КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава III. Год 1919

Правительство Самуила Крыма на штыках Антанты и Добрармии
    Мировая война, унесшая миллионы жизней во имя имперских, геополитических, экономических и иных амбиций власть и силу имущих, стремительно близилась к завершению. 29 сентября 1918 года Болгария, положив начало развалу Четверного союза, заключает в Салониках перемирие с Антантой. В октябре появляются первые симптомы крушения Австро-венгерской империи, 11 ноября император Карл отрекается от престола. 30 октября Турция подписывает перемирие в Мудросе (остров Лемнос) и разрывает отношения с Германией. Страны Согласия получают право на оккупацию турецкого государства, берут под свой контроль Босфор и Дарданеллы, а следовательно, и Черное море. Тем временем на востоке страны набирает мощь национальное движение, заигрывающее с московскими большевиками, что не мешает ему претендовать на закавказские территории.
    3-9 ноября разразилась революция в обессиленной войной и растерявшей былое законопослушание Германии. Император Вильгельм II, тот самый «великий гений германского народа» и пр., как величал его Дж. Сейдамет, отрекся от престола и 10 ноября бежал в Голландию. 11 ноября было подписано Компьенское перемирие между Антантой и Германией. Грядет Версальский мир, столь унизивший немцев и ставший одной из ступенек, приведшей к власти Гитлера.
    В который раз «меняется таинственная карта» Европы (О. Мандельштам)…
    Наконец, 13 ноября правительство РСФСР аннулирует Брестский договор.
Все эти события исторической значимости не замедлили отозваться в Крыму. Германские войска, основательно разграбив полуостров [1], постепенно (быстрого их исчезновения с оставлением после себя вакуума не хотел никто, кроме большевиков) выводятся из Крыма, уступая место победителям — странам Антанты.
    15 ноября состоялась так называемая Ясская конференция, на которой присутствовали антантовские дипломаты, аккредитованные в Румынии, французский консул в Киеве (фактически — на всем Юге России) Энно, представители российских монархистов, кадетов, эсеров. Преобладали правые, но, как говорил на декабрьском Земско-городском съезде, о котором речь впереди, делегат конференции, бывший комиссар Черноморского флота И.И. Бунаков (Фондаминский), союзники считались с левым меньшинством и подчеркивали свое предпочтение демократических форм правления на территории России [2].
    Тот же Бунаков называл Ясское совещание «случайным», подчеркивал не директивный, а скорее, информационный характер его решений [3].
Газеты писали: «Ясское совещание, созванное на «персональном» принципе, в сущности говоря, не имело и не могло иметь иного веса, кроме того же «персонального». Кого представляло оно? Какие доказательства могло оно привести союзникам того, что оно отражает взгляды широких слоев населения или хотя бы значительной части русского общества?»[4].
    Пусть так. Но конференция в Яссах, тем не менее, была производной реальных, земских интересов обеих сторон. Российская сторона отражала чаяния той части населения, которая видела в помощи Антанты панацею от большевизма.Генерал Деникин
Союзническая, как ясно определял А.И. Деникин, отталкивалась от трех обстоятельств: 1) угроза большевизма для собственных государств; 2) опасность возможного русско-немецкого сближения; 3) заинтересованность в уплате российского государственного долга [5] (свыше 10 миллиардов золотых рублей). И Антанта получила в Яссах «добро» от антибольшевистских кругов на интервенцию.
    Главнокомандующий союзными войсками на Юге России генерал Бертело обратился по этому поводу со следующим воззванием:
    «…Жители южной России! вот уже почти два года, как ваша богатая страна раздирается нескончаемыми гражданскими войнами. (…) Мы, ваши союзники, никогда не забывавшие усилий, которые вы приложили во имя общего дела, и желающие вновь увидеть вашу страну умиротворенной, процветающей и великой, решили, что наши войска высадятся на южной России, чтобы дать возможность благонамеренным жителям восстановить порядок, окажите добрый прием войскам союзников, они приходят к вам, как друзья. Все державы Согласия идут вам навстречу, чтобы снабдить вас всем, в чем вы нуждаетесь, и чтобы дать вам, наконец, возможность свободно, а не под угрозами злоумышленников решить, какую форму правления вы желаете иметь. Итак, войска союзников направляются к вам только для того, чтобы дать вам порядок, свободу и безопасность. Они покинут Россию после того, как спокойствие будет восстановлено, дайте решительный отпор дурным советчикам, имеющим интерес вызвать смуту в стране и встречайте державы Согласия с доверием»[6].
    Обычная в дипломатии практика: подлинные намерения закамуфлированы пышной риторикой.
    23 декабря 1917 года Англия и Франция разделили между собой Юг России на зоны влияния. Сфера французских интересов включала Украину, Бесарабию и Крым, английских — Дон, Кубань, Кавказ. Одной из целей конвенции были гарантии вложенных в эти регионы капиталов. Францию привлекали украинские уголь и железная руда, Англию — кавказская нефть. Предусматривалось оказание помощи Добровольческой армии. Крым рассматривался как удобный военный плацдарм. Тактика союзников беспрерывно корректировалась в зависимости от непредсказуемых изменений ситуации в России, на Украине и пр., и в самих странах Антанты.
    Исключительная роль в реализации этих замыслов отводилась флоту, конкретно — Средиземноморской эскадре, которой осенью 1918 года командовал английский адмирал Колторп. Британский официоз «Таймс» откровенничал в номере от 1 ноября: «Пока Черное и Балтийское моря закрыты для нашего флота — наша морская мощь не может оказывать влияние на будущее России. Сибирь и Мурманский полуостров в лучшем случае неудобный черный ход, но когда британский флот находится в Черном море — открыта парадная дверь»[7]. Капитуляция Турции решила черноморскую проблему для стран Согласия.
    В начале 20-х чисел ноября эскадра союзников подходит к Севастополю. На борту кораблей располагались английская морская пехота, 75-й французский и сенегальский полки, греческий полк.
    26 ноября вся эскадра — 22 судна, английских, французских, греческих и итальянских — красовалась на рейде Севастополя. Сюда прибыло Крымское краевое правительство в полном составе, военная, городская, земская, крымскотатарская, немецкая (колонисты) делегации. Правительство было принято на флагмане, английском дредноуте «Сьюперб», адмиралом Колторпом в своей каюте.
    С кратким спичем выступил С.С. Крым и c большой, цветистой приветственной речью — министр внешних сношений М.М. Винавер. С.C. Крым сказал: «Адмирал! Как глава крымского правительства я вас приветствую в нашей стране. Демократическое правительство, представителем которого я имею честь быть, недавно сформировалось без всякого стороннего влияния. Оно возникло из краевого земства. Его программа ставит первой задачей борьбу с анархическими и большевистскими элементами, воссоздание России единой и неделимой, национальное возрождение. В достижении этой цели мы рассчитываем на вашу поддержку. Добро пожаловать, как наши друзья и давнишние союзники и как воплощенные представители наших надежд и наших патриотических желаний»[8].
    Главной базой интервентов стал Севастополь. Здесь расположились морское и сухопутное командование войсками союзников. На берег первоначально высадился английский десант в 500-600 человек, затем — французский — в 1600. Всего к началу 1919 года в Севастополе сосредоточилось, по всей видимости, до 5,5 тысяч десантников, включая до 3 тысяч французов и 2 тысяч греков [9]. К концу марта эта цифра выросла до 22 тысяч [10].
    Отдельные суда и небольшие отряды расположились также в Евпатории, Ялте, Феодосии и Керчи.
    Как были встречены в Крыму новые лица? Обратимся к свидетельству рядового участника трагикомедии под названием «гражданская война»: «Наконец-то прибыли в Ялту сегодня первые представители союзников, английский миноносец «Senator» и французский «Dehorter». Как только сменился с поста, сейчас же побежал на мол. Тут… целое море голов. Оба судна обсыпаны публикой, с интересом рассматривающей долгожданных союзников. Сами союзники, английские и французские моряки, тоже в свою очередь облепили перила и с любопытством изучали нас русских». (…) Вечером «весь город, верней, все главные кафе забиты ялтинской публикой и иностранными матросами и офицерами. Их угощают, как друзей и освободителей, так как уверены теперь, что скоро будет finish большевикам. Повсюду радость и веселье. Радость необыкновенная. (…) Но настроение такое только у так называемой буржуазии и интеллигенции, у рабочих же совсем не то, и идя вечером домой, мне пришлось слышать ропот негодования против притянутых «иностранных наемников»
(выделено нами. — Авт.)[11].
    Протест рабочих против явления Крыму «гостей» не ограничился ворчанием. 15 декабря в Севастополе прошла двухдневная забастовка грузчиков, не желавших работать на интервентов. 17 декабря была открыта стрельба по зданию штаба флота (обстрелы антантовских патрулей стали нередким явлением). 19 декабря — совершено нападение на тюрьму, где стояла иностранная охрана. 23 декабря обстрелу подверглись уже сами корабли [12]. И так далее.
    6 декабря делегация союзников выехала в Симферополь. Как сообщали газеты, «дамы кидали цветы, и народ спешил выражать, как мог, свою радость и свою симпатию. День этот поистине был для Симферополя днем праздника, который никогда не забудется.
    И правительство, и левое по своему составу городское самоуправление, и Добров. Армия, и торгово-промышленный класс встречали делегацию и чествовали ее завтраком, обедом и чаепитиями, во время которых произносились речи, подчеркивающие политический смысл демонстрации»[13].
Итак, из-за торжественных приемов и роскошных банкетов выглядывал «политический смысл». В чем же он заключался?
    Об экстраординарности для Краевого правительства контактов с англо-французами [14] свидетельствует факт отъезда министерства внешних сношений в Севастополь. М.М. Винаверу теперь приходилось дважды в неделю наведываться в Симферополь для участия в заседаниях правительства.
    Крымский кабинет хотел от союзников поддержки Добровольческой армии, постоянного пребывания судов и десантов в портах полуострова и — теперь — немедленного удаления остатков немецких войск из Крыма и прекращения вывоза ими российского имущества.
    Союзники были осторожны — присматривались. На первых порах они ограничились полной ликвидацией немецкого оккупационного режима и уводом русских кораблей из Севастополя. 5 декабря эскадренные миноносцы «Дерзкий», «Счастливый», «Беспокойный», «Капитан Сакен», линкор «Воля», прочие суда были угнаны в Мраморное море. Военное имущество, оставшееся в Севастополе после ухода немцев, на сумму свыше 5 миллиардов рублей, было также вывезено [15]. Командование эскадрой, после ряда смен, перешло к адмиралу Амету, сухопутными войсками руководили полковники Рюйе, затем — Труссон).
    В дальнейшем союзные войска занимались главным образом поддержанием порядка (содействие в уголовном розыске, поимка большевиков, охрана тюрем, патрулирование, прежде всего «неблагополучных» городских районов) и поставками оружия и обмундирования. Краевое правительство бомбардировало морское и сухопутное командование интервентов, русского посла во Франции (кадета В.А. Маклакова, с его обширными связями) — записками и телеграммами, через которые красной нитью проходила просьба: союзники, окажите непосредственную военную поддержку, защитите Перекоп, защитите Крым. Правительство предлагало переместить союзнические гарнизоны в глубь полуострова — тысячу человек расположить в Симферополе, по 500 — в Евпатории и Феодосии, по 300 — в Карасубазаре и Джанкое, по 100 — в Перекопе и Таганаше [16]. Но антантовское руководство, сберегая силы и чувствуя за своей спиной растущее недовольство интервенционистской акцией, воздерживалось от участия в боевых действиях. Только в марте 3 тысячи греков были направлены на Перекопский перешеек, но, меланхолически констатирует М.М. Винавер, «было уже поздно…» [17].
    Еще одним шагом крымского кабинета, направленным на завоевание симпатий союзников и их «информационное обеспечение» (военные не слишком адекватно воспринимали все перипетии происходившего на полуострове, как и сам русский (крымский в целом) менталитет), было издание печатных органов на французском и английском языках: «Бюллетень» и «Последние Новости».
    Равнодействующая трех политических центров в Крыму — двух сильных: Добровольческая армия и союзники — и одного слабого: Крымское краевое правительство — никак не желала прочерчиваться. Это лишний раз подтверждало доминирование в годы гражданской войны милитарных структур над гражданскими и расхождение их интересов.
    «Взаимоотношения двух действовавших на нашей территории воинских сил, — пишет М.М. Винавер, — Добровольческой и союзнической — складывались довольно своеобразно. В Симферополе сидел главноначальствующий русской армии, а в Севастополе — главноначальствующий союзнической армии и главноначальствующий союзного флота. От Симферополя до Севастополя два часа езды. И за четыре месяца, до половины марта 1919 года, ни главноначальствующий русской армии, ни его начальник Штаба н и р а з у не вели деловой беседы с начальниками союзнических сил. (…) Для связи с союзниками командование ДА (Добровольческой армии. — Авт.) ограничилось назначением в Севастополь, приблизительно в январе, полковника барона Нолькена, сравнительно молодого, весьма благовоспитанного человека, в задачи которого могло входить в лучшем случае информирование ДА о том, что происходит в Севастополе, а отнюдь не самостоятельное, от имени ДА, согласование военных планов с союзниками»[18].
    В то же время Главнокомандующий А.И. Деникин и его помощник А.С. Лукомский, через голову Краевого правительства, вели прямую переписку со штаб-квартирами союзников в Бухаресте и Одессе. В одном послании последним было предложено содействие — «правильно ориентироваться в современном политическом положении Крыма», в другом — «Главнокомандующий признал желательным ввести в Крыму военное положение…»[19]. Союзники, однако, ответили отказом. Командующий Крымско-Азовской армией (корпусом) генерал-майор А.А. Боровский довел до сведения Деникина, что «Французское Командование считается-де главным образом с местным правительством и указывает, что ДА находится в Крыму исключительно для поддержания порядка и спокойствия; и что оно… против введения военного положения, считая однако вполне возможным, чтобы Министерству Внутренних Дел были предоставлены чрезвычайные полномочия по принятию различных мер, равносильных введению военного положения»[20] (на что Главнокомандование пойти не пожелало. — Авт.).
    Первый непосредственный контакт крымских (в данном случае) кадетов и добровольцев произошел еще в конце октября в Екатеринодаре, где располагалось командование армией и 28-го числа открывался кадетский съезд. Съезд был задуман как областной, но стал фактически всероссийским, и даже не совсем кадетским, ибо на нем присутствовали и деятели правого толка, и военная элита.
    Белое (добровольческое) движение прошло к этому времени уже долгий путь, оставив позади героико-романтический период. Свою трагическую историю оно начинает на Дону в конце ноября 1917 года, когда по инициативе генерала от инфантерии М.В. Алексеева, ранее — начштаба Верховного Главнокомандующего (1915-1917) и Главнокомандующего Русской армией (март-май 1917 года), генерала от инфантерии Л.Г. Корнилова создаются первые, еще крайне немногочисленные, офицерские отряды. После гибели Корнилова 31 марта 1918 года Командующим Добровольческой армией становится генерал-лейтенант А.И. Деникин. Алексеев (умер 25 сентября того же года) не занимал официальных военных постов, довольствуясь неопределенным титулом «Верховного руководителя», ведал финансами и сношениями с различными общественно-политическими группами. После кончины Алексеева Деникин — Главнокомандующий Добровольческой армией.
    Летом 1918 года известный политик В.В. Шульгин выдвигает идею, а затем реализует ее, — создания в армии гражданского управления. 18 августа Алексеев утвердил составленное Шульгиным «Положение об особом совещании при верховном руководителе (позднее — Главнокомандующем. — Авт.) добровольческой армии» (ОСО). Задачи Совещания формулировались следующим образом: а) разработка вопросов, связанных с управлением территориями, занятыми Добрармией; б) обсуждение и подготовка временных законопроектов «как местного значения, по управлению областями, вошедшими в сферу влияния Добровольческой армии, так и в широком государственном масштабе по воссозданию Великодержавной России в прежних ее пределах»; в) контакты с другими областями бывшей империи; г) а также со странами Согласия; д) (:) е) установление связи с государственными и общественными деятелями и привлечение их к совместной работе [21]. Таким образом, ОСО, как следует и из самого названия, по сути было не правительством (его порой называли так), а совещательным органом при Главнокомандовании.
    Состав ОСО не отличался однородностью [22]. В него входили деятели Государственного объединения России (правые) и Национального центра (кадеты). Стоявший левее Союз возрождения России (народные социалисты и «Единство») «не имел там своего голоса, хотя косвенно принимал известное участие в обсуждении дел путем редких, правда, собеседований со мной, — пишет А.И. Деникин, — и личных отношений с руководителями Национального центра»[23]. Членов Союза возрождения смущало отсутствие в добровольческих декларациях лозунга Учредительного собрания. Только в сентябре 1919 года Союз признал необходимым переход из оппозиции к участию во власти. Большинство офицеров Добровольческой армии политически было совершенно девственно и ни в каких программах не разбиралось. Значительная их часть привычно склонялась к монархизму, однако было и немало симпатизирующих эсэрам. В этом сказывалось сословное и социальное происхождение.
    Сходились «особисты» на императиве свержения большевистской власти, но не в представлениях о будущем России. Впрочем, все свои внутрипартийные дела кадеты оставили за дверями Совещания. Деникин, считая себя «либералом» (? — Авт.), с военной прямотой подводил итоги в эмиграции: названные группировки, «тая в идеологии и практике своей ряд непримиримых антагонизмов… захватывали лишь тонкий слой русской интеллигенции, не проникая корнями в толщу народную. (…) …Поэтому эти организации могли дать и давали только с о в е т, а н е о п о р у. Найти о п о р у ни я, ни они не сумели»[24].
    26 декабря, после соглашения с атаманами Донского и Кубанского войск, А.И. Деникин становится Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России (далее — ВСЮР). 2 февраля 1919 года им была утверждена новая, развернутая и уточненная, редакция положения об ОСО. При Совещании, согласно февральскому Положению, состояли Отдел Законов, Отдел Пропаганды и Канцелярия, а также «ведомства: 1) Военное Управление; 2) Морское Управление; 3) Управление Внутренних Дел; 4) Управление Земледелия; 5) Управление Иностранных Дел; 6) Управление Исповеданий; 7) Управление Народного Просвещения; 8) Управление Почт и Телеграфов; 9) Управление Продовольствия; 10) Управление Путей Сообщения; 11) Управление Торговли и Промышленности; 12) Управление Финансов; 13) Управление Юстиции; 14) Управление Государственного Контроля». Собственно ОСО включало начальников управлений, управляющих отделами законов и пропаганды, а также тех, кого назначал, по своему усмотрению, Главнокомандующий. Параграф 12 гласил: «Постановления Особого Совещания, утвержденные Главнокомандующим, немедленно приемлют силу», а 13 — неутвержденные остаются без последствий или возвращаются для переработки [25].
    Положение от 2 февраля действовало до декабря 1919 года.
    Программа самого Главнокомандующего была предельно проста: «борьба с большевизмом до победного конца»; «великая и неделимая» Россия; «автономия и самоуправление»; «политические свободы»[26]. Наиболее полным разъяснением его платформ явился Наказ Особому Совещанию от 14 декабря 1919 года, проливающий свет на смысл всего предшествовавшего поведения добровольцев. Вот главные тезисы Наказа:
    «1) Единая, Великая, Неделимая Россия. Защита веры. Установление порядка. Восстановление производительных сил страны и народного хозяйства. (…)
    2) Борьба с большевизмом до конца.
    3) Военная диктатура. Всякое давление политических партий отметать. Всякое противодействие власти — справа и слева — карать.
    Вопрос о форме правления — дело будущего. Русский народ создаст верховную власть без давления и без навязывания. (…)
    4) Внешняя политика — только национальная, русская.
    Не взирая на возникающие иногда колебания в русском вопросе у союзников, — идти с ними. Ибо другая комбинация морально недопустима (наверное, имеется в виду Германия. — Авт.) и реально неосуществима.
    Славянское единение.
За помощь — ни пяди русской земли (выделено нами. — Авт.).
    5) Все силы, средства — для армии, борьбы и победы. (…)»[27].
Аграрный вопрос (Декларация от 23 марта 1919 года) должен был решаться в духе незыблемого права собственности и отчуждения в пользу малоземельных доли частновладельческих имений за выкуп; рабочий — по принципу восстановления законных прав владельцев и защиты интересов профсоюзов. На практике же зачастую реанимировалось в полном объеме помещичье землевладение [28], а профсоюзы подвергались всевозможным утеснениям и репрессиям. Национальный вопрос, помимо великорусского, для Деникина не существовал. Все это, вместе взятое, на наш взгляд, предрешало поражение Добровольческой армии.
    В начале октября 1919 года Главнокомандующий посетил Крым. На банкете в честь приезда он выступил с показательной речью:
    «Через всю русскую историю красной нитью проходит стремление к объединению и собиранию земли русской. Повинуясь этой идее, русский народ штыками и плугом прошел от Москвы до южных морей Великого Океана. Только 2 безумных периода, изменивших этой идее, знает Россия: период удельно-вечевой и наш кошмарный период, когда, как наросты на больном теле, как мыльные пузыри возникают самостийные государства, которые лопнут, как мыльные пузыри. Этой участи не избег и Крым, который за последний год надевал разные маски. Но маскарад окончен, маски сняты, и, одевшись в русский 3-хцветный флаг, Крым его больше не снимет. Я поднимаю бокал за процветание Крыма и всех тех его деятелей, которые честно служат русской идее»[29].
    Между тем, продвигавшееся к декабрю (не без труда, особенно с Кубанской Радой, где зрело и временами остро прорывалось, как тогда говорили, «самостийничество», закончившееся, в конце концов, разгромом и «умиротворением» Рады добровольцами) соглашение Деникина и казачества подвинуло общественное мнение к идее единого южнорусского управления, которое объединило бы крымское, донское, кубанское, украинское и грузинское (тогда у власти в Тифлисе стояли национал-меньшевики) правительства и имело своим местопребыванием Севастополь [30]. Интересно, что сначала эта мысль была «подброшена» в Крым сверху, из Екатеринодара. Председатель ОСО генерал от кавалерии А.М. Драгомиров телеграфировал в начале декабря Краевому правительству «о получении им от украинского министерства иностранных дел (Г. Афанасьева; гетманский режим в предчувствии надвигающегося краха мечется в поисках союзников. — Авт.) приглашения в Киев на совещание по вопросам, связанным с восстановлением единства России». Драгомиров, от командования армией и ОСО, ответил согласием при условиях: «1) в виду событий последнего времени, Киев, как место съезда нежелателен, предпочтительнее Екатеринослав или Симферополь; 2) Обсуждение отношений к различным державам для добровольческой армии является излишним. (…) 3) Участие в конференции Грузии… которая стоит на определенной самостийнической позиции и ведет политику крайне враждебную единой России и унижающую достоинство русского имени, добровольческая армия считает совершенно недопустимым, пока Грузия не изменит своего отношения к вопросу».
    Крым откликнулся телеграммой за подписями С.С. Крыма и М.М. Винавера: «Краевое правительство находит, что Симферополь, по своему местоположению является наиболее подходящим местом, и в случае, если решено будет устроить совещание в Симферополе, примет все меры к тому, чтобы совещание было надлежаще обставлено. Краевое правительство будет счастливо, если Крыму дано будет стать тем местом, в котором будет заложено начало восстановлению единой России». При этом выражалась полная солидарность с позицией Добрармии [31].
    Радужные мечты остались мечтами. 11 декабря в Киев вступили войска Директории. 14 декабря гетман П.П. Скоропадский был объявлен вне закона. Украина отпала.
    Однако объединительная тенденция пробивала себе дорогу. 30 декабря 1918 года Добровольческая, Донская, Южная, Кубанская и Астраханская армии объединились под главнокомандованием А.И. Деникина в «морские и сухопутные силы юга России»[32]. Весной было оформлено единое управление железными дорогами Крыма, Дона и Кубани, что имело не только экономическое, но и, прежде всего, военно-политическое значение [33].
    Зашевелилась и общественность. 22 августа 1918 года в Симферополе создается отдел Союза возрождения России, вступивший в переговоры с кадетами (Национальный центр). А с 30 ноября (3 декабря) здесь же проходил съезд представителей земств и городов Юга России [34].
    Съезд приветствовали:
от Краевого правительства — П.С. Бобровский: «…Посколько съезд ставит задачей создание демократической власти для юга, востока и запада России, отрицающей военную диктатуру, постолько задачи съезда совпадают с целями крымского краевого правительства»;
от таврического губернского земства — В.А. Оболенский: «Демократические городские и земские самоуправления мыслят и иначе не могут мыслить Россию как единой, свободной и демократической. Эта триединая формула является идеалом»;
от симферопольского городского самоуправления — городской голова, эсер А.В. Фосс: диктатура неприемлема [35].
    В своем вступительном слове избранный председателем съезда бывший московский городской голова В.В. Руднев говорил, что «объединяющей идеей съезда является девиз: «не только все для народа, но и все через народ», ратуя за выборность и коллегиальность властей. «Таким образом, — комментировал наблюдатель, — заранее и совершенно определенно можно сказать, что вопрос о единоличной диктатуре предрешен в отрицательном смысле. (…) Положение не представляется нам безвыходным, хотя нам известно, что в атмосфере государственного распада и гражданской войны люди легко теряют голову и начинают проявлять подлинные симптомы коллективного безумия. Во многих отношениях мы уже являем теперь зрелище колоссальных размеров Бедлама». Выход — в примирении и присутствии людей со стороны, то есть союзников [36].
    Первые заседания съезда, правда, шли еще вкривь и вкось. По привычке сводились партийные счеты. Однако, отчитывался участник съезда, гласный Ялтинской думы, народный социалист В.С. Елпатьевский, приехавшие делегаты из Киева и Одессы, в особенности эсер И.И. Бунаков и кадет Брайкевич, председатель Союза возрождения социал-демократ Я.Л. Рубинштейн, умело искали точки соприкосновения. Вопросы, выносимые на заседания, стали предварительно согласовываться на закрытом межфракционном совещании — сеньорен-конвенте [37].
    Атмосфера сгладилась, но противоречия не исчезли совершенно. Это отразилось и в съездовских дебатах, и в принятых резолюциях. Так, крымские социал-демократы весьма отрицательно оценивали прибытие союзников. Особенно непримирим был А.Г. Галлоп, который при голосовании остался одиноким в своей фракции.
    Среди резолюций съезда выделим «О добровольческой армии и особом совещании при ней», «Об отношении к Уфимской директории», «Об организации Южно-Русского правительства и военной диктатуре». Были признаны заслуги Добрармии в борьбе с большевизмом, дана высокая оценка негативного ее отношения к германским войскам на территории России. Но съезд высказал настороженное отношение к ОСО, созданному недемократическим путем и пока не завоевавшему доверия. Что касается Добрармии, то она, решил съезд, должна стать общероссийской (с ядром в виде собственно бывших добровольцев) — стоящей вне политики и неприемлющей диктатуру. Намечалась перспектива соглашения с Уфимской директорией. Южно-Русское правительство должно было объединить Украину, Крым, Дон, Кубань, Кавказ и положить конец «существованию отдельных государственных образований, заложенных немцами и способствующих «самостийным» течениям и национальной розни»[38]. Слияние восточной и южной армий обусловливало и слияние двух правительств во «всероссийское временное правительство» с Главнокомандующим Добрармией в качестве директора, а затем — созыв Учредительного собрания на демократической основе. В последнем мнения эсеров и кадетов разошлись: первые мыслили созвать разогнанное в январе Собрание, хотя бы для частных целей; вторые возражали — нельзя, поскольку в его составе были большевики и левые эсеры, сами же его и разогнавшие, нужно новое Учредительное собрание. В конце концов, специальная резолюция о Собрании была снята с обсуждения съезда.
    В вопросе о союзниках большинство сошлось на том, что воспользоваться помощью следует, но при этом не допустить вмешательства во внутрироссийские дела. Была вынесена резолюция, осуждающая петлюровское движение на Украине.
    Итоговый документ съезда получился чрезвычайно объемным, с анализом ситуации с февраля 1917 года до конца 1918-го, но ценным исторически, с точки зрения уяснения позиции и действий тех кругов, которые хотели свернуть гражданскую войну. Остановимся на нем подробнее.
    Резолюция осудила большевизм слева и «справа» (монархически-реставрационный) как питающий братоубийственную войну, и во главу угла поставила демократические перспективы. «Съезд представителей земств и городских дум, стоя на платформе борьбы за воссоздание единой, независимой и демократической России, вкладывает в эту формулу содержание, свойственное не одной какой-либо партии, а объединяющее политические устремления широких кругов демократии».
    Конкретно:
1. Съезд отвергает великодержавно-бюрократическое понимание единства России. «С другой стороны, Съезд высказывается против безусловного и бесповоротного признания за каждой национальностью права на полное отделение от России, не считающееся с жизненными интересами всей совокупности народов России» (отчетливая корректировка прежних взглядов социалистов-революционеров и социал-демократов, обусловленная горьким опытом всеобщего развала и кровопролития 1917-1918 годов, а также аргументами кадетов; выделено нами. — Авт.). Следует сочетать равные права каждой нации на автономию с экономическими и культурными интересами совокупности народов России.
2. Мирное сотрудничество с другими странами. «Съезд приветствует идею создания союза свободных и равноправных народов, имеющего целью предотвращение войн и укрепление солидарности международной демократии» (прообраз Организации Объединенных Наций. — Авт.).
3. Демократизм. «Немыслимо объединение народов под кровом несвободной России, бесцельна и бессмысленна вооруженная борьба с советской властью (которая, в принципе, не отвергается) без скорейшего устранения тех основных причин, которые делают для масс заманчивыми демагогические лозунги большевизма». Установление политических свобод, «разрешение зем. вопроса в интересах трудящихся», «обеспечение рабочим нормальных условий труда».
Венец — созыв Второго Всероссийского Учредительного Собрания [39].
    Съезд избрал орган, долженствующий реализовать его решения, — Союз земств и городов Юга России (9 социал-демократов, 9 эсеров, 4 народных социалиста, 9 кадетов), выделивший Центральное бюро с местопребыванием в Одессе [40].
    Однако в Одессе царил политический хаос, а Союз и его бюро оказались изначально мертворожденными, именно благодаря той оторванности от «толщи народной», о которой метко говорил Деникин. Анонимный обозреватель «Крымского Вестника» язвительно вопрошал: в декабре в Симферополе созданы «южно-русская директория» (видимо, Союз) и комитет (видимо, Бюро), но «мы, живущие около Симферополя, не знаем, чем занята южно-русская директория и комитет (не знаем толком этого и мы. — Авт.), на какой собственно предмет они созданы и продолжают ли существовать»[41].
    И все-таки нам хотелось бы избежать подобной язвительности. Документы декабрьского съезда, сломавшие некоторые искусственные перегородки между социалистами и кадетами (хотя бы на Юге), твердо нацеленные на демократию [42] в противовес диктатуре и террору (несмотря на участие кадетов в Особом совещании и недвусмысленную позицию Главнокомандования Добрармии), — прекрасная характеристика «третьего пути» в гражданской войне. Другое дело, что остановить цунами насилия они были не в состоянии. И тот же народ, охваченный «коллективным безумием», — во всяком случае, значительная часть его — жаждал теперь мести и крови.
    Итак, одна сторона медали: к рубежу 1918-1919 годов гражданская война достигает акматической фазы. Она превосходит «во вражде и жестокости всякую войну международную»[43]. «…Обстановка гражданской войны глубоко извратила общечеловеческие понятия о добре и зле, а также понятие о праве и справедливости»[44]. Другая: в этот период прослеживаются настроения как-то смягчить нестерпимую для всех ситуацию, хотя бы ввести ее в более-менее «принятое» по тем временам (первая мировая война) обрамление, уйти от всеобщего кровавого хаоса. Но, как покажет ближайшее будущее, названный психологический крен оказался недолговечным.
    Попытки включить Крым в общероссийское или хотя бы «общеюжное» пространство результата не имели. Теперь его окружали: с севера — добровольцы, казаки — донские и кубанские, Украина с ее петлюровской неразберихой, «зелеными» атаманами (тогдашняя пресса насчитывала на украинской территории до 15 крупных атаманов со своими отрядами), Повстанческой армией Н.И. Махно, далее — красные войска; с юга — флот Антанты. Причем добровольцы (Главнокомандующий и его штаб, Особое совещание, военные управления) и интервенты подчинили крымскую территорию. Первоначально (после падения кабинета М.А. Сулькевича) она входила в зону Крымской дивизии (4-й Добровольческой армии) под командованием генерал-майора А.В. Корвин-Круковского, затем, с декабря — Крымско-Азовского корпуса генерал-майора А.А. Боровского. Так что Краевое правительство — вопрос о введении военной диктатуры в Крыму Деникин пока не ставил — вынуждено было балансировать между интервентами (французский консул с особыми полномочиями Энно) и Добрармией.
    Руководство последней официально заявило 22 ноября, что армия «не намерена вмешиваться в область деятельности Крымского правительства, но, если понадобится, во всякое время окажет ему помощь вооруженной силой»[45]. (Как показало дальнейшее, это обещание белые трактовали весьма своеобразно).
    Тем не менее, военные власти с самого начала своего водворения на полуострове стали нагнетать обстановку. Большевики, — докладывал Корвин-Круковский, — массами проникают в Крым. Они, как и немецкие колонисты, «прекрасно вооружены», поскольку германские части, уходя, снабдили оружием «весь подозрительный элемент края». Возможны «вооруженные выступления» и «террористические акты». «Такому крайнему настроению масс способствует не только анархия, возглавляемая Петлюрой (Петлюра, как известно, был государственником. — Авт.), охватившая всю Украину, и банды Махно, оперирующие в северной Таврии, прилегающей к полуострову, но в значительной мере этому способствует и само Краевое Правительство, хотя и одушевленное высоким стремлением спасти Россию, но фактически не имеющее волю решиться на нужные меры из-за необходимости прислушиваться к мнению даже самых крайних (вопрос. — Авт.) элементов края». И генерал просит у Главнокомандования разрешения объявить Крым на военном положении [46].
    Генерал Боровский как будто был иного мнения. Он учитывал реакцию союзников, безусловно стоящих за сохранение полномочий Краевого правительства, и неизбежное ослабление фронта в случае введения дополнительных контингентов в Крым. «В настоящий момент, — телеграфировал он Деникину, — по условиям местной обстановки введение военного положения в крае считаю невозможным ибо все мои силы выдвинуты к линии фронта, а без этого таковое принесет вред но не пользу ибо произойдет покушение с негодными средствами и рассорит нас с союзниками»[47].
    В нашем распоряжении нет информации о том, что ответил генералам Главнокомандующий. Но С.С. Крыму он сообщил следующее: серьезные силы отправить в Крым возможности нет, поэтому «я сделал распоряжение:
1) немедленно выслать небольшой отряд с орудием в Ялту.
2) другим отрядом занять Керчь (что и произошло 22 ноября. — Авт.).
3) в командование вооруженными силами вступить ген. майору Корвин-Круковскому, которому даны следующие инструкции:
Русская государственность. Русская армия. Всемерное содействие Крымскому Правительству в борьбе с большевиками. Полное невмешательство во внутренние дела Крыма и борьбу вокруг власти (выделено нами. — Авт.)». Далее шла речь о мобилизации офицеров и солдат в самом Крыму (поручено генералу де Боде). И концовка: «От души желаю Крыму мирной жизни, столь необходимой для творческой созидательной работы. Уважающий Вас А. Деникин» (20 ноября) [48].
    Итак, возникшее 15 ноября Крымское краевое правительство С.С. Крыма получило «благословение» Главнокомандующего Добровольческой армией.
    Теперь — о составе правительства (с характеристиками, порой излишне благостными, М.М. Винавера).
    Председатель Совета Министров, а также министр земледелия и краевых имуществ, С.С. Крым, кадет, «счастливо соединял в себе данные подвизавшегося уже на большой государственной арене политика с глубоким знанием местных крымских условий. (…) Человек зоркий, видящий гораздо глубже, чем это могло казаться по его неизменно обходительному обращению, — обладающий редким здравым смыслом и исключительным знанием людей, он умел, оставаясь сам собой, находить во всех трудных случаях примирительные формулы, проникнутые здоровым ощущением реальности…».
    А.П. Барт, министр финансов, бывший управляющий местной казенной палатой. «…Тип культурного местного бюрократа, бойкого, но строго соблюдающего все подобающее его положению достоинство в манерах, в речи и даже в почерке». Исполнял «роль техника, а не политика…».
    В.Д. Набоков, министр юстиции, кадет, член ЦК партии. «Всегда одинаково гладкий, благовоспитанный, он прекрасно приспособлялся к атмосфере, весьма близко напоминавшей атмосферу Временного Правительства…»
    Н.Н. Богданов, министр внутренних дел, кадет. «Огромная энергия и смелость совмещались в этом человеке с исключительной мягкостью и бесконечным добродушием. Старый земец и кадет, он был членом 2-ой Гос. Думы от Рязанской губернии и пользовался огромной популярностью среди местного населения. (…) Этот непрезентабельный грузный человек был, пожалуй, больше всех других любим в нашей среде». И когда правительство отбыло в эмиграцию, Богданов предпочел отправиться в действующую армию и пересек всю страну до Владивостока.
    С.А. Никонов, министр народного просвещения и исповедания, эсер. «Социалист-революционер по убеждениям, жестоко расправлявшийся на словах со всеми «негодяями», представителями старого режима, он на деле был мягчайший и снисходительнейший человек. (…) Прекрасный врач, прославленный на весь край хирург, влюбленный в свое дело, он, подчиняясь призыву товарищей, среди которых он пользовался огромным личным уважением, пошел в правительство, точно на Голгофу». С 24 ноября Никонов стал также председателем медицинского совета при МВД в ранге министра.
    П.С. Бобровский, министр труда, краевой секретарь и контролер, член «Единства». «Юрист по образованию, по профессии присяжный поверенный, человек толковый, не прямолинейный, с большой практической сноровкой в общественных делах, он пользовался большим авторитетом в местных левых кругах, хотя откровенно и с большим убеждением полемизировал не только с эсерами, но и с социал-демократами более ортодоксального направления. (…) …За полгода нашего управления краем ему удалось все вспыхнувшие между работодателями и трудящимися многочисленные конфликты улаживать мирным путем и обессиливать большевистскую пропаганду, несмотря на наличие горючего материала, особенно среди портовых рабочих».
    А. А. Стевен, министр продовольствия, торговли и промышленности, с 17 ноября — также исполняющий обязанности министра путей сообщения, почт, телеграфов и общественных работ. «Бритое, худощавое лицо, сдержанные манеры, деловитая, немногосложная речь, — вся повадка, наконец, отличали в нем, как и его фамилия, английское происхождение (вернее шведское. — Авт.). Однако семья Стевенов давно уже кровно срослась с Крымом. (…) Земец и землевладелец, он не знал других интересов, кроме крымских, и добросовестно, с энергией и деловым тактом исполнял свои общественные обязанности».
    Управляющим военным министерством первоначально был генерал-майор М.А. Мильковский, с 17 ноября функции военного и морского министра перешли к Богданову, с 21 декабря морским министром назначается адмирал В.А. Канин (военными делами стал ведать генерал М.М. Будчик, по Винаверу — «полная бездарность, фигура совершенно бесцветная, человек молчаливый, принявший должность ради хлеба насущного и не оставивший в памяти нашей никакого следа, ни хорошего, ни дурного») [49].
    В конце марта 1919 года министром путей сообщения был назначен инженер С.Н. Чаев. Управделами Совмина до 1 декабря формально был Н.А. Воейков, принявший должность в наследство от Сулькевича, затем его обязанности перешли к Бобровскому. Управляющим Краевой канцелярией стал Н.Н. Колышкевич (с 1 декабря).
    Стевен, Барт и Чаев не принадлежали к каким-либо партиям (партийная принадлежность прочих нам известна). Первые двое вернулись в Крым из эмиграции и были расстреляны большевиками.
    М.М. Винавер занимал пост министра внешних сношений.
    Симферополь в те месяцы был переполнен беженцами, поэтому члены правительства получили «государственные квартиры» в Губернаторском доме, ибо жили они в разных концах Крыма: С.C. Крым — в Феодосии, Набоков — в Ялте, Винавер — в Алуште, Богданов — в Симеизе, Никонов — в Севастополе. Заседал кабинет ежедневно или даже дважды в день. «Работали мы дружно. Никто из нас не был формально зависим от своей партийной организации…»[50].
    Декларация нового Крымского краевого правительства, помеченная 14 ноября, — документ краткий и довольно обтекаемый. Он декларировал единую и неделимую Россию как «свободное демократическое государство, в котором будут обеспечены права на самобытную культуру всех народностей, его населяющих», экономический подъем. Правительство понимало под «стремлением к возрождению единой России» «не старую бюрократическую, централизованную Россию, основанную на подавлении и угнетении отдельных народностей, а свободное демократическое государство, в котором будут обеспечены права на самобытную культуру всех национальностей, его населяющих». И далее: «Правительство почтет своим долгом обеспечить интересы всех национальностей Крыма, в частности, оно озаботится удовлетворением справедливых стремлений и законных интересов многочисленной татарской части населения»[51]. («Татарская часть населения» сразу же саркастически отреагировала статьей «Крым и С.С. Крым» в одноименной газете: «Насколько велико сходство между этими двумя именами, настолько же велика та пропасть, которая открылась перед Крымом с первых же шагов политики кабинета С.С. Крыма»[52]. Но почему?).
    Мы видим, что второе Краевое правительство принципиально конструировалось как временное. Оно должно было исчезнуть с появлением правительства всероссийского. Следовательно, от кабинета С.С. Крыма не было смысла ожидать сколь-нибудь существенных реформ. Да оно — см. Декларацию и другие программные документы — и не ставило перед собой таких целей.
    «Крымское правительство создано было, как временное, — прямо подчеркивала Декларация от 5 февраля, — и ставило себе основною задачею содействие воссозданию России. Эту задачу, которая тесно связывает его с деятельностью добровольческой армии, правительство выполняет и будет выполнять до тех пор, пока не создастся единая авторитетная общероссийская государственная власть, а до того времени правительство останется на своем посту и будет исполнять принятые им на себя перед населением обязательства, охраняя порядок и содействуя укреплению гражданственности и культуры в стране»[53]. Историк Н.Н. Аленников, волею судеб оказавшийся в Крыму, подводил под правительственные заявления теоретическую базу: «Несомненно нам нужна широкая областная автономия, ибо старая централистическая система обветшала и никуда не годится, но нам вовсе не нужен распад нашей родины на самодовлеющие части, которые сами по себе ничего не значат и, вне связи одна с другим (другой. — Авт.), существовать не могут»[54].
    Правительство, осознавая те многочисленные проблемы, которые будут порождены пребыванием в Крыму частей Добрармии, сочло нужным издать особое «Обращение к населению от Крымского краевого правительства», где разъяснялось:
«1) Части армии прибывают сюда исключительно для поддержания порядка, без всякого вмешательства во внутренние дела края. Если обстоятельства местной жизни потребуют употребления в Крыму силы добровольческой армии, то таковое может последовать только с согласия краевого правительства.
2) Имея перспективой воссоздание России при «самой широкой автономии» составных частей ее (вопрос. — Авт.). Добрармия не предрешает форму ее будущего устройства — это дело русского народа.
3) Армия будет пресекать все попытки возбудить классовую и национальную рознь. Крымское правительство окажет всемерное содействие всероссийской добровольческой армии, осуществляющей государственную задачу в пределах разрозненной Великой России»[55].
Премьер уточнял: «Мы признаем ее (Добрармию. — Авт.) постолько, посколько она аполитична и посколько она не вмешивается во внутренние дела Крыма. Она могла бы защищать нас при угрозе с севера, как часть единой России»[56].
    Левых, однако, не устраивал абстрактный лозунг «единой России», в каковой можно было вложить любое содержание (монархия? абсолютная, конституционная? диктатура? республика? олигархия?). Было общеизвестно, что в Добрармии хватает и убежденных монархистов, и сторонников самых жестких, диктаторских мер. Социалисты, устами своего представителя в «Крымском Вестнике», ставили прямой вопрос: «Мы должны знать, к к а к о й единой России нас призывают. Если к той, которая существовала до 1917 года и которую мы разрушили, чтобы создать на ее месте новую, то, конечно, немного найдется охотников встать на ее защиту. Но если нас зовут к собранию (созданию? — Авт.) новой свободной демократической России, то картина будет носить уже иной характер. Мы хотим и должны знать твердо и определенно цели добровольческой армии. Если она зовет страну к учредительному собранию (а Деникин, кстати, избегал этого лозунга. — Авт.) — мы приветствуем ее». Затем речь шла об обязательности тесной связи армии с демократическими организациями [57].
    Что касается объявленной мобилизации — возрастов 1896, 1897 и 1898 годов, — то она шла ни шатко, ни валко. (Мобилизации — в Добровольческую армию!). Правительство, следуя в фарватере общественного мнения, то декретировало, то отменяло ее. Министр М.М. Винавер констатировал, что мобилизация в Крыму не удалась [58].
    После «реакционного курса» Сулькевича на кабинет С.С. Крыма возлагались большие надежды. Как же — демократы, наследники славного Февраля. (Но тот же, считавшийся «левым», В.Д. Набоков писал со всей откровенностью: «…Параллельно с этим по необходимости длительным и особенно в наших русских условиях медленным процессом (созидательным. — Авт.), должен идти и другой: процесс восстановления аппарата государственной власти. И первым условием такого восстановления должно быть отыскание той совершенно реальной принудительной силы (выделено нами. — Авт.), которая лежит в основе всякой государственной власти, и без которой существование власти мыслится только в теориях анархизма»[59]. (Ср. с ленинским: государство есть аппарат насилия). Плюс гарантия от страшной большевистской опасности, гарантия в виде добровольцев и Антанты. Корреспонденты млели от восторга, живописуя главу правительства: «Старый земец, он все так же бодр, энергичен и юн душою и сердцем, как и в те далекие годы, когда он смело и открыто отстаивал великие земские идеи на земских собраниях, когда защищал интересы родного края в государственной думе, а затем и в государственном совете.
    Мы поздравляем С. С. от имени газеты, столбцы которой знают так давно его имя («Крымские Вестник». — Авт.), с торжеством того демократического дела, которому он служит так много лет»[60].
    Кабинет С.C. Крыма сразу столкнулся с множеством проблем, немалому числу казавшимся неразрешимыми, во всяком случае, в пределах Крыма и в близком будущем. Одна из острейших — состояние экономики края.
    К декабрю 1918 года продовольственное положение Крыма заметно ухудшилось. Поползли вверх цены, оживились спекулянты. Реакцией стали (вспомним Февраль) так называемые «женские бунты» в городах Крыма.
    К марту можно было констатировать настоящий продовольственный кризис. Действовала хлебная монополия (из расчета 3/4 фунта хлеба в день на человека). Нерасторопность продовольственных органов вызывала всеобщие нарекания. В начале 1919 года назрел и не раз обсуждался на всех уровнях — от общественного до правительственного — вопрос о передаче продовольственного дела земским и городским управлениям. Но решен он так и не был.
    Крыму приходилось снабжать Антанту и Добровольческую армию, кормить бесчисленных беженцев. Беспрепятственным, до поры до времени, был вывоз хлеба и прочих продуктов, как и товаров первой необходимости, за границу. И только 27 марта либеральное «рыночное» правительство решилось на ограничение экспорта: «Вывоз из Крыма: одежды, обуви, хлеба в зерне и муке, фуража, мешков, сахара, варенья, повидла, чая, кофе, соли, сала, масла, рыбы, мануфактуры, шерсти, овчины, всяких кож, железа разного, масла солярового, лесного сырья, дров, угля древесного, спирта, стекла и цемента — допускается не иначе, как по разрешениям, выданным Особыми Комиссиями»[61].
    Отчаянная ситуация подвигнула правительство вести закупку продуктов (рис, кофе, и пр.) в… далеком Владивостоке (надо полагать, с помощью американцев).
    С падением режимов Скоропадского и Сулькевича и общим изменением военной и международной обстановки пришел, к счастью, конец абсурдной и изнурительной таможенной войне. В 20-х числах ноября Перекопская таможня была упразднена и вместо нее учрежден Перекопский таможенный пост [62]. А 15 марта — ликвидированы Джанкойская таможня, Таганашский и Перекопский таможенные посты и Арабатская таможенная застава [63]. Но садоводы уже были научены горьким опытом, да и нормальные экономические связи порваны. И «…раздаются заявления со стороны садовладельцев, что для них не имеет смысла обработка садов, когда нет никаких гарантий в том, что урожай текущего года не будет гнить на складах, как это случилось с богатейшим урожаем прошлого года»[64].
    Подобные меры можно было расценивать как не более чем паллиативные. Необходимо было что-то делать с невероятно отставшей от нужд времени (не говоря даже о гражданской войне, а думая о том, что рано или поздно она все же закончится) крымской деревней.
    На Учредительном собрании крымского крестьянского союза в январе 1919 года докладчик В.Д. Жиров повторил общеизвестное: «…Очень много здесь безземельных и малоземельных крестьян (в массе своей, как говорилось выше, это были крымские татары. — Авт.), которым нет возможности даже пользоваться арендной землей, ибо большинство помещичьих земель в Крыму занято лесом»[65]. Собрание, излив душу, уныло отложило решение земельного вопроса до очередной крайне проблематичной «Учредилки». Копировался 1917 год? «…Вследствии его (аграрного вопроса. — Авт.) сложности и отсутствия необходимого… материала нет возможности разрешить его немедленно» [66].
    Вот и премьер С.С. Крым (выступление на Краевом земско-городском съезде 14-15 февраля) свел земельную политику своего кабинета к сбору статистических данных, регулированию арендных отношений, плану гидротехнических работ и тому подобной «вермишели». «…Совет министров, — заключил он, — обсудив вопрос об аграрной реформе в Крыму, пришел к заключению, что затрагивать этот вопрос в настоящее время преждевременно, ибо он должен быть разрешен в общероссийском масштабе»[67].
    Несомненно, что такая страусиная тактика диктовалась во многом не только апатией крымского крестьянства (пока гром не грянет…), но и самоубийственной политикой «непредрешения» А.В. Колчака и А.И. Деникина.
    Рука об руку с деградацией земледелия шло падение производства. Предприятия закрывались одно за другим, в том числе и знаменитый Севморзавод. Катастрофически росло число безработных, не по дням, а по часам падал жизненный уровень всех слоев населения, исключая спекулянтов да «диких» капиталистов. Так, ординарный профессор Таврического университета, несмотря на действительную заботу правительства, получал в марте 10800 рублей, экстраординарный — 10200, доцент — 720068, чего едва-едва хватало на минимальное пропитание.
Совмин принял законы о страховании рабочих, о биржах труда, но помогло это мало. Министерство труда (П.С. Бобровский) опубликовало 27 февраля данные о безработице, собранные крымскими профсоюзами. Выглядели они так: безработных в союзе табачников (подчеркнем, что речь идет только о членах профсоюзов) — 90%, сапожников — 90%, металлистов — 90%, древообделочников — 90%, портных — 80%, строительных рабочих — 80%, печатников — 20-22% (благодаря чему, видимо, мы имеем теперь неплохую источниковую базу). По Симферополю безработица составляла не ниже 50%, в целом по Крыму — 60% [69].
    Бедственное положение края толкает правительство на создание новой бюрократической инстанции. 3 марта 1919 года оно учреждает Крымский краевой экономический совет при Совмине, в который вошли министры, представители местных органов самоуправления, Крымского совета профсоюзов, совета кооперативных съездов, союза инженеров, крымской биржи, союза мукомолов и Таврического университета [70].
    «Крымский Краевой Экономический Совет, — гласило распоряжение, — имеет задачей:
а) разработку общего вопроса о мерах к подъему производительных сил Крыма и России;
б) принятие мер спешного характера к подъему той или иной отрасли сельского хозяйства или промышленности в Крыму;
в) рассмотрение всех вопросов, касающихся экономического состояния Крыма и России»[71].
    При ознакомлении с документом хочется сразу спросить: как это сделать? Только заняв Москву и Петроград?
    Естественно, самым болезненным, лежащим на поверхности и перечеркивающим все попытки наладить нормальную жизнь вопросом была безработица. Она и оказалась в центре внимания Экономического совета. Но что было делать, когда министерство труда, подведя итоги обследования экономики края, констатировало: «умирающая промышленность»? Бороться с «большевизмом широких масс» (выделено нами. — Авт.) — в отличие от коммунистов-профессионалов — методами репрессий безнадежно, — совершенно справедливо резюмировал П.С. Бобровский. — «В этой борьбе есть лишь два средства — демократические реформы и экономические мероприятия, направленные к подъему благосостояния широких масс населения, т. е. опять-таки та же борьба с безработицей (круг замыкается. — Авт.) или, иными словами, борьба за подъем промышленности»[72]. Другими словами, продолжим за министра, тупик и провал или — других альтернатив для Краевого правительства, естественно, не было — решающий успех Добровольческой армии, за которым, однако, еще неизвестно что могло последовать.
    С целью стабилизации финансового положения правительство (наряду с приобретением разменных знаков у Донского казачьего круга) реализовало планы предшественников, пойдя на эмиссию собственных денег. 7 декабря Совмин постановил: «Отпустить в распоряжение управляющего краевым банком в дополнение к 100000 руб., отпущенным согласно постановлению совета министров от 4 октября с. г. на общие расходы по изготовлению всех денежных знаков, дополнительный кредит на расходы по изготовлению в Симферополе казначейских денежных знаков 25 руб. и 10 руб. достоинств[ом] в сумме 325000… рублей…»[73]. Причем в Симферополе предусматривалось изготовление 25-рублевок на 40 миллионов рублей и 10-рублевок — на 10 и в Феодосии 5-рублевок — на 5 и 3-рублевок — на 6, а также — по распоряжению от 7 февраля — «марок 50 коп. достоинством в качестве знаков почтовой оплаты, гербовых и денежных»[74]. (Реально были выпущены 25-, 10- и 5-рублевые купюры и 50-копеечные марки).
    Правительство утвердило уставы банков: Крымскотатарского, Черноморского земельного, Крымского учетно-ссудного коммерческого. Принятые меры позволили привести хотя бы в минимальный порядок финансовые дела края.
    Бюджетные поступления обеспечивались главным образом косвенными налогами на табак и вино. Между тем, расходы были исключительно велики. Только на содержание добровольцев уходило 1,5 миллиона рублей в месяц [75]. Несколько особняком стоял вопрос о Черноморском флоте, вернее — его остатках, финансирование которого тоже легло на плечи Краевого правительства. Возрождение флота в значительных масштабах не предполагалось: это было нереальным по материальным соображениям, да тогда и ненужным, ибо Черное море целиком контролировалось союзниками. Своей задачей правительство поставило: иметь «хороший, налаженный транспорт, обслуживающий тыл армии и нужды населения, речные и озерные боевые средства и обученный специальный личный состав флота». Матчасть устаревших кораблей предназначалась для нужд армии и на продажу [76]. Тем не менее, командующий флотом и морской министр В.А. Канин, отражая главенствующую тенденцию очередного этапа гражданской войны в Крыму, счел полезным подчеркнуть в интервью: «Теперь на Украине нет ни одного офицера, который мог бы командовать флотом или вообще что-либо организовать. И я верю, что если на Черном море будет чей-нибудь флот, то это будет не украинский, не донской, а обще-российский»[77].
    Как мы уже имели возможность отметить, Краевое правительство, благодаря, в первую очередь, настойчивости С.А. Никонова, на протяжении всего своего существования не упускало из виду проблемы культуры и образования — одно из уязвимейших мест государственного организма в годы войны. Предметом особого внимания был Таврический университет, созданный при кабинете Сулькевича, но по инициативе и с финансовой помощью С.C. Крыма, затем перебравшийся из Ялты в Симферополь и теперь намеченный к переводу в Севастополь. Первоначально на его содержание было выделено 2 300 000 рублей, а 20 марта Совмин принимает решение: «Отпустить в 1919 году из средств Крымской Краевой Казны на содержание личного состава Таврического университета на 1919 год, — согласно штатам 1 381 225 рублей… на содержание низших служителей университета — 153 600 рублей»[78].
    Каковы же были первые внутриполитические акции Краевого правительства С.С. Крыма? «В Крыму, в 1918 году, впервые на территории России была сделана попытка установления демократической власти…»[79], — не без гордости предваряет мемуары М. Винавера издатель, его сын. И — если брать начальный период деятельности правительства — не без оснований.
    Итак… Отменяется закон правительства Сулькевича о крымском гражданстве и об ограничении в правах «иностранцев». Ликвидируется «бюро печати» (гражданская цензура). Принят закон о свободе собраний [80]. Упраздняется созданный Сулькевичем орган надзора — Правительствующий Сенат. 28 декабря Совмин отказался от внутренней стражи и передал вопросы организации теперь уже милиции городским самоуправлениям. (Вне городов сохранялась краевая стража). 3 декабря было утверждено положение о выборах в краевой сейм. Ценз оседлости отсутствовал; право участия в выборах получали все российские граждане, достигшие 21 года; принималась пропорциональная система представительства (10 избирательных округов, один депутат на 12 тысяч избирателей, всего — 72 депутата). Выборы назначались постановлением от 15 февраля на 6, 7 и 8 апреля. В январе начались перевыборы городских самоуправлений. Относительно свободно — если не более того, для периода войны, — действуют политические партии (естественно, кроме большевиков) и профсоюзы.
    Обозреватель, укрывавшийся под псевдонимом W., рассуждал — на наш взгляд, совершенно справедливо: «Большевизм — это движение масс (см. с. 164. — Авт.). Не совершенно ли ясно отсюда, что силе масс можно противопоставить только одно: силу таких же масс. Не ясно ли отсюда и другое: только та власть может успешно бороться с большевизмом, которая опирается на массы же. Многие никак не могут вместить в своем сознании этот факт: большевизм — это стихия, это движение массовое, с которым можно успешно бороться лишь всенародно. Это хорошо понимал покойный Каледин. (…)
    Заветы Каледина совершенно забыты, и дух бессмысленной злобы взял верх. Во главу политической мудрости и патриотизма опять ставится старая, столь блестяще оправдавшая себя политика: «патронов не жалеть», — с той, быть может, разницей, что патроны были тогда отечественного производства тульского завода, а теперь они будут самого лучшего заграничного изготовления. (…) Каждый имеет право, конечно, убить самого себя, но никто не имеет права тащить за собою в яму страну и народ (выделено нами. — Авт. 3)»[81].
    Но ведь был, был в истории гражданской войны на полуострове коротенький эпизод — мы и говорим о нем, — когда «дух бессмысленной злобы» стал уступать здравому смыслу…
    Среди крымских социалистов — и это крайне симптоматично! — все большую популярность приобретает пацифистский призыв: «Долой гражданскую войну!»[82]. Меньшевики, эсеры, слабеющие в организационном, финансовом и, главное, — в смысле массовости, — что неизменно констатируется на их конференциях, теряют и единую нить поведения. Причем внутрипартийные разногласия принимают порой принципиальный характер.
    На январском съезде РСДРП, при обсуждении вопроса «О политическом моменте», разгорелась острая полемика между В.А. Могилевским, севастопольским городским головой, одним из редакторов «Прибоя» И.С. Пивоваровым и Л.П. Немченко (Павловым). Советская власть идет к падению, необходимо продолжать борьбу с большевиками, — настаивал на сохранении прежнего курса Могилевский. Большевизм, к сожалению, не гибнет, — объяснял Пивоваров, — он питается экономическим развалом. Последний надо ликвидировать, для чего «должно идти рука об руку с союзниками, ибо только у них можно будет получить деньги для восстановления промышленности России (какой ценой? — Авт.)». Добровольцы — меньшее зло, чем большевики. А Немченко, который совсем скоро встанет в ряды РКП(б), резал уже с полной откровенностью: большевизм гибнуть и не собирается, а «живет и будет жить до искоренения причин» — империалистов и их политики. Обязательна мировая революция. Краевое правительство желательно лишить поддержки партий, хорошо бы его и свергнуть, но нет «в перспективе ничего лучшего для его замены». И крайне пессимистическая по тону и содержанию резолюция съезда жалуется на «своеобразное «бесплодие» революции, не выдвинувшей новых работников из среды рабочего класса и не привлекшей новые силы из интеллигенции»[83].
    Нечто подобное, хотя и не с такой долей радикализма, происходило и в эсеровских кругах Крыма.
    В феврале 1919 года Петроградская конференция эсеров (кстати, вслед за меньшевистской Московской октября 1918 года) «решительно отвергла политику свержения Советской власти путем вооруженной борьбы», осудив буржуазные партии и «империалистические страны Согласия»[84]. Это вызвало определенное замешательство на местах, в том числе и среди крымских эсеров. Однако Крымская областная конференция ПСР, очевидно решив не выносить сор из избы, «пришла к единогласному решению, что никаких данных, заставляющих партию пересмотреть занятые по отношению к большевикам позиции, не имеется и что соглашение с советской властью по-прежнему остается невозможным и недопустимым» (хотя и сделала робкую оговорку о нежелании «безоговорочной поддержки двух столкнувшихся на территории Крыма крайностей», что «грозит серьезной опасностью для краевой демократии…»)[85].
    Специфику событий в Крыму, как и ранее, в значительной степени закономерно продолжает определять национальный, в первую голову крымскотатарский, аспект. Отношения татарского национального движения и второго Краевого правительства, в состав которого не вошел ни один крымский татарин и в котором преобладали давние антагонисты Курултая — кадеты, были натянутыми. Хотя крымскотатарская делегация также оказалась среди встречавших союзников в Севастополе, газета «Крым» громкими словами проводила покидавших Крым германцев: «История татарского национального движения золотыми буквами печатает на своих страницах и с чувством глубокой признательности и благодарности отметит поистине дружественное, благожелательное отношение творца величайшей в мире культуры, германского народа, к маленькому и слабому в настоящем, но славному в прошлом крымскотатарскому народу»[86]. А вот ялтинское чрезвычайное земское собрание (татарских гласных) выявило больше толерантности к новой власти, но и не преминуло ее уколоть: «Эскандер Аметов просит от имени гласных татар занести в протокол, что татарское население уезда, хотя и не принимало участие в организации нового краевого правительства, но доверяет ему и будет поддерживать его мероприятия. Стоящий же во главе правительства С.С. Крым ни популярностью, ни доверием среди татарского населения не пользуется»[87].
    Вскоре опасения татарских лидеров, что отношения их с Краевым правительством не сложатся, стали подтверждаться. Одним из камней преткновения послужило намерение властей мобилизовать крымских татар в белую армию. Воевать за чуждые им интересы, да еще и попахивающие желанием восстановить дореволюционную Россию, татарское население, естественно, не хотело. Крымскотатарское парламентское бюро утверждает 13 декабря следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что… мусульманское население Крыма неоднократно заявляло через свои представительные учреждения о нежелании служить в руках той или иной политической группы орудием отстаивания ее политических интересов и, вообще, о нежелании вмешиваться в вооруженную борьбу враждующих политических течений, — крымскотатарское парламентское бюро решительным образом протестует против произвольного утверждения крымским правительством (С. Крыма. — Авт.) плана принудительной всеобщей мобилизации в Крыму вообще и против призыва мусульман в особенности»[88].
    Правда, в начале 1919 года развернулось формирование татарских конного и стрелкового (пехотного) полков (командующими, соответственно, были назначены полковник Туган-Мурза-Барановский и полковник Колстинский)[89]. Но процесс этот так и не завершился; никаких данных об участии татар при правительстве С. Крыма в боях против большевиков нет. Поэтому поставим под вопрос заключение солидного издания: «М.-ф.» в конечном счете блокировалась с росс. контрреволюцией в борьбе против Сов. власти, ее вооруженные формирования участвовали на фронте в боях с Кр. Армией»[90].
    Вторая ошибка в отношениях между правительством и националами носила уже сугубо политический характер. Кабинет С. Крыма попытался сориентироваться на консервативные и прокадетские (а такие тоже были) татарские круги и созвать мусульманский съезд без участия Милли-фирка. Однако партия сумела сорвать этот съезд.
Местные (Ялта, Симферополь, Феодосия, Перекоп) съезды татарского населения прошли в декабре-январе. Здесь ставились вопросы о выборах в национальный парламент, текущем политическом моменте, о кооперации. Председательствовали активисты парламентского бюро и Директории. У нас немного информации об этих съездах. Хотя известно, к примеру, что симферопольский высказался за нейтралитет в идущей войне. Можно сделать обоснованное предположение, что нейтралистские установки, культивируемые в данный момент руководством нацдвижения, находили полное понимание среди татарского населения, вообще не склонного к участию в каких-либо конфликтах.
    В феврале завершились выборы в национальный парламент (Меджлис-Мебусан). Полную победу одержала Милли-фирка. Из 45 избранных депутатов 35 принадлежали к этой партии и только 10 — были представителями левых и правых, «ибо ни крайние правые, ни крайние левые течения не пользуются симпатией среди широких слоев татарского населения»[91].
    С какой же платформой шли на выборы крымскотатарские политики? Нами анализировалась программа Милли-фирка (см. с. 25-26). Изменение ситуации продиктовало корректировку тактических директив. Партия, оставив мечты о независимом крымскотатарском государстве, возвращается к проекту весны 1917 года — культурно-национальной автономии. Газета «Крым» изложила эту программу так: автономия распространяется на дела религиозные, культурно-просветительские, социальные нужды, суд, распоряжение бывшим вакуфным имуществом; для реализации ее создается национальный парламент и исполнительный орган — Директория [92]. Считалось, что крымскотатарский вопрос окончательно разрешит Учредительное собрание.
    Осуществляется и маневр в сторону мирного решения конфронтационных ситуаций, поиска альтернативных большевизму решений назревших проблем, могущих быть принятыми трудящимися. Та же газета резонно заметила: «Следует без всякой злобы признать, что гражданская война должна быть прекращена, так как она уже обратилась в коптящий фитиль, пожирающий последние соки из народного резервуара…»[93]. (Чем бы ни руководствовались татарские национальные органы, но их позиция буквально совпала с теми умеренными и пацифистскими настроениями, которые получают широкое распространение на рубеже 1918-1919 годов и о которых мы писали выше). Газета выступила за разработку полнокровного хозяйственного плана в интересах народа, плана, нацеленного на коллективные формы производства. В ход пошли лозунги «восточной демократии», «советов народных депутатов» (в противовес советам рабочих депутатов, ибо идею «диктатуры пролетариата» Милли-фирка, вполне обоснованно, считала химеричной для Востока) и даже «неклассового большевизма».
    Открытие Меджлиса намечалось на 1 марта. Однако с этим пришлось повременить. Внезапно в газетах появилось сугубо официальное сообщение «От крымского краевого правительства». Приведем его полный текст, ограничившись минимальными комментариями.
    «Крымское правительство объявляет:
В феврале месяце правительством получены были сведения о том, что среди татарского населения в деревнях ведется агитация против призыва в добровольческую армию.
    Произведенным по этому поводу расследованием было установлено нижеследующее: 1) — 5 января бюро крымского татарского парламента в составе 5 членов имело суждение о призыве в добровольческую армию и постановило считать, что краевое правительство не имело права объявлять этот призыв (как мы видели, и ранее парламентское бюро не скрывало своей линии. — Авт.).
2) После того, как состоялось это постановление, в некоторых селениях были получены воззвания, содержащие в себе призыв не давать солдат в армию, написанные на татарском языке за подписью одного из членов бюро, принятые в виду этого татарским населением за приказ.
Вследствие обнаруженных предварительным расследованием таких сведений и в связи с документальными данными о переговорах, которые велись отдельными политическими деятелями от имени крымскотатарского народа с правительством державы, находившейся с Россией в состоянии войны (Турцией. — Авт.) и клонились к отделению Крыма от России и образованию на территории Крыма независимого ханства, возникшая переписка об агитации против призыва в добровольческую армию была препровождена прокурору судебной палаты, по предложению которого приступлено было к производству предварительного следствия.
В виду обнаруженных предварительным следствием данных, постановлением судебного следователя по важнейшим делам привлечен в качестве обвиняемого по ст. ст. 108 и 158 угол. улож. один из членов бюро крымского татарского парламента (А.С. Айвазов. — Авт.94).
В связи с этим были произведены обыски и выемки у отдельных членов бюро и в помещениях, занимаемых бюро и директорией в установленном законом порядке, в присутствии понятых и под наблюдением лиц прокурорского надзора.
В настоящее время предварительное следствие продолжается, и до окончания его добытые данные не подлежат оглашению»[95].
    Эти события, свершившиеся 23 февраля, в день годовщины национального траура по убитому Ч. Челебиеву, вызвали массовые протесты мусульман. Бюро крымскотатарского парламента с возмущением писало о самой процедуре обысков, изъятии документов, печатей и штемпелей в парламентском бюро, Директории, редакциях газет, которая производилась чинами краевого прокурорского надзора и при участии офицера Добрармии без ордера. Бюро выражало уверенность, «что создаваемый властями процесс докажет воочию всю злостность имевших место за последнее время нападок и доносов оживающей реакции на национальные учреждения и раз навсегда заставит умолкнуть лиц, преследующих цель дискредитировать и подавить пробудившееся национальное движение»[96]. С резкими заявлениями в Краевого правительство выступили Бахчисарайский городской мусисполком и «мусульмане г. Алупки». Бахчисарайцы отказали правительству в праве именоваться демократическим, а алупкинцы подчеркивали «неприкосновенность личности и жилища членов парламента до окончания их полномочия и неприкосновенность парламентских учреждений во всех странах и у всех народов»[97].
    До процесса дело не дошло. Однако к этому запутанному вопросу мы еще вернемся.
    Позднее парламент все-таки начал работу и заседал более недели. Делегаты заслушали доклад председателя Директории Мисхорлы о деятельности ее за истекший год (доклад носил в основном финансовый характер). Был разработан проект реформы духовенства с целью ограничить его функции религиозными обрядами (один из центральных вопросов еще в 1917 году, когда развернулась борьба за вакуфы). По более или менее значимым вопросам политики Меджлис, однако, резолюций не принимал, равно как не дал оценки деятельности Краевого правительства, но одобрения Добровольческой армии не выразил [98].
    С февраля внутренняя политика кабинета С. Крыма, как и предполагал В.Д. Набоков, делает резкий крен в сторону ужесточения. Решающую роль в этом сдвиге сыграли, пожалуй, и позиция руководства Добровольческой армии и поведение ее офицерско-рядового состава.
    Отношения Краевого правительства с Главнокомандованием Добровольческой армии были, казалось бы, урегулированы изначально и держались (согласно обещаниям А.И. Деникина) на двух китах: военная защита, помощь и невмешательство во внутренние дела Крыма (см. с. 155-156). Войска добровольцев, вошедшие в Крым (весьма немногочисленные), встретили вполне доброжелательный прием. Звучали приветственные речи, организовывались банкеты, развернулся сбор пожертвований через благотворительные концерты и самим населением.
    Но уже в самых первых числах декабря и для жителей Крыма и для правительства в поведении Добрармии стали звучать тревожные ноты, не предвещающие ничего хорошего.
    Внезапно — правительство не соизволили поставить в известность — был арестован и увезен в Екатеринодар, по приказу А.В. Корвин-Круковского, подтвержденному самим Главнокомандующим, штаб-ротмистр 12-го драгунского Стародубского полка Алянчиков. Это сразу показало степень «урегулированности» отношений между правительством и Добрармией. Алянчикова, эсера, обвинили в большевизме, участии в загадочном «трибунале» и пр. Ему грозил расстрел без суда и следствия. Благодаря вмешательству члена ОСО Н.А. Астрова, решение судьбы несчастного штаб-ротмистра было отложено до суда, но состоялся ли он, и что с Алянчиковым произошло — так и осталось неизвестным.
    Мы столь подробно останавливаемся на этом частном, казалось бы, в кровавом хаосе гражданской войны эпизоде, потому что, во-первых, он показал, какой мизерной становится цена человеческой жизни, когда общество раскалывается на враждующие лагеря [99]. И, во-вторых, добровольцы, как видим, подтвердили — после большевиков, — что если свести к нулю эту цену во имя самых высоких целей — неизбежно массовое истребление. Белые двинулись путем красных.
    Так — при «демократическом правительстве» — в Крыму развертывается очередной виток террора, на сей раз — белого.
    Кто же был инициатором начинающихся расправ? Мы можем их назвать пофамильно. Фактически нити руководства в Крыму оказались в руках начальника штаба генерала де Боде полковника Дорофеева, который, поставив себя над Краевым правительством, присвоил право судить и миловать. 7 декабря он отправил лично С.С. Крыму «бумагу», предписывающую к исполнению: «1) объявить военное положение в Крыму [100], 2) немедленно по телеграфу издать приказ о мобилизации офицеров, 3) отобрать оружие у населения, 4) аресты уголовного элемента, будирующего и провоцирующего идеи ДА и предание суду виновных».
5-й пункт (комментирует М. Винавер. — Авт.), самый характерный, гласил: «немедленное предание военному суду за преступления уголовного характера находящихся в тюрьмах» (что подлежит только юрисдикции государства. — Авт.);
6) «принятие мер к немедленному прекращению печатной травли ДА и агитации против нее и союзников».
«…В противном случае я снимаю с себя ответственность за возможные последствия»[101].
    Злобствующего Дорофеева вскоре заменили исполнительным служакой (что особенно показательно) Пархомовым, и обстановка в Крыму становится все более невыносимой. Уже никто — от рабочего до буржуа — не мог чувствовать себя в безопасности, ибо за Дорофеевыми-Пархомовыми вырисовывались главные творцы террора — начальник ОСО, «мало чувствительный к вопросам совести и принципов», «ловкий и бесцеремонный» потенциальный диктатор генерал А.С. Лукомский, «нашептывающий решения» Главнокомандующему [102] (нам представляется — и документально это подтверждается — последний сам способен был принимать любые решения); будущий, с начала 1919 года, генерал-губернатор Северной Таврии генерал-лейтенант Н.Н. Шиллинг; сам «либерал» А.И. Деникин и прочие.
    С декабря по февраль (а конкретно — постановления Совмина от 21 января, 4 февраля, 6 февраля)[103] правительство неоднократно заявляло о переходе трех северных уездов Таврической губернии под свою юрисдикцию. Дело в том, что после падения гетманского режима на Украине население этих уездов оказалось совершенно беззащитным перед стихией гражданской войны и валом бандитизма. Но сохранились тесные связи с Крымом, действовало Таврическое губернское земство. И собрание земских и городских гласных в Мелитополе под председательством В.А. Оболенского обратилось с официальным ходатайством к Краевому правительству с просьбой о вхождении в состав Крыма. Правительство ответило согласием, был подобран для гражданского управления уездами генерал-губернатор, орловский земец, член I Госдумы В.Ф. Татаринов.
    Неожиданно, без всякого предупреждения, как это стало принято в Добрармии, Бердянск, а затем и всю Северную Таврию занимает отряд генерала Н.Н. Шиллинга, который провозгласил себя (был назначен?) военным генерал-губернатором.
    Начались обыски и аресты. Были убиты уездный гласный Алясов и секретарь управы, член «Единства» Миркович. Шиллинг присвоил все деньги, имеющиеся в казначействе, прекратил подвоз хлеба в Крым, что чрезвычайно осложнило продовольственную ситуацию на полуострове [104]. «…Завязался узел, который то распутывался, то вновь запутывался, — до самого пришествия большевиков. Крымское правительство н и к о г д а в управление несчастным, жаждущим спокойной жизни краем не вступило…»[105] В.Ф. Татаринов так и остался сидеть в Симферополе, ожидая неизвестно чего. 11 марта правительство вынуждено было отменить свои прежние решения по северным уездам [106].
    Пресса, надо отдать ей должное, не молчала. Как правило, осторожная критика Добрармии мотивировалась тем, что бесчинства отдельных «чинов» кладут тень на все доблестные войска. Например: «Невыдержаннось и бестактность (! — Авт.) чинов добровольческой армии, дающие лишний повод к разговорам, с другой стороны, тенденциозное отношение масс уже не к чинам, а к самой армии — это в будущем может привести к самым тяжелым и неожиданным результатам»[107].
    Но встречались, до поры до времени, и более резкие заявления. Так «Ялтинский Голос» обращается к текстам приказов генерала Денисова по Юзовскому и Макеевскому районам, где, кстати, не было военных действий. А они были таковы: «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать, арестованных повесить на главной улице, не снимать три дня»; «По всякой собравшейся толпе будут производимы, без предупреждения, действительные выстрелы». Генерал угрожает расстрелом… «за торговлю в воскресные дни», применением удушливых газов. «В оправдание этой жестокости ссылаются на зверства большевиков, — резюмирует автор. — Ни одно зло никогда не должно служить оправданием другому, — иначе можно дойти и до каннибализма. Ведь, в конце концов, соперничая с большевиками в жестокости, этим самым обеляют и оправдывают большевиков (выделено нами. — Авт.)»[108].
    Теперь вернемся к полуострову. К январю, когда стала проваливаться принудительная мобилизация, методы «защиты Крыма» определяются достаточно отчетливо. Обыски. Аресты. Карательные экспедиции. Реквизиции. Порки [109]. Расстрелы «при попытке к бегству». С начала следующего года обыденным явлением становятся убийства — как единичные, так и массовые.
    Много шума наделало в Крыму убийство в Ялте известного всей России фабриканта Гужона, причем открыто, на глазах у собственной семьи. Союзники обратились с нотой к правительству, поскольку убитый был французским гражданином. Обыватели недоумевали — кому это понадобилось? Была сформирована следственная комиссия и оказалось, что понадобилось — офицерам-добровольцам. Дело замяли [110].
    Там же, в Ялте, был убит московский миллионер Титов. Выяснилось, что в ответ на требование о пожертвовании он сказал «хулиганам я не даю». Офицер тут же застрелил Титова [111].
    На станции Севастополь 26 декабря был убит некто Иван Голубович, заподозренный в большевизме.
    «В ночь на 1 января на улицах Ялты трое рабочих были схвачены добровольцами, отведены в Ореанду, где помещается кавалерийская часть, и расстреляны. Двое убиты, один ранен»[112].
    Убийства происходили по всему Крыму, но эпицентром насилия стала Ялта. Здесь свирепствовал отряд полковника Гершельмана. «Отряд этот считал вообще своей миссией непосредственную расправу с «подозрительным элементом». Расправа эта производилась чаще всего на ялтинском молу (том самом! — Авт.), откуда жертвы, после жестоких истязаний, кидались в море»[113].
    На крестьян Симферопольского уезда наводит ужас команда помещика Шнейдера. Крымский крестьянский союз назвал «кошмарным преступлением» расправу Шнейдера и его самочинного карательного отряда над собственными батраками и террор, установленный им в Булганакском районе. Союз ходатайствовал перед министерством юстиции и штабом Добрармии о расследовании дела [114]. Безрезультатно. Только на процессе 1926 года были выявлены в полной мере преступления шнейдеровского отряда.
    В Севастополе арестованы члены профсоюза металлистов. Протесты союза безрезультатны. Группа офицеров расстреляла правление профсоюза [115].
    На страницах нашей книги впервые появляется знаменитый капитан Н.И. Орлов [116]. И в каком обличье? Его отряд производит тотальный обыск на окраинах Симферополя. «Обыск закончился арестом и избиением ни в чем не повинных лиц, в большинстве евреев, причем оружие обнаружено не было, за исключением нескольких охотничьих ружей»[117].
    Расстрелы в тюрьмах, расстрелы в чистом поле, никем и ничем не сдерживаемый разгул насилия — и робкие протесты общественности. И что же? Министерства юстиции не видно, не слышно. Виновных нет. Насколько нам известно, не был наказан ни один человек. В лучшем случае убирали из Крыма. Напомним, что Главнокомандующий клялся не вмешиваться во внутренние дела края.
    В последний раз дадим слово М. Винаверу. «Д. А. не могла прислать в Крым сколько-нибудь значительных сил, а по качеству своему отряды, присланные в Крым, особенно в Ялту, были таковы, что поведением своим вызвали негодование со стороны всего мирного населения (дело не только в «качестве», дело в общей политике. — Авт.). Отряды эти сочли себя вправе взять в свои руки расправу с теми, кого они признавали большевиками, и самовольными убийствами, арестами, разгромом типографии газеты [118] вызвали во всем населении Крыма крайне недружелюбное отношение. Репрессий со стороны командования ДА, невзирая на настояния Правительства (под вопросом; другое дело, дабы избежать позора и обвинений в потворстве, следовало просто подать в отставку. — Авт.), не последовало»[119].
    Комментариев не будет.
    Между тем, социально-экономическое положение края продолжает ухудшаться. В январе вспыхивает эпидемия тифа. Совет министров вынужден принять специальное постановление:
«1. Признать настоящую эпидемию тифа чрезвычайной.
2. Признать, что борьба с эпидемией является государственной необходимостью, в соответствии с чем все чрезвычайные расходы по борьбе с эпидемией надлежит отнести за счет Краевой Казны.
3. Признать необходимым сосредоточить все мероприятия по борьбе с эпидемией в руках Губернского земства»[120].
    Эпидемии — неизбежный спутник гражданской войны.
    В декабре правительством было обещано открыть Севморзавод. Создали его правление. Однако открытие так и не состоялось. Член Севастопольской городской управы Н.А. Борисов сообщал министру труда: «…На почве страшной безработицы и наступившего голода среди рабочих сильное возбуждение. Не исключается возможность эксцессов, почему необходимо немедленное открытие заводов севастопольского порта и утверждение сметы на организацию общественных работ»[121].
    Заволновалось и столь спокойное прежде крымское крестьянство. Несмотря на все жестокости карательных отрядов, крестьяне отказывались платить арендную плату: учащаются захваты помещичьих земель, разгромы имений.
    Сложившейся ситуацией умело пользовались большевики. В октябре 1918 года Крымская организация РКП(б) была передана в состав Коммунистической партии Украины, что позволило оказывать ей непосредственную помощь из нового, более близкого географически центра. 1 декабря в Симферополе открылся так называемый первый крымский областной съезд КП(б)У, на котором от ЦК Компартии Украины присутствовал известный революционер Ян Гамарник. Съезд принял принципиальное решение о подготовке к вооруженному восстанию, активизации партизанской борьбы.
    Работа большевиков развертывалась в пяти основных направлениях и, несмотря на преследования, смертные приговоры, выносимые военно-полевыми судами, разгромы подпольных групп, принимала все больший размах. Это: разложение войск Антанты, в чем значительную поддержку оказывала созданная в мае 1918 года Федерация заграничных групп, в составе которой, помимо прочих, были французская и английская секции; формирование боевых подпольных групп, устраивавших диверсии, нападавших на белогвардейские патрули и отряды; агитация среди рабочих и забастовочное движение; повстанческая борьба; работа в деревне. Подпольные большевистские комитеты функционировали в Севастополе (самый сильный), Симферополе, Евпатории, Ялте, Феодосии и Керчи.
    Первые, более или менее организованные — в основном из дезертиров — повстанческие группы стихийно появились в Горном Крыму еще при немцах. Большевики постепенно прибирают это «зеленое» движение, носившее зачастую полубандитский характер, к своим рукам, создают собственные отряды, порой весьма крупные. Наибольшую известность получил Евпаторийский отряд, он же «Красная каска», образованный местными большевиками и руководимый рабочим И.Н. Петриченко (ноябрь 1918-го — январь 1919 года). Базой «Красная каска» избрала Мамайские каменоломни под Евпаторией, откуда совершала регулярные набеги на белых и окрестные помещичьи имения.
    Деятельность отряда вызывала крайнее раздражение добровольцев, тем более, что сначала, имея превосходство в силах (офицерский отряд с батареей, эскадрон кубанских казаков, карательная команда из немцев-колонистов), справиться с ним они не могли. «…Получены известия, что началась анархия в Евпаторийском уезде, что там бандитами расстреливаются офицеры и т. д. Вся наша 5-я рота так и рвется туда…»[122], — записывает в дневнике некто А. В. В ночь с 18 на 19 января силы дополнительно посланного 1-го батальона (300 человек) и другие части окружают каменоломни и с помощью военных кораблей интервентов, осветивших прожекторами и обстреливающих повстанческую базу, начинают их штурм. Применяются газы. Оставшиеся в живых вынуждены были выйти на поверхность, где их ждала расправа. По данным, приводимым П.Н. Надинским, на месте боя осталось 117 убитых партизан [123]. А. В. комментирует событие: «Бандиты, как оказывается, после ряда стычек, были выгнаны из каменоломен и взяты в плен. Причем с последними было поступлено без пощады. Всех 200 человек пленных выстроили в ряд, а затем расстреляли пулеметами. Главарь банды некто Петриченко был пойман тяжело раненым и также расстрелян. По моему этот род действий правилен, так как с такой публикой иначе нельзя разговаривать»[124]. Убили и жену Петриченко — Марию. Спастись удалось немногим.
    Но разгром «Красной каски» не мог остановить роста повстанческого движения. Своего апогея оно достигнет в следующем, 1920-м году [125].
    На обрисованном фоне начала 1919 года Краевое правительство почти с математической последовательностью отказывается буквально от всех своих демократических начинаний.
    14 февраля публикуется постановление Совмина «О борьбе с большевиками», фактически, как его и стали называть, — о внесудебных арестах. Согласно постановлению, было сформировано особое совещание в составе министров внутренних дел и юстиции и начальника штаба Добровольческой армии (или их заместителей). ОСО (не путать с деникинским) предоставлялось право высылать за пределы Крыма или заключать под стражу на срок до 6 месяцев (с возможным продлением срока) тех лиц, «которые будут признаны угрожающими общественной безопасности»[126]. Органами, на которые опиралось ОСО при производстве арестов, обысков и пр., были признаны стража, милиция и, главное, контрразведывательное отделение при штабе Добровольческой армии. Всякому ясно, что «угрожающим общественной безопасности» мог стать не только заподозренный в большевизме, но и любой, даже самый осторожный критик существующего режима, оппозиционер или инакомыслящий.
    На краевом земско-городском съезде, который открылся того же числа, когда было обнародовано постановление, развернулась бурная полемика по этому поводу. В.А. Могилевский с полной определенностью обрисовал суть нового курса. Правительство сошло с демократических принципов, — констатировал он. — «…Особенно изданием закона о внесудебных арестах и восстановлением известных статей уголовного уложения, коими еще царское правительство боролось с социалистами. Этими актами крымского правительства мы возвращаемся ко времени самодержавия». Социалист-революционер В.А. Фосс подметил, что закон о внесудебных арестах — «фактическая отмена неприкосновенности личности». В.Д. Набоков, министр юстиции, не без цинизма «с грустью отмечает, что все члены крымского правительства много посвятили борьбе с административными репрессиями в дни царской власти, а теперь самим приходится применять их»[127].
    Позднее министр труда социалист П.С. Бобровский, казалось бы более других членов правительства информированный о настроениях в рабочей среде, пойдет в демагогии и словесной эквилибристике дальше: «…Все мероприятия крымского правительства, даже его исключительные законы, демократичны (!! — Авт.) уже потому, что они ведут к конечной цели — к торжеству демократии»[128].
    И правительство не сворачивает с избранного пути.
    22 февраля ОСО получает право рассмотрения дел о лицах, изобличаемых в агитации против союзников, Добровольческой армии, призыва в войска. Газетам, замеченным в нарушении постановления, грозит теперь взыскивание на издателя от 300 до 10 тысяч рублей и приостановление на срок до трех месяцев [129]. 7 марта по требованию союзного командования, о чем мы уже упоминали (показательно, однако, что ответственность за закрытие газет, виновных в антисоюзнической агитации, правительство взяло на себя), был приостановлен многострадальный (закрывался при всех крымских властях) севастопольский «Прибой». Неприятности пришлось пережить и другим демократического толка изданиям. Так в Крыму была восстановлена цензура.
    Того же числа запрещались публикации любых сведений военного характера о Крымско-Азовской и Добровольческой армиях, искажение или помещение в неполном виде сведений, официально сообщаемых штабами Главнокомандования ВСЮР или Крымско-Азовского корпуса.
    24 февраля министр внутренних дел отдает депешу начальнику севастопольского округа о превентивном просмотре всех телеграмм.
    11 марта МВД принимает «особые меры для предупреждения нарушения общественного порядка и государственной безопасности в пределах Севастопольского Округа», а 15 марта — распространяет эти «меры» (без расшифровки) на всю территорию Крыма [130]. Если это еще не военное положение, то названия чрезвычайного оно вполне заслуживает.
    15 марта: постановление «О мерах борьбы с общеопасными преступниками».
Того же дня: постановление о введении цензуры (реально уже существовавшей), гласившее: «…В случае появления в органах периодической печати статей или сообщений, возбуждающих население против Правительства (начали с Антанты, перешли к Добрармии, а закончили сами собой. — Авт.) или призывающих к неповиновению распоряжениям законной власти, — приостанавливать период. издания, в коих помещены означенные статьи или сообщения, на срок до одного месяца, с тем, чтобы соответствующие распоряжения немедленно предоставлялись на утверждение Совета Министров»[131].
Свобода слова была добита окончательно. Отменяется и свобода собраний. А в довершение всего — в марте правительство откладывает созыв краевого сейма, в котором добровольцы увидели проявление «крымского сепаратизма», а министры, сами же и разработавшие резолюцию о выборах в сейм, — реальную угрозу своему пребыванию в правительственных креслах.
    А.В. Фосс не побоялся сказать горькую правду о происходивших с Краевым правительством метаморфозах: «Недопустимо, чтобы нами созданное правительство превратилось в своего рода совещание при добровольческой армии» (выделено нами. — Авт.)[132]. По всем признакам — в марте уже превратилось. «…Кадетская реакция окутала наш край…»[133].
    В марте-апреле меньшевики и социалисты-революционеры на своих совещаниях принимают решения об отказе в доверии Краевому правительству. Всплыл, наконец, и стал усердно дебатироваться вопрос: а в какой степени данная власть является действительно законной? Ведь никаких всеобщих выборов не было, а назначенные — отменены.
    Безусловный защитник правительства и ярый ненавистник краевого сейма (считавший само требование выборов в сейм «вероломным» (?), публицист Независимый (ой ли!) признавал сквозь зубы: «Нельзя отрицать, что существующая ныне в нашем крае власть занимает положение, если не ложное, то во всяком случае — неловкое: существование ее не есть результат волеизъявления жителей всего края (выделено нами. — Авт.). Столь коренной недостаток происхождения нашей краевой власти, конечно, очень прискорбен и неудобен во всех отношениях. Правительству, находящемуся в таком положении, приходится оглядываться на разного рода политические организации, считаться с газетами (в прошлом. — Авт.) и с вечно подозрительными рабочими массами. При таких условиях работа правительства проходит под опасностью ошибок. Самое же огорчительное заключается в том, что узаконения и распоряжения правительства, его призывы к жертвам не дают достаточно полных результатов». И автор с непостижимой логикой выводит из нелегитимности правительства — необходимость придания ему диктаторских полномочий! Он пишет: надо, чтобы Краевое правительство получило «всю полноту власти», стало «правительством национальной обороны»[134].
    Но крымское правительство никак не могло стать диктаторским — не было у него ни данных для этого, ни силы, ни авторитета. Да и не позволили бы добровольцы и Антанта. К апрелю 1919 года оно оказалось в состоянии глубокого политического кризиса, усугубленного экономической разрухой и неумением с ней справиться. Кабинет С.С. Крыма стал своеобразным заложником самоубийственной стратегии и тактики Главнокомандования Добровольческой армии [135], вывеской над интервентами и белыми, лишенной, как и любая вывеска, сколько-нибудь самостоятельного значения.
    Большевики, не устрашенные жесточайшими репрессиями, наносят удар за ударом, на фронте ВСЮР терпят неудачи, для рабочих и крестьян Крыма Краевое правительство становится предметом ненависти и издевательств, от него отшатываются умеренные социалисты [136]. Из доклада начальника ОСВАГА (деникинского Осведомительного агентства информационно-пропагандистской службы): «Авторитет правительства в глазах населения невелик. В рабочих массах правительство не пользуется доверием, так как для них оно является слишком правым. В интеллигентных кругах отношение неважное. Это правительство слишком бесцветно, и в нем нет творческих сил, которые так или иначе должны были бы урегулировать жизнь в крае. Крестьяне также к правительству относятся недоброжелательно. Часто слышатся разговоры, что это правительство, как и все остальное, никуда не годится и не может удовлетворить население в его нуждах. …Нет ни одного более или менее значительного элемента, на который правительство могло бы опереться»[137].
    Мало того, теряя позицию за позицией в демократическом лагере, правительство С. Крыма так и не смогло завоевать доверия у добровольцев, которые относятся к нему со все растущим презрением и подозревают во всевозможных кознях.
    Так 27 марта, руководствуясь благими намерениями помочь ВСЮР в обороне Крыма, правительство на заседании, где, кстати, присутствовали генералы Боровский и Пархомов (уже генерал), назначает инженера С.Н. Чаева главным уполномоченным по обороне края. Никаких возражений ни против должности, ни против кандидатуры нет. Чаев, находясь, согласно постановлению, в распоряжении Главнокомандования, отправляется на Перекоп, где было намечено проложить для удобства переброски войск железнодорожную ветку от Чонгарского полуострова к Перекопскому перешейку и поставить заграждения [138]. Очевидно сочтя момент весьма удобным для сведения счетов, Пархомов, который, судя по его поведению, терпеть не мог Краевое правительство, пишет по этому поводу письма Боровскому и Деникину. Содержание писем нам не известно, но о нем вполне можно судить по красноречивым заявлениям Боровского и Деникина С. Крыму, приводимым в мемуарах М. Винавера.
    А.А. Боровский усмотрел во введении должности главноуполномоченного по обороне Крыма, как и в создании национальных частей (см. с. 169 и прим. 89, с. 198), «недоверие правительства к Добровольческой Армии вообще и к командующему ее составу главным образом», пригрозив, что он обратится к Деникину с просьбой об отозвании белых частей из Крыма (15 марта ст. ст.).
    Телеграмма Главнокомандующего, посланная им в состоянии предельного раздражения, была еще более резкой. Это воистину выговор хозяина нерадивому слуге. «В течение нескольких месяцев, — писал Антон Иванович, — армия проливала кровь, защищая Крым, и была в невыносимых условиях безудержного развития внутри края большевизма, поощряемого преступным попустительством Крымского правительства. В то же время правительство это, изменив данному обещанию, повело, прикрываясь русскими добровольческими штыками, политику государственного и военного разъединения, а в последние дни позволило себе принять и допустить ряд военных мероприятий, которые явно направлены к ослаблению Добровольческой армии и к вмешательству в дело обороны». И Деникин требует от С. Крыма введения военного положения, угрожая подавлением всякого вмешательства в его распоряжения и выводом войск (16 марта ст. ст.)[139].
    В конце концов, после утверждения С. Крыма, что правительство за власть не держится и готово в любую минуту подать в отставку, Деникин сменил гнев на милость и отозвал свое решение.
    Впрочем, дни Краевого правительства и так были сочтены.
    После расстрела 17 марта четырех членов президиума севастопольского отделения профсоюза металлистов (см. с. 177) на заседании симферопольской городской думы 23 марта П.И. Новицкий, прямо-таки наплевав на все грозные постановления правительства, произнес гневную речь. Новицкий «подчеркивает, — сообщает газета, — тот бесстыдно дикий, зоологический характер, который приняла гражданская война в последнее время. Он сообщает думе, что краевой земскогородской съезд самым решительным образом осудил эти самосуды, эти дикие акты классовой мести». Дума приняла резолюцию социал-демократов, «в которой между прочим подчеркивается, что государственная власть бессильна защищать граждан от произвола и выражается требование передать суду виновных и расследовать действие (действия. — Авт.) министров и чинов внутренних дел, допустивших это ужасное преступление…»[140]
    Севастопольские события стали симптомом как полного отчуждения Краевого правительства от народа, так и исчезновения страха перед отступающей белой армией и армадой Согласия, охваченной революционным брожением. Продвижение красных и взрыв недовольства в Севастополе смели второе Краевое правительство.
    Севастопольские большевики деятельно готовились к вооруженному выступлению. Они создали несколько тайных боевых отрядов, которыми руководил штаб, подчинявшийся подпольному ревкому, который в свою очередь подчинялся Севастопольскому партийному комитету. Деникинская контрразведка, судя по всему, была не в силах остановить этот процесс, ибо большевики имели мощную базу в лице обездоленных рабочих Севморзавода, в мастерских порта, у железнодорожников и т. д.
    Коммунисты смогли, используя необходимость ремонтных работ на застрявшем в бухте французском дредноуте «Мирабо», установить контакт с моряками. Печатались прокламации на французском (благо член подпольного комитета Я. Ф. Городецкий, побывав в эмиграции во Франции, хорошо знал его) и греческом языках, велась устная «обработка». Рабочие добились того, что команда «Мирабо» дала обещание не стрелять [141].
    9 марта в цирке «Труцци» состоялось собрание членов профсоюза рабочих и служащих металлообрабатывающих производств Севастополя, которые и стали инициаторами неповиновения властям. Доведенные до отчаяния рабочие [142] постановили: на работы в порт не выходить, с работ, которые производятся для Добровольческой армии и интервентов («Мирабо»), товарищей отозвать и более ни на какие работы не посылать; от денег, ассигнованных правительством для рабочих, отказаться; просить железнодорожников, военных моряков, грузчиков и др. присоединиться к постановлению; выразить протест против ареста членов союза и «энергично протестовать» против закрытия газеты «Прибой» «иноземной силой, давшей обещание не вмешиваться во внутренние дела»[143]. Выдвигается требование установления в Крыму советской власти.
    Любопытна реакция партий и общественных кругов. Меньшевики (Севастопольская организация РСДРП) на собрании 12 марта постановили:
«1) Собрание отвергает всякие попытки к организации в Крыму советской власти.
2) Считая, что нынешнее краевое правительство совершенно не удовлетворяет основным требования демократии, оно должно быть заменено социалистическим правительством»[144].
    Севастопольская городская дума принимает 11 марта резолюцию социал-демократов с поправками энесов и эсеров: «Единственным средством успокоения возбужденных масс и предотвращения ужасов гражданской войны в Крыму может явиться лишь срочное и самое энергичное принятие мер к борьбе с растущей дороговизной и безработицей, для чего правительство должно в общекраевом масштабе провести вопрос о принудительном займе у состоятельного класса населения
(выделено нами. — Авт.) из спекулятивных прибылей и прибылей военного времени с целью организации общественных работ; широкие социальные мероприятия, а с другой — решительный отказ правительства от системы уступок реакционным давлениям и отказ от применения административных репрессий»[145]. Затем речь шла о том, что дума не ставит вопрос о смене власти, ибо приближаются выборы в краевой сейм. Но проблема сейма вот-вот отпадет, и резолюция думы, таким образом, повиснет в воздухе.
    Удобную версию П.Н. Надинского о том, что рабочими безраздельно руководили большевики, мы позволим себе подвергнуть известной корректировке. Правление союза металлистов еще стремилось избежать перерастания конфликта в политическую плоскость и распространило воззвание, в котором усиленно акцентировался тезис о мирном характере забастовки [146]. В то же время оно призвало к общекрымской стачке.
    13 марта открылась конференция правлений профсоюзов Севастополя. Поразительно — на ней свободно выступали большевики. В городе, до отказа набитом добровольцами и интервентами!
    Некий «товарищ Борис» (подлинное имя оратора мы не смогли установить) проповедовал в своей горячей речи «классовую ненависть», допустил вероятность совместной работы с меньшевиками на почве этой «ненависти» и в заключение выдвинул оригинальный лозунг: «Да здравствует советская власть со всеми ее недостатками!».
    Большинством в 70 голосов против 7 при 10 воздержавшихся принимается резолюция большевиков и левых эсеров. Вот она: «Конференция правлений профессиональных союзов, обсудив всесторонне вопрос о власти, находит, что при создавшемся теперь положении, как внутри области, так и на крымском фронте, на пролетариат и беднейшее крестьянство Крыма ложится революционный долг прийти на помощь героической Красной армии и общими силами низвергнуть ненавистное краевое правительство. Исходя из этого, конференция постановляет немедленно объявить всеобщую политическую забастовку с требованиями: 1) удаление добровольческой армии; 2) отстранение краевого правительства; 3) восстановление в Крыму советской власти и 4) освобождение всех политических. (…)»[147].
    Видимо, напор большевиков, впервые с апреля 1918 года появившихся на открытой трибуне, был столь велик, что эмоционально «завел» зал. Да и призывы их упали на хорошо подготовленную Краевым правительством и добровольцами почву.
    Конференция избрала стачечный комитет из 7 человек под председательством Городецкого. 14-15 марта политическая забастовка в Севастополе началась.
    Франко-греческие войска были выведены на улицы, заняли электростанцию, ряд предприятий. По приказу командующего Рюйе на улицах устанавливаются орудия. Город усиленно патрулируется добровольцами. Но эти акции устрашения не остановили бастующих.
    Строительные, железнодорожные рабочие, пекари, водопроводчики, портные присоединились к металлистам. Закрылись магазины. Остановился транспорт. Замолкли многие предприятия Симферополя, Феодосии, Керчи. Более месяца бастовали служащие симферопольских аптек.
    Атмосфера накалялась с каждым часом. Стрельба в воздух, рукоприкладство. Добровольцы силой открывают магазины.
    И конечно же — ставшие привычными для крымчан расправы.
16 марта арестована семерка рабочих по подозрению в том, что она-то и есть стачечный комитет. Но из них только двое, включая Городецкого, действительно были членами комитета. Трое арестованных — Ефремов, Кононенко, Харченко — были убиты. Убит рабочий Хазаров. Арестован, но вскоре выпущен председатель городской думы Севастополя эсер С.О. Бялыницкий-Бируля. 20 человек отправлено в Керчь и расстреляно на станции Ойсул — Семь Колодезей (см. главу II, прим. 29, с. 77). Среди них были ни в чем не повинные. О расстреле президиума союза металлистов мы писали. Городская дума выступила с отчаянным протестом против самосудов.
    Но сила явно была не на стороне рабочих. Большевики воздержались от применения оружия, наверное, сочтя это преждевременным.
    20-22 марта, согласно решению профсоюзной конференции, забастовка была прекращена. Она показала, тем не менее, что политика второго Краевого правительства провалилась окончательно.
    А тем временем войска Единого Украинского фронта красных двигались в крымском направлении. Войсками (Заднепровская, затем — Крымская «армия») командовал П.Е. Дыбенко, его помощником был И.Ф. Федько [148]. 29 марта 1-я Заднепровская Украинская советская стрелковая дивизия вышла к Перекопу, 4 апреля без особых трудностей взяла его и 11 апреля была уже в Симферополе и Евпатории.
    Что же происходило в это время в Крыму?
    6 апреля правительство получило известия о прорыве перекопского фронта и объявило на территории полуострова военное положение, а 7 апреля почти в полном составе, исключая министра внутренних дел, перебралось в Севастополь. Новый командующий сухопутными войсками интервентов полковник Труссон обвинил во всем добровольцев и отвел греческие части, воевавшие на Перекопе, в Севастополь. При этом Труссон заявил, что город, ввиду недостатка сил, он сможет оборонять максимум 7 дней (потом эту цифру снизил до трех).
    Среди имущих слоев населения началась «страшная», как писали газеты, паника, «…Творилось нечто невероятное. Нанимали автомобили, экипажи, линейки, дроги. Платили безумные деньги, лишь бы уехать и скрыться там, куда уехало правительство. Платили за автомобиль до 10-12 тысяч рублей, за экипаж же 3-5 тысяч, и ехали, ехали, без конца.
    Паника не ограничилась Симферополем: она перебросилась в Евпаторию, и оттуда на яликах, лайбах, поплыли беженцы все в тот же Севастополь…
    Уже к вечеру понедельника (7 апреля. — Авт.) волны беженцев залили весь Севастополь. Занято буквально все. Беженцы ночуют в школах, ими заняты все кофейни, заезжие дворы, они приютились, где только возможно…»[149].
    9 апреля Симферополь покинули учреждения штаба Добровольческой армии. Тем временем была образована франко-русская эвакуационная комиссия под председательством коменданта севастопольской крепости генерала В.Ф. Субботина. Лучшие суда были отведены для французских и греческих войск.
    Дальнейшее мелькает, как в калейдоскопе.
    10 апреля «в 12 часов дня на Графскую пристань, переполненную публикой, стали съезжаться один за другим министры Крымского Краевого правительства. Прибыл С.С. Крым, приехал со своей семьей М.М. Винавер, А.А. Стевен с семьей и другие… Они перенесли свои вещи на катер и покинули землю Крыма. Все они выехали за границу (исключая Н.Н. Богданова: см. с. 156, и М.М. Будчика). С ними же выезжали и некоторые чины министерств»[150].
    Но не тут-то было. 10 апреля Труссон заявил о введении в Севастополе военного положения (с 11-го), назначив себя военным губернатором с чрезвычайными полномочиями и проигнорировав распоряжение Краевого правительства о передаче управления севастопольским городским органам. Он приказал вернуть бывшее правительство с греческого судна «Трапезонд», где оно обосновалось, на берег. «…В случае неявки, — в самой грубой форме пригрозил Труссон, — министры будут отвечать по закону, и ни одно судно не будет выпущено из порта»[151]. Министры вернулись. Разыгралась безобразная сцена дележа денег. Труссон объявил, что его казна пуста, а у министров, по его сведениям, было 11 миллионов рублей. Те же утверждали, что часть денег уже истрачена, прежде всего, на жалованье чиновникам, собравшимся в Севастополе со всего Крыма, 500 тысяч присвоил генерал Субботин, которому 500 тысяч, выделенных на эвакуацию, показалось мало, и еще долю — адмирал М.П. Саблин, главный командир порта. Труссон отвечал, что это его не касается, Субботина и Саблина он посадит в тюрьму, а ему нужны деньги и он дает правительству срок до 11 часов следующего дня.
    И 12 апреля правительство вынуждено было передать французам ценности, вывезенные из Краевого банка на крейсер «Кагул», а равно ценности из казначейства в Севастополе и 7 миллионов рублей.
    Интервенты еще несколько дней продержали правительство в Севастополе, и только 15 апреля в 10 часов вечера под канонаду боя за город оно на корабле «Надежда» покинуло крымскую землю [152].

Хроника прочих событий [153]:
вышел ? 1 «Известий военно-революционного комитета на русском и французском языках;
10-го прекращено телефонное сообщение с Симферополем;
эвакуирован госбанк;
11-го в Севастополь нелегально прибыл представитель красных политкомиссар Васильев, с его участием выработан план вооруженного восстания при подходе советских войск;
севастопольский комитет ПСР постановил присоединиться к резолюции съезда 37 организаций эсеров (Петроградского) о прекращении вооруженной борьбы с большевиками и вхождении в советы (см. с. 168);
освобожден последний политзаключенный Богохвалов;
13-го Заднепровская дивизия, овладев Ялтой и Бахчисараем, вышла к Севастополю;
15-го Труссон отверг требование сдачи города, после чего между ним и красными, при посредничестве В.А. Могилевского, начались переговоры;
17-го советские войска взяли Малахов курган; французские моряки отказываются сражаться, эскадра становится небоеспособной;
20-го на «Мирабо», «Жане Баре» и «Франс» подняты красные флаги; состоялась совместная демонстрация моряков и рабочих, обстрелянная лояльными греческими частями.
21 апреля Труссон объявил, что силы Согласия покидают Севастополь. Власть в городе перешла в руки военно-революционного комитета.
29-го в город вошел 4-й Заднепровский Советский полк. Демонстрация 1 мая совпала с уходом эскадры интервентов из Севастопольской бухты.
ВСЮР сумели сохранить за собой Креченский полуостров.

    В заключение, избегая повторений, отметим, что дни пребывания на крымской территории частей Добровольческой армии и союзников при весьма убогом, хотя — вполне допускаем — исполненном первоначально самых благих намерений втором Крымском краевом правительстве в полной мере продемонстрировали еще одну сторону гражданской войны: террор шел рука об руку с невероятным падением нравов. Главнокомандующий прекрасно видел это — но он сам расписывается в полном бессилии, ибо разложение тыла приняло массовый характер.
    «Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов, партий и профессий: кооператора, социал-демократа, офицера, даму общества, художника и лидера политической организации.(…)
    Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом.
(…)
    В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросалось и офицерство, приезжавшее с фронта.
    — Жизни грош цена. Хоть день, да мой!
    Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвращение в сторонних зрителях, придавленных нуждой, — в тех праведниках, которые кормились голодным пайком, ютились в тесноте и холоде реквизированной комнаты, ходили в истрепанном платье, занимая иногда очень высокие должности общественной или государственной службы и неся ее с величайшим бескорыстием. Таких было немало, но не они, к сожалению, создавали общий фон жизни юга…»[154].
    Таким был В.А. Оболенский, таким был С.А. Никонов… А кто еще?
Комиссии по выяснению размеров убытков, причиненных интервентами Крыму, раскрыли дикую картину грабежей и вандализма. Только обывателям Севастополя был нанесен ущерб более чем на 500 тысяч рублей. Расхищалось все, что можно, а что не могли увезти — уничтожали.
    Добровольцы вели себя в Крыму в полном соответствии с картиной, нарисованной Деникиным.
    То же повторится через несколько месяцев, о чем речь впереди.
А теперь — снова смена декораций.

ДАЛЬШЕ