму до 20 миллионов рублей купюрами в 500, 1000 и 5000 рублей, которыми продовольственная управа расплачивалась за сданный хлеб. Совмин обещал погасить их, начиная с 1 января 1919 года. В обращении они находились только при первом Краевом правительстве [75]. Имели в Крыму хождение и краткосрочные обязательства Государственного казначейства России (1000 и 5000 рублей), равно как и бумаги Займа Свободы 1917 года, проштемпелеванные Крымским краевым банком. Предприятия и конторы выпускали свои боны. А 9 сентября, подстегнутый отказом Берлина предоставить заем, Совмин поручил управляющему Минфином Д.И. Никифорову: «В спешном порядке и не позднее следующего заседания предоставить проект изготовления денежных знаков Крымского Краевого Правительства»[76].
Инфляция, хотя и не достигнув пока в Крыму галопирующего уровня, сильно сказывалась на благосостоянии. Свидетельство тому — забастовки на Морском заводе Севастополя, портовых рабочих Керчи (май-июнь), рабочих табачных фабрик Феодосии (июнь, август), аптечных работников Ялты и Севастополя (август) и др. [77] Это благоприятствовало деятельности большевиков [78], но и их зимне-весенние «опыты» были еще свежи в памяти крымского населения и не вызывали расположения.
Правительство пыталось вводить компенсации, например, служащим (которые, тем не менее, «буквально голодали»[79], причем при всех режимах), продовольственные пайки и другую помощь бедствующим категориям населения. 7 августа были введены карточки на печеный хлеб (из расчета 1 фунт на человека в день).
2 августа в Симферополе открылась биржа труда. Парадоксально, но обращались туда немногие. Безработица в Крыму, несмотря на перенасыщенность беженцами, не достигла масштабности: часть населения с приходом немцев подалась в Россию, часть — принялась торговать чем попало, часть — была занята на полевых и садовых работах [80]. Немало трудоустроили профсоюзы, руководимые по-прежнему меньшевиками. Но с ноября безработица стала расти [81].
Тем временем Германия, Австро-Венгрия и Турция стремительно катились к военному поражению и общественным потрясениям. Экономические показатели поползли вниз. Под боком действовала Добровольческая армия. Все эти разнородные факторы сильнейшим образом резонировали в крымской общественно-политической среде.
Во-первых, падал авторитет — и так невысокий — правительства Сулькевича. «Все, кроме татар, — несколько утрируя, пишет В.А. Оболенский, — принимавших всерьез его лубочно-национальный фасад, относились к нему враждебно, одни за реакционность, другие за германофильство и сепаратизм, третьи за особые дефекты, связанные с личностью его главы, генерала Сулькевича. Говорили о неимоверно развившемся взяточничестве, с негодованием наблюдали за безнаказанным процветанием во всех городах Крыма игорных притонов, и «знающие» люди по секрету сообщали знакомым о том, что владельцы этих притонов связаны какими-то таинственными нитями с главой правительства. Возможно, что эти слухи были недостаточно проверены, но во всяком случае непопулярность правительства росла не по дням, а по часам»[82].
Журналисты не жалели самых темных красок, перечисляя грехи режима. «Все правление г. Сулькевича проникнуто антидемократическим духом, — настаивал один из них. — Первая конкретная ошибка заключается в роспуске городских дум и земских собраний, вторая — в полнейшей неорганизованности краевых финансов.
Если первая ошибка сразу поставила в оппозицию правительству широкие слои демократии, то вторая подорвала к нему доверие всего населения и, главным образом, буржуазии (на поддержку которой и рассчитывал Сулькевич! — Авт.).
Наконец, третья ошибка — неумение окружить себя подходящими помощниками. В каждом министерстве свили себе гнезда бывшие бюрократы, которые очень быстро «обюрократили» всю машину»[83].
На тех же страницах ему вторил другой: «Старый, затхлый бюрократический режим наложил на миропонимание ген. Сулькевича отпечаток прочный, неистребимый. Его методы «управления», его орудия воздействия носят прежний полицейско-бюрократический характер… (…) Каким недомыслием, какою наивностью надо обладать, чтобы считать такое полицейско-благополучное житие возможным в настоящее время!»[84].
(Знали бы авторы, какое «житие» ждет их во время самое ближайшее…).
Сулькевич мог бы опираться на крымскотатарские структуры, что он отчасти и делал, но последние сами переживали не лучшие времена. Внутри их все более высвечивались различные социальные устремления, а программные обещания, прежде всего в аграрной сфере, оставались невыполненными. Это усиливало протест беднейшей части татарского крестьянства, несмотря на всю его забитость; подрывало изначально заданную «бесклассовость» движения. Напрасно взывала передовица газеты «Крым»: «…Мы находим, что будущая Крымская республика должна выражать волю и интересы большинства населения. Уроки пережитого большевизма должны нас научить, что нельзя строить государство на диктатуре одной какой-либо группы населения. Государство должно защищать интересы всех классов, всех народов, населяющих Крым. Будущая наша Республика должна повести наш край к прогрессу как в культурном, так и в политическом и в социальном отношении, представлять из себя красивый оазис»[85].
Классовые конфликты разрывали народ на враждующие группы. Газета «Миллет» сетовала: «Со дня прибытия германцев в Крым наши богачи, большей частью Феодосийского уезда, расхрабрившись, увеличили свое влияние… они, как и прежде, в течение многих лет, хотят заставить бедняков и безземельных крестьян, работающих на их землях, по-прежнему работать на них. Из-за личных счетов арестовывают людей, из-за неоплаченного долга говорят: «он, мол, большевик», отдают своих должников германцам для избиения шомполами… Газета «Миллет» в последний раз по-хорошему призывает богачей к хорошему»[86].
Возобновивший после летнего перерыва заседания Курултай (1 сентября) погрузился в «вермишель» далеко не первостепенных вопросов: финансы, вакуфы и пр. Возмущенные левые — А.А. и У.А. Боданинские, С.М. Меметов, И.С. Идрисов и другие, — огласив красноречивую декларацию, выходят из Курултая. Осенью они вступили в РКП(б), образовав мусульманскую секцию и встав на путь подпольной борьбы против белых и интервентов (исключая комиссара Бахчисарайского ханского дворца художника У. Боданинского).
13 сентября, во время первого кризиса в Краевом правительстве, Курултай счел нужным себя распустить «по случаю праздника курбан-байрам». Еще один удар нанесла капитуляция Германии и Турции, на которых возлагались столь большие надежды. Так крымскотатарское движение, пережив свою золотую пору в 1917 году, сходит с авансцены.
Тем временем возобновилась таможенная война с Украиной [87]. «Раньше разрешали провоз хотя для собственного употребления, а теперь отбирают все. (…) Особенно страдают от закрытия украинской границы некоторые наши кооперативы, котор. закупили на крупные суммы массу фуража и др. продуктов и теперь лишены возможности доставить их». И опять крайним оказывается правительство Сулькевича, которое не сумело воспользоваться передышкой во время переговоров и не сделало запасов. «В результате Крыму грозит голод»[88].
17 октября в Ялте на квартире Н.Н. Богданова кадетское руководство, предварительно заручившись согласием начальника штаба германских войск фон Энгелина, окончательно определяет судьбу правительства Сулькевича. Оппозиция приступает к действиям [89].
18 октября трехдневный съезд губернских гласных и городских голов, представителей земских управ принял развернутую резолюцию, основными моментами которой были: 1) «воссоздание единой России» и созыв Учредительного собрания; 2) восстановление гражданских свобод, распущенных городских и земских самоуправлений, всемерная демократизация; 3) созыв Краевого сейма на основании всеобщего прямого, равного и тайного избирательного права (до создания в Крыму народного представительства Временное правительство «обладает всей полнотой законодательной и исполнительной власти»); 4) ежемесячные отчеты правительства перед земско-городскими собраниями, но без политической ответственности перед последними; 5) выбор главы правительства по соглашению со всеми политическими партиями, представленными на съезде. «В председатели совета министров избирается С. С. Крым, которому поручается составление кабинета». Наконец, съезд потребовал «немедленного отказа от власти» Сулькевича [90].
Генерал еще пытается удержаться у власти, шарахаясь от кнута к прянику. Он телеграфирует командующему Добровольческой армией Деникину, безуспешно пытаясь оформить подобие какого-то союза. Он вынашивает планы разгона земского съезда — но сил нет. Он опечатывает 19 октября типографии оппозиционных «Прибоя» и «Крымского Вестника», но германские власти, отвернувшиеся от своего былого протеже и уже сами сидящие на чемоданах, распоряжаются о снятии печатей и выпуске газет.
В тот же день правительство Сулькевича объявляет о созыве Краевого парламента на 7-10 декабря, создает комиссию во главе с М.М. Кипчакским по организации выборов; 22 октября — заявляет о воссоздании волостных земств; 24-го — о восстановлении полномочий городских дум и земских собраний. Сулькевич согласился на «образование нового кабинета, опирающегося на все элементы населения», с обязательным представительством от национальных групп.[91] Провозглашается «полная свобода печати». Эсеровская организация заявляет, что если к 29 октября не будет сформирован кабинет во главе с С.С. Крымом, она оставляет за собой полную свободу действий. За скорейшее вступление правительства С.C. Крыма в свои обязанности высказывается 26-го Симферопольская городская дума.
После июля 1918 года собрались только две куриальные думы, созданные на основании закона Краевого правительства от 15 июля (вводившего курии и цензы) — севастопольская и карасубазарская. Антидемократический закон не сработал.
31 октября комиссия начала работу, решив созвать Сейм не позднее 1 января 1919 года. Но кабинет Сулькевича был обречен. 3 ноября генерал Кош заявил об отказе от его поддержки.
7-10 ноября новый съезд земцев потребовал создания демократического правительства, которое немедленно предприняло бы шаги к «установлению связи и соглашению с образовавшимся в Уфе правительством [92] в целях ускорения дела объединения всех возникших новых государственных образований и возрождения единой России на демократических началах». Съезд обвинил Сулькевича во всевозможных грехах: «полной несостоятельности во всех областях управления», «полном отрицании общественных интересов и демократических начал», неумении навести порядок и т. д. и т. п.[93]
Единственным политическим образованием, пытавшимся не допустить смещения Сулькевича, была крымскотатарская Директория. Но ее возможности теперь были мизерны. 14 ноября германское командование официально уведомило губернскую земскую управу об устранении правительства генерала. И 14-15 ноября Сулькевич сдал управление полуостровом новому Краевому правительству во главе с С.С. Крымом.
Так безрезультатно закончилась первая и фактически единственная в ХХ столетии попытка создания в Крыму самостоятельного государства. Итог был предрешен — слишком мощные силы втягивали регион в поле своего воздействия, слишком шаткой была социальная и политическая база первого Краевого правительства. Однако настойчивые потуги его лидера со столь трагической судьбой в огне гражданской войны, в хитросплетении интересов и интриг добиться своих целей, создать маленький оазис стабильности и порядка, соединить национальные общности Крыма в совместной работе — не могут не вызвать уважения и заслуживают того, чтобы остаться в истории Крыма одной из самых примечательных страниц.

ДАЛЬШЕ