КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава III. Год 1919

КССР: Второе пришествие большевизма. «Деникинщина»
    К 1 мая 1919 года Крым, исключая Керченский полуостров, был занят советскими войсками. Как и в декабре-январе 1917-го — 1918 года, на территории полуострова спешно создаются чрезвычайные органы власти — военно-революционные комитеты. Прежние властные структуры распускаются. В течение апреля ревкомы возникли во всех более или менее крупных центрах Крыма. Начальный период их деятельности отличала многопартийность, но коммунисты — путем перевыборов, роспуска и пр. — вытесняют конкурентов, занимая в ревкомах доминирующее положение и делая их главной точкой приложения своих сил и орудием своей политики.
    Например, Симферопольский ВРК во главе с большевичкой Е. Р. (Лаурой) Багатурьянц обязал чиновников оставаться на местах, подчиняясь новой власти, приступил к учету и охране имущества. Местные ревкомы были заняты снабжением Красной Армии, брали под контроль множество заброшенных в предыдущие месяцы садов и виноградников. Начинается весенний сев.
Областной ревком приступил к реализации большевистской программы, национализируя банки, транспорт, флот, имения, крупные предприятия, курортные учреждения.
    На 2 мая ситуация в Крыму, а точнее — в Симферополе и уезде (информация для Москвы) была следующей. Первый Крымревком распущен, председателем нового стала Багатурьянц; в его состав вошло 17 человек, из них 13 коммунистов, 1 эсер, 1 дашнак. 29-30 апреля прошел уездный крестьянский съезд. Хотя он и был созван правлением Крестьянского союза, где преобладали эсеры, но принял резолюции большевистского толка. Налажен выпуск газет. Выходят «Известия» ревкома, «Таврический (затем Крымский) Коммунист», «Борец за коммунизм», «Борьба» (орган эсеров). Парторганизация города включает 90 членов и сочувствующих. Горком бездеятелен; выборы в горсовет начались без его ведома, по инициативе профсоюзов. Арестован коммунист Маркус за попытку организовать параллельный областком [1].
    На этой колоритной «картинке» видно, что все в Крыму находилось еще в брожении.
    Второму этапу большевистского господства образца 1919 года положила начало Крымская областная конференция РКП(б), проходившая 28-29 апреля в Симферополе.
    Однако необходимо отступление. Ибо судьбы Крыма — в который раз — решались за его пределами.
    Этот вопрос обстоятельно рассмотрен П.И. Гарчевым и В.В. Оводом [2], а также — несколько в ином ракурсе — В.М. Брошеваном [3]. Если первые воспользовались документами центральных, то Брошеван — местных хранилищ.
    Вопрос о создании Крымской республики был поставлен, очевидно, практически одновременно крымскими, украинскими и московскими руководителями, но решен — в Москве. Ю.П. Гавен вспоминал о своей апрельской встрече в Кремле с В.И. Лениным: «Он просил меня сообщить о национальном составе крымского населения, о национально-освободительном движении крымских татар, их стремлениях, о характернейших чертах революционной борьбы в Крыму в 1917-1918 годах… Я… выдвинул на первый план национальный вопрос (рассказал. — Авт.), какие ошибки были допущены Крымской большевистской организацией (почти полное игнорирование национального вопроса) и какие тяжелые последствия вызвали эти ошибки (восстание татар, гибель целого ряда крупнейших крымских работников, обострение национальной вражды, дошедшей до фактов истребления одной нацией другой (татары и греки. — Авт.), и проч.). …Ильич заявил: «Ваше предложение будет санкционировано». (…)[4].
    Тогда же Предсовнаркома Украины Х.Г. Раковский телеграфирует наркоминдел Г.В. Чичерину о желательности создания республики в Крыму в связи с его «международным положением» (выделено нами. — Авт.) [5]. Другой подход. Точка поставлена заседанием Политбюро ЦК РКП(б) 23 апреля, где было постановлено: «Признать желательным создание Крымской Советской республики»[6]. Партийная санкция, как это уже успело стать традицией, предварила государственную. 10 мая 1921 года создание автономной республики в Крыму было утверждено СНК РСФСР [7], а 12-го — ВЦИК [8].
    Итак, появление на территории полуострова новой административной единицы было обусловлено как, прежде всего, военно-политическими соображениями (Гарчев и Овод обоснованно пишут, что большевики видели в Крымской республике барьер на пути возможного продвижения Антанты), так и национальной политикой.
    В качестве перспективных глав крымского правительства обговаривались и попеременно отпадали кандидатуры П.Е. Дыбенко (проштрафился), А.А. Иоффе (нужен на Украине), М.П. Кристи [9] (неполитик?).
    Теперь вернемся к областной партконференции. О том, сколь серьезное внимание уделялось центром ее работе, говорит присутствие чрезвычайного уполномоченного Совета обороны РСФСР и УССР (на Юге) Л.Б. Каменева, приехавшего в Симферополь 29 мая специальным поездом, кандидата в члены Оргбюро ЦК РКП(б), инструктора ЦК М.К. Муранова, наркома внутренних дел УСР К.Е. Ворошилова, прибывших по поручению ЦК и наркомнац Ю.П. Гавена, А. Джигенти, видного турецкого коммуниста М. Субхи.
    Конференция, среди менее важных пунктов повестки дня, заслушала доклады по национальному вопросу в связи с решением ЦК ВКП(б) о республике (Каменев?) и о составе ее правительства.
    Как и в стране в целом, в Крыму государственные задачи решались партией. Именно на конференции и было закреплено спущенное свыше образование так называемой Крымской Социалистической Советской Республики.
    Ко 2 мая завершился процесс конструирования Временного Рабоче-Крестьянского правительства КССР. В него вошли: временнопредседательствующий (постоянного председателя так и не появилось), наркомздрав и соцобеспечения — Д.И. Ульянов [10], наркомвнудел — Ю.П. Гавен, наркоминдел — С.М. Меметов, наркомюст — И. Арабский, наркомвоенмор — П.Е. Дыбенко (отозван ЦК РКП(б) 10 июня. — Авт.), наркомпрос — И.А. Назукин, нарком продовольствия и торговли — С.Д. Давыдов-Вульфсон, наркомзем — С.И. Идрисов, наркомтруд — И.М. (Степан) Полонский, наркомфин, путей сообщения, почт и телеграфов, а также председатель совнархоза — Я.Ф. Городецкий, управделами — А.А. Боданинский. Наркомнац чуть позже стал И.К. Фирдевс.
    Уроки бесхребетной политики прежнего советского правительства по национальному вопросу уже учитывались: в СНК вошли пять крымских татар (Фирдевс, Меметов, Идрисов, Арабский и Боданинский).
    Кстати сказать, статус КССР оставался, строго говоря, неопределенным. Формально эта республика, как и Республика Тавриды, была создана на автономных началах и по территориальному принципу, входя в состав РСФСР. В то же время КССР в качестве полноправного члена была включена в военно-политический союз советских республик: России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии. А секретное решение Политбюро 28 апреля (В.И. Ленин, Л.Б. Каменев, Н.Н. Крестинский) приравнивало ее к губернии, областной партийный комитет — к губкому, полностью подчиняло Крымскую армию и флот центру (Крымская армия входила в состав Южного фронта) [11]. Д.И. Ульянов же упомянул однажды Крымскую Советскую Федеративную (?) республику [12].
    Экономическая программа правительства была изложена в декларации от 6 мая 1919 года и целиком выдержана в духе военного коммунизма. Здесь говорилось о национализации важнейших отраслей промышленности, курортов, конфискации помещичьих, монастырских и кулацких (!) хозяйств и передаче их в руки малоземельных и безземельных крестьян (за исключением культурных имений) и всяческом поощрении коллективных форм обработки земли [13], что впоследствии выльется в повальное насаждение совхозов.
    Наладить сколько-нибудь целенаправленно сориентированную на развитие экономику в КССР не удалось, и не только ввиду недолговременности ее существования или военно-коммунистических перехлестов, но и потому, что «все силы и материальные средства Крыма в первую очередь отдавались Красной Армии»[14]. О созидательной работе, кардинальных и разумных преобразованиях, подъеме жизненного уровня населения говорить, анализируя историю республики, не приходится. Все ограничивалось частными акциями, латанием дыр. Царствовала «чрезвычайщина».
    Полуостров вынужден был снова кормить армейские части, на сей раз красные, посылать хлеб и прочее продовольствие в центральные губернии и одновременно выпрашивать хлеб у Украины. К несчастью, и год выдался неурожайным. Положение жителей Крыма если и изменилось, то в худшую сторону: те же полфунта (200 граммов) хлеба в день на человека, 4 фунта крупы, 3 3/4 фунта картофеля и так далее [15].
    КрымЧК, созданная 14 апреля 1919 года, издала суровый приказ, запрещающий самочинные обыски, аресты, самосуды, реквизиции и пр. Однако населению было все равно — самочинные реквизиции или нет. Они приняли повсеместный характер, о чем горько писал проживавший в Крыму В. Вересаев. В деревни, по примеру российских губерний, отправились продотряды.
    Объектом своеобразной эксплуатации опять, как и весной 1918 года, стала буржуазия. 13 апреля она была обложена контрибуцией в 10 миллионов рублей, затем увеличенной. Кроме того, буржуазия обязана была выплачивать чрезвычайный налог (его, на сумму, нажитую спекуляциями, предписано было платить и спекулянтам: эта мера вызвала одобрение населения); вводилась так называемая вещевая повинность. Имущие зачислялись в тыловое ополчение и — зачастую вне зависимости от возраста и состояния здоровья — отправлялись на работы «в помощь фронту». Имущество эмигрантов подлежало конфискации.
    Финансовая система пребывала в расстройстве. Ходили дензнаки — российские, украинские, ростовские, Краевого правительства. Была сделана попытка выпуска собственных денег, но успели изготовить только аверсы купюр достоинством в 250 рублей.
    Заводы и фабрики по-прежнему в массе своей пребывали в бездействии. Правда, было пущено несколько предприятий по производству сельхозмашин, кожевенных, консервных и табачных, но сбить уровень безработицы это не могло.
    Примечательна национальная политика КССР. Как говорилось выше, Ю.П. Гавен буквально заклинал В.И. Ленина извлечь уроки из трагических событий начала 1918 года. И они были извлечены. В ЦК РКП(б) четко была поставлена задача вовлечения крымских татар в руководящие органы создаваемой республики, что и было сделано [16]. Документы правительства, ревкомов, ЧК грозили карами за «призывы и выступления против отдельных наций» вплоть до расстрела. Крымскотатарский язык признавался государственным наряду с русским. Появилась крымскотатарская печать (газета «Ени-Дунья»), была легализована Милли-фирка, заявившая о признании советской власти.
    12 июня Совет обороны Крыма постановил «для защиты Крымской республики сформировать мусульманские войсковые части из представителей пролетарского, беднейшего и революционно настроенного к Советской власти татарского населения…».[17] Областная конференция мусульман-коммунистов в том же июне призвала трудящихся мусульман встать на защиту советской власти. Была учреждена особая мусульманская военная коллегия. Большевики сумели сформировать две турецко-татарские сотни и мусульманскую роту в 196 человек [18].
    Немецкая Егерская бригада (800 человек), созданная во времена второго Краевого правительства (см. гл. III, прим. 89, с. 198) просила не расформировывать ее, а поручить «охрану Крыма»[19]. В письме от 30 апреля на имя Л.Б. Каменева, П.Е. Дыбенко и других колонисты подчеркивали, что их целью было исключительно «поддержание внутреннего порядка», что бригада «пресекла злые умыслы убегающих добровольцев: политические заключенные не были расстреляны, склады снарядов не были взорваны… станционные постройки остались целыми», в отместку за что добровольцы разоряли немецкие хозяйства. Если же доверия к ним не будет, писали колонисты, то они просят власти о выселении 40 тысяч человек в Германию [20].
    Насколько нам известно, широких репрессий в отношении колонистов в период КССР не было , но судьба Егерской бригады в это время неясна.
    В целом, отношение правительства республики к политическим оппонентам было сдержанным, однако не отличалось полной нетерпимостью. Акты массового террора не прослеживаются, хотя он и оставался официальной линией Москвы. Эсеры, меньшевики, анархисты, национальные организации избежали жестких репрессий, участвовали в ревкомах, профсоюзах и т. д., но ограничения на прессу и пропаганду верными себе большевиками были наложены. Газеты, получившие ярлык «буржуазных», такие, как «Крымский Вестник», закрывались немедленно.
    В то же время власть так и сохранила свой чрезвычайный характер все 75 дней республики. Она сконцентрировалась в руках СНК и ревкомов: советы восстановлены не были. Главные функции ЧК передавались особому отделу при Военно-революционном совете КССР и ревкомам. В мае развернулась кампания по выборам в советы (причем — на многопартийной основе), но сорганизоваться они не успели. 15 мая на первое свое заседание собрался Симферопольский совет. В его составе был 181 большевик, 32 социал-демократа (меньшевика), 27 левых эсеров. Этим заседанием история совета по существу закончилась. Намеченный I съезд советов, ввиду падения республики, не состоялся.
    На фронте дела складывались неблагоприятно. ВСЮР, поддержанные военными судами интервентов, сумели удержать позиции на Ак-Монайском перешейке — ключе к Керченскому полуострову. Много хлопот доставили белым действия партизан — Старокарантинского, Петровского и объединенного Аджимушкайского отрядов, — обосновавшихся в каменоломнях [21]. Однако связаться с командованием Крымской красной армии (иначе: Крымской группы войск) партизанскому ВРК не удалось, как не удалась и отчаянная попытка овладеть Керчью 4-5 июня, закончившаяся зверской расправой над партизанами и их семьями.
Штабс-капитан лейб-гвардии Финляндского полка Слащев 1913 г. Хранится в Центральном музее Вооруженных сил.
    12 июня в районе Коктебеля был высажен десант генерала Я.А. Слащева [22], поддержанный десантом в Евпатории, и отрезал Феодосию от красных войск. Советские части, ведшие бои на Ак-Монайских позициях, были вынуждены оставить их. В мае-июне ВСЮР успешно действовали и на Украине, заняв Донбасс, Харьков. Советская Россия никакой помощи оказать КССР не могла. Крымская армия, оказавшись под угрозой окружения, стала быстро отходить на север. 24 июня был покинут Симферополь, а через двое суток на территории полуострова не осталось ни одного красного отряда. Учреждения республики эвакуировались в Никополь, а затем в Киев.
    КССР прекратила свое существование.
    Лето — начало осени 1919 года стали временем наибольших достижений белых армий и, вместе с тем, апогеем гражданской войны. Советская Россия, зажатая в кольце фронтов, оказалась в тяжелейшем положении. Белые, действовавшие на огромной территории от Прибалтики до Сибири и Тихого океана, от Черного моря до Архангельска, попытались прийти к согласованным действиям. 25 июня Главнокомандующий ВСЮР А.И. Деникин заявил о своей подчиненности Верховному Правителю адмиралу А.В. Колчаку. Но, продолжая действовать на свой страх и риск, он отдал 3 июля (20 июня по старому стилю) директиву войскам: наступать на Москву с целью ее захвата. Три армии ВСЮР — Добровольческая, Кавказская и Донская — упорно продвигались на север. Крайней точкой наступления добровольцев стал Орел.
    В начале октября ВСЮР занимали территорию 16-18 губерний и областей с пространством 810 тысяч квадратных верст и населением 42 миллиона человек [23].
    Исключительную роль в успехах вооруженных сил Юга сыграли страны Антанты, причем Крым стал перевалочной базой военных поставок. Франция, требуя компенсации (военное имущество в обмен на пшеницу), превращала помощь в торговлю, военно-политические и экономические отношения с Белым движением из-за этого налаживались с трудом. Однако три обстоятельства объективно подталкивали Францию к более активным действиям в России: угроза большевизма; опасения русско-германского сближения; заинтересованность в уплате долгов российских правительств.
Англичане компенсаций не требовали. Их содействие было всесторонним — материальным, финансовым, политическим, отчасти сугубо военным (инструкторы). Деникин называл английское снабжение «главным… источником питания» ВСЮР [24].
    Однако неудачи белых, с одной стороны, давление собственных левых и профсоюзов, с другой, наконец, боязнь восстановления «единой и неделимой» России как возможной угрозы британским интересам приводят осенью 1919 года правительство Ллойд-Джорджа к уменьшению масштабов помощи и поискам перемирия с «непобедимыми» большевиками. В конце декабря Антанта, по настоянию Англии, снимает блокаду Советской России.
    Помощь Деникину оказывали также США, Италия, Греция и даже бывший противник — Болгария. 20 января 1920 года ст. ст. в Севастополе высадились два эшелона болгарских войск [25].
    Несмотря на столь солидную поддержку извне, Красная Армия наносит во второй половине октября 1919 года ряд серьезных поражений ВСЮР. Деникинские войска начинают стремительно откатываться назад. Этому способствовала, кроме побед красных, цепь причин: известный авантюризм самого московского похода при неустойчивом, полуразложившемся тыле, нежелание казачества, особенно молодого, удаляться от родных мест и, самое главное, действия Повстанческой армии Н.И. Махно и всевозможных «зеленых» отрядов и банд.
    21 ноября Южный фронт красных получил приказ об общем наступлении. Ноябрь-декабрь — время отступления ВСЮР, численность которых, примерно 50 тысяч человек, равнялась численности войск Южфронта, на всех направлениях. Восток — донцы и кубанцы, главное — добровольцы генерал-майора В.З. Май-Маевского [26], западнее — войска Киевского главноначальствующего А.М. Драгомирова и Новороссийского — Н.Н. Шиллинга. Против Махно сражался 3-й армейский корпус Я.А. Слащева.
    26 декабря Слащев получил приказ Главнокомандующего — прорываться на юг, организовать оборону Северной Таврии и Крыма. 7 января 1920 года он отдает приказ ? 4262: «Согласно приказа генерала Шиллинга объединил командование и всю власть в Крыму и Таврии. В виду серьезности положения предупреждаю, что не остановлюсь ни перед какими мерами, чтобы заставить выполнить мою волю, но зато впредь до отменяющего распоряжения останусь в Крыму. Прошу доверия, требую подчинения и заставлю это сделать»[27].
    Силы 3-го (с февраля — Крымского) корпуса Слащева составляли: около 2200 штыков, 12 тысяч шашек и 32 орудия [28]. Для обороны Северной Таврии этого было ничтожно мало. Поэтому, нарушив требования Ставки, Слащев отводит свой корпус за Перекоп.
    Если Главнокомандование «смотрело на Крым как на что-то обреченное»[29], то Слащев принял решение: оборонять полуостров до последней возможности.
    Коренное изменение ситуации на фронте подвигло А.И. Деникина на правительственную реформу. Встал вопрос о судьбе Особого совещания. «Было ясно, — вспоминал Деникин, — что дальнейшее существование его становится невозможным психологически. Кроме того, и в техническом отношении общая обстановка требовала… большей концентрации власти, сокращения и упрощения ее органов»[30]. На ликвидации ОСО настаивала в своей записке от 16 декабря группа его членов во главе с Н.Н. Астровым и М.М. Федоровым и председатель ОСО генерал А. С. Лукомский, в своем докладе, поданном в тот же день.
    17 декабря публикуется приказ Главнокомандующего следующего содержания:
«Современная обстановка требует реорганизации гражданского управления.
    Предписываю:
1. Особое Совещание упразднить.
(…)
VII. Образовать при мне Правительство…»[31] (или Совет при Главнокомандующем; председатель — А.С. Лукомский).
    Несколько позже, в середине февраля 1920 г., по соглашению с Верховным казачьим кругом, была оформлена так называемая Южнорусская власть, идея которой, о чем мы писали ранее, витала в воздухе с 1918 года. Деникин отстаивал диктатуру. Руководство казачества мечтало о конституционных формах правления. Обе стороны пошли на компромисс. В результате на свет появилось положение, отводившее Главнокомандующему место главы Южнорусской власти при наличии законодательной палаты. Функции исполнительной власти, согласно положению, осуществлял Совет министров, ответственный (кроме военно-морского министра и министра путей сообщения) перед законодательной властью. Глава получал право роспуска последней [32]. Председателем Совмина стал председатель совета управляющих отделами донского правительства (Круга) Н.М. Мельников [33].
    Признания Южнорусское правительство не получило. Верховный круг не удовлетворял его состав, где оказались люди из ОСО. Кубанское правительство вообще отказалось признавать его компетенцию на своей территории. Российские политики, напротив, увидели в нем засилье казачества, левые — «правизну», правые — «левизну». Только кадеты высказали правительству безоговорочную поддержку. «В народе и в армии появление нового правительства не было воспринято никак: немало рядовых обывателей только много времени спустя, в эмиграции, узнали об его существовании». И далее Деникин иронизирует: «Положительной стороной этого правительства… было уже то, что оно не мешало вооруженной борьбе армий юга»[34].
    Войска Крымской группы войск под командованием П.Е. Дыбенко не смогли оказать в июне достойного сопротивления белым ввиду полного превосходства последних в живой силе, боевой технике, подготовленности, помощи извне. «…Ликвидация ее (власти большевиков. — Авт.) в Крыму совершилась почти с волшебной легкостью»[35].
    Полуостров, до начала 1920 года, стал глубоким тылом Вооруженных сил на Юге России.
    «Каких только «кризисов» Крыму не приходилось переживать с начала войны!.. Тут и кризис мелкой монеты, и сахарный, и хлебный, и топлива, и транспорта… Словом, ощущался и ощущается недостаток и разруха на каждом шагу…
    Каких только «явлений» не испытывала местная общественная жизнь за последние годы!.. Тут и стремление Сейдамета преобразовать эту жизнь по образцу «ханства», и попытки реакционеров «вернуть к старому», и разрушительная «работа» большевиков в этой области…
    Каким только «испытаниям» не подвергались крымские органы самоуправления с начала революции!.. Тут и разгоны этих учреждений, и попытки вернуть им старые «физиономии» цензовских земств и дум, и преобразование их в бюрократические учреждения…»[36].
    Так подытоживал местный публицист крымскую историю, начиная с 1914 года.
    Теперь Крыму предстояло испытать все «прелести» прямой, без посредников, военной диктатуры деникинских властей.
    Сразу же были отменены все законы, приказы и распоряжения Советской власти, украинского и Крымского краевого правительств [37]. Восстановлена Таврическая губерния. Бердянский, Мелитопольский и Днепровский уезды 25 июня включены в ее состав [38].
    23 июля приказом Главнокомандующего генерал-лейтенант Н.Н. Шиллинг был назначен Главноначальствующим Таврической губернии. Позже — и Херсонской, а после успешного десанта в Одессу (в ночь на 10 августа) и захвата ее — Главноначальствующим Новороссийской области в составе Одесской, Херсонской и Таврической губерний. Был восстановлен Правительствующий Сенат.
    Деникин распустил городские думы и земства, назначив новые выборы. Возрастной ценз повышался до 25 лет, вводились двухлетний ценз оседлости и двухстепенность выборов.
    Были образованы: прогрессивно-демократический блок (возник по инициативе союза инженеров, объединял интеллигенцию), социалистический блок (социал-демократы в союзе с социалистами-революционерами), кадетский список «За Единую Россию» и список домовладельцев. Население отнеслось к выборам почти индифферентно. Так, в Симферополе голосовало 4 тысячи человек — 10% избирателей, в Ялте — 3 тысячи из 10 000[39], в Евпатории — 1703 из 12168, Балаклаве — 384 из 111340 и т. д. Вывод П.Н. Надинского: «В городских думах большинство получили правые партии»[41], — грешит односторонностью, разброс результатов был шире. В Симферополе победу одержали кадеты, в Ялте — домовладельцы, в Севастополе — социалисты. «Национальные списки, особенно татарский, потерпели поражение»[42].
    Профсоюзы, учитывая момент, заняли очень осторожную позицию. «Диктатура пролетариата, которая при нынешних условиях обращается в диктатуру над пролетариатом (в другом месте — «огосударствление профсоюзов». — Авт.) сдана в архив. Начинается планомерная борьба за политические и экономические идеалы, начинается работа чисто культурная среди рабочих масс»[43], — резюмировал 5-й съезд профсоюзов Крыма (июль). Стачка была признана съездом «самым могучим», но «крайним средством» экономической борьбы [44].
    Однако права рабочих и служащих надо было все-таки защищать, и профсоюзы это делали. Поэтому они подвергались беспрерывным гонениям. Шиллинг издал приказ о приостановлении деятельности профсоюзов в правительственных учреждениях [45].
    При афишируемом либерализме А.И. Деникин оставался убежденным сторонником диктатуры. Он объяснял свою позицию: «Стремясь к осуществлению народного представительства, я считал теперь (в конце 1919 года. — Авт.), как и ранее, что в дни борьбы и потрясений и при том поразительном расслоении, которое являл собою организм противобольшевистской России, только военная диктатура при некоторых благоприятных условиях могла с надеждой на успех бороться против диктатуры коммунистической партии»[46].
    23 сентября Главнокомандующий прибыл в Севастополь. Он внимательно выслушал приветствие городской управы, заканчивавшееся словами: «…Население г. Севастополя убеждено, что Учредительное Собрание откроет эру демократической России, в которой не будет места угнетению и насилию.
    Эта мысль приобретает тем большую уверенность, что Вами уже было всенародно высказано утверждение, что возврата к старому нет.
    Это утверждение, встречающее живой отклик в населении, служит залогом великого дела, совершаемого Добровольческой армией. Приветствуя это утверждение, население Севастополя верит, что великое дело освобождения России от гнета большевизма возможно лишь при торжестве демократических принципов, гражданских свобод и отсутствия административных репрессий».
    В ответной речи Деникин с полной откровенностью развеял эти розовые мечты: «Когда мы боремся, когда льется кровь на всех фронтах, — в этих условиях не может быть речи о том, что вы говорите». Правовая жизнь? «…Сейчас это не выполнимо»[47].
    Таким образом, кредо власти было оглашено. Дальше — его реализация.
23 августа (ст.ст.) Шиллинг издал распоряжение об обязательном предварительном его разрешении на проведение заседаний общественных организаций. В Крыму был введен паспортный режим и учет населения. Создаются паспортно-пропускные пункты. 2/3 декабря запрещается свободный въезд в Севастополь [48].
    13 августа свет увидело «Обязательное постановление Таврического Главнокомандующего», которым всякая критика («распространение путем печати или в речах, произносимых в публичных местах, каких-либо сведений, имеющих целью вызвать раздражение или неудовольствие населения») ВСЮР, армий Колчака, военных сил союзников, наконец, военных и гражданских властей запрещалась. Виновные подвергаются шестимесячному заключению или штрафу до 20 тысяч рублей [49]. Севастопольским градоначальником предписывалось, под угрозой «строгой ответственности», сдать всю «литературу большевистского характера» в трехдневный срок [50].
    Отношение к печати Деникин выразил по-генеральски лапидарно: «Прессе содействующей помогать, несогласную терпеть, разрушающую — уничтожать»[51]. Постановлением Главноначальствующего от 11 октября была введена военная, а циркуляром управления внутренних дел 18 октября и опять-таки приказом Шиллинга 13 ноября — предварительная цензура повременных изданий [52].
    Крымские газеты [53] заметно увяли. Не успели деникинцы восторжествовать в Крыму, как под бдительное юридическое око попал севастопольский «Прибой». Управление юстиции ОСО направляет письмо прокурору Симферопольского окружного суда (10 июля): «По имеющимся в Управлении Юстиции сведениям в Крыму, несмотря на освобождение его от господства советской власти, продолжает издаваться газета «Прибой», проводящая на своих столбцах явно большевистские тенденции.
    Вследствие сего, Начальник Управления считает нужным поручить Вам иметь неуклонное наблюдение за содержанием статей указанного повременного издания, возбуждая в подлежащих случаях… против виновных авторов статей… преследования, так и предлагая суду об аресте преступных номеров газеты и о приостановлении издания газеты до судебного приговора»[54].
Власти так и ждут случая, чтобы прихлопнуть ненавистное издание. И он не замедлил представиться. В экстренном номере 547 «Прибой» откликнулся на арест В.А. Могилевского (о чем ниже) «в высшей степени тенденциозной» статьей «Обезглавливание рабочего движения». Вердикт: «Поскольку газета и ранее допускала в высшей степени тенденциозное и одностороннее освещение различного рода событий» и на основании распоряжения Главноначальствующего от 6 августа и временного положения о гражданском управлении в местностях, находящихся под верховным управлением ВСЮР, — выпуск газеты приостановить [55].
    Прокуратура и контрразведка осуществляли тщательную сортировку служивших при большевиках. Была заведена особая картотека «лиц, служивших в советских учреждениях», с такими рубриками: «1) фамилия, имя и отчество, 2) в каком советском учреждении служил, 3) источники, из которых извлечены эти сведения… 4) местожительство или место службы этого лица в настоящее время»[56]. Многим эта картотека стоила не только «запрета на профессию», но лишения свободы и даже жизни.
    Мартиролог жертв деникинского режима никогда не будет полным.
Август. Расстрелян за службу у большевиков офицер царской армии И.С. Статковский. Приговорены военно-полевым судом бывшие матросы Я. Карнаухов, Л. Каплин и другие. Расстреляно несколько совработников.
    Сентябрь. Расстрелян «за благоприятствование властям Советской республики» Н. Соломко.
    Октябрь. Казнены И. Омельченко и его жена (служба в советских учреждениях), Ф. Романенко, В. Варшадский, М. Устименко, П. Тупицын, А. Шнуров (сочувствие советской власти), С. Семенюк (агитация против Добровольческой армии)[57].
    О политзаключенных. На 2 сентября отбывали срок 201 человек, под следствием находились 314; на 1 октября соответственно — 279 и 508. «У нас нет даже приблизительных цифр о числе замученных и засеченных шомполами до смерти, но происходившие ежедневно расправы с рабочими говорят о том, что число это было огромное»[58].
    Большевики и сочувствующие им были объектом беспредельной ненависти деникинцев. Но репрессии не миновали и легальные как будто организации меньшевиков и эсеров.
    Уже в конце июля в тюрьме оказываются П.И. Новицкий, А.Г. Галлоп, Б.Я. Лейбман, 10 сентября — член Крымпрофа И.Б. Либин [59]. «Крымский Вестник» и учительский союз ходатайствуют о Новицком, делегация в составе Фосса, Усова, Мешковцевой, священника Медведкова — перед Главноначальствующим о Галлопе и Лейбмане. Безрезультатно. 8 августа арестован мировой судья 4-го участка Севастопольского судебно-мирового округа, бывший председатель Центрофлота эсер С.С. Кнорус. «При обыске у Кноруса обнаружена корреспонденция, из коей, по словам Начальника контрразведки, усматривается, что он вел непосредственные сношения с центральной советской властью»[60]. В ночь на 1 сентября по обвинению ни более, ни менее как в государственной измене арестован городской голова Севастополя В.А. Могилевский. На телеграмме городской управы с просьбой об его освобождении генерал Шиллинг наложил резолюцию: «Отказать»[61]. 2 сентября состоялось экстренное заседание Крымпрофа, исполкома Севастопольского совета профсоюзов и делегатов ряда союзов. Оно было несанкционированным, поэтому председательствующего Н.Л. Канторовича приговорили к шестимесячному заключению [62].
    Таким образом, в считанные дни меньшевики лишились почти всех своих вождей. Пострадали и эсеры.
    14 августа в Севастополе была задержана «известная всему югу анархистка Маруся Никифорова»[63]. О ее похождениях можно было бы написать увлекательнейший роман, но, поскольку они совершались за пределами Крыма, — это не наша тема. В ночь на 3 сентября по приговору военно-полевого суда Мария Никифорова и ее муж Бржестек были повешены. Мария «все время держала себя очень спокойно и только при прощании с мужем расплакалась»[64].
    Члены второго Краевого правительства С.С. Крым и П.С. Бобровский между тем возвращаются на крымскую землю.
    Объектом притеснений со стороны деникинской диктатуры стало и крымскотатарское национальное движение. Началось с выпуска воззвания к татарам генерала Шиллинга, в котором говорилось, «что немедленно будет приступлено к выработке, при участии выборных… от татарского населения новых правил по заведованию духовными делами магометан и вакуфами, в основу коих будет положен принцип автономии в этой области управления»[65]. На новом витке повторялся февраль 1919 года. Следовало ожидать серьезных последствий. И они не заставили себя долго ждать.
    9 августа Главноначальствующий издал приказ о закрытии Директории (которая к тому времени, во всяком случае внешне, была органом не политического, а, скорее, культурно-просветительского характера) и восстановлении Таврического магометанского духовного правления, существовавшего до Февральской революции [66].
С. Дж. Хаттатов    12 августа в 12 часов дня начальник Симферопольской городской государственной стражи вручил С.Дж. Хаттатову, председателю Директории, А.Озенбашлы, директору народного просвещения, и Сеит Мурату Эфенди, директору по религиозным делам, приказ Шиллинга.
    Директора выступили с меморандумом:
«Мы, нижеподписавшиеся Директора Крымской Национальной Татарской Директории, находясь перед фактом закрытия и прекращения деятельности… Директории, заявляем, что мы не являемся захватчиками для управления национальными делами, а являемся лицами, избранными самим народом для управления этими делами, что мы все время верно исполняли возложенные на нас народом обязанности и считаем закрытие национальной Директории и прекращение нашей деятельности актом унизительным для татарского народа» (12 августа)[67].
    Последовали многочисленные протесты со всех концов Крыма, на которые власти не обратили ни малейшего внимания. В протестах, что любопытно, вина за происшедшее возлагалась, однако, не столько на власти, сколько на «безответственную и никем на то не уполномоченную группу лиц-интриганов, стоявших в дореволюционное время у власти и стремящуюся вернуться к ней, чтобы удовлетворить свои ненасытные аппетиты и личные интересы…»[68] Газета «Миллет» писала об этих «лицах»: они подрывали работу Мусисполкома в 1917 году, явились инициаторами ареста Ч. Челебиева в июне того же года; газета прозрачно намекала и на их причастность к его убийству. Далее: устраивали «пышные банкеты» Сулькевичу с целью убедить его разогнать Директорию [69].
    Теперь традиционалисты добились своего. Вновь созданное Духовное правление возглавили Селямет Мурза Кипчакский, он же получил статус исполняющего дела таврического муфтия. Временную особую комиссию о вакуфах — Муса Мурза Таганский. Но духовные кадии в крымских уездах «почти единогласно отказались помогать С.М. Кипчакскому и от должности отказались»[70].
    Была решена участь «Миллет». 5 августа Шиллинг пишет таврическому губернатору Татищеву: «Татарскую газету «Миллет» приказываю закрыть навсегда типографию ее реквизировать»[71].
    Потом, подумав, генерал вычеркнул слово «навсегда», изобретя более изощренный прием. Используя ходатайство Вакуфной комиссии, он распорядился возобновить выпуск газеты, которая теперь полностью изменила свою физиономию, став органом традиционалистов. Место издателя занял некий Осман Мурасов, фигура явно одиозная. Позднее, при Врангеле, когда Мурасов с единомышленниками изменили название газеты на «Голос Крымских Мусульман», начальник отдела печати Г.В. Немирович-Данченко дал ему такую сочную характеристику: «Мурасов получил 550 тысяч рублей и 17 пудов бумаги на издание «Голоса», но «целыми неделями делал перерывы в издании газеты, проживая в г. Севастополе, где он вел нетрезвый образ жизни, что установлено мною, когда Мурасов в пьяном виде являлся ко мне на прием» (31 августа 1920 года)[72].
    Однако это было еще далеко не все.
    23 августа здание Директории оцепили войска, начались обыски, а затем и аресты. В первых числах октября в Мелитополе арестован — с формулировкой: выдавал «ложные свидетельства народным учителям, на основании которых эти лица освобождались от воинской повинности», — А. Озенбашлы»[73]. Еще ранее — взяты под стражу С. Дж. Хаттатов, А. Боданинский, Х. Чапчакчи, А. Хильми, Мустафа Бадраклы, Сейдамет Кезлевли и другие.
    Что же им инкриминировалось? Многое. В производстве Таврического губернского уголовно-розыскного управления возникло дознание по обвинению некоторых членов Курултая-Директории в принадлежности к коммунистической партии. На сей раз прокуратура Симферопольского окружного суда взялась за дело со всей серьезностью. Пошли непрерывные допросы свидетелей (все — крымские татары) и обвиняемых, изучение газет и других материалов. Вел дознание следователь подпоручик А. Бибер.
    Из показаний свидетелей.
    Сеит Халиль Азаров. Хаттатов вел агитацию в пользу образования в Крыму ханства и соединения с турками, получив от правительства на эти цели 1,5 миллиона. Затем предлагал соединиться с большевиками, называя советскую власть «самой крепкой». Содействовал первому большевистскому правительству.
    Пенкольский. Хаттатов и другие агитировали в пользу большевиков, по их указаниям последние производили обыски и аресты. Боданинский и Бадраклы сняли в Бахчисарае орел с памятника в честь 300-летия Дома Романовых, объясняя, что «в восточной стороне не должно быть памяти о Европейском могуществе», уничтожили три каштановых дерева, посаженных в 1886 году Александром III, Марией Федоровной и наследником Николаем.
    Апаз Ширинский. Айвазов и Хильми выступали за создание Крымского ханства, поддерживая тесную связь с турками и получая от них деньги. Офицеры турецкого генштаба были прикомандированы к Директории. В газете «Ени-Дунья» Озенбашлы и Хаттатов поместили заявление следующего содержания: «Мы вошли в сношение и связь с советскими войсками», стремясь к «борьбе с темной силой добровольческой армией».
    Ибриш Садовников. Бадраклы, Айвазов убеждали татар не давать солдат Добрармии.
    Сулейман Мирза Крымтаев, член кадетской партии, депутат Меджлиса. Обвиняемые были в контакте с Турцией, получая оттуда деньги, и c Украиной. В Киев ездили к Петлюре Озенбашлы и Везиров. В Советскую Россию — Чапчакчи и Боданинский. Стремились к отделению Крыма от России. Утверждали, что Добрармия — враг татар.
    Амет Бекиров. Главными участниками переговоров с украинцами об отделении Крыма от России — Хаттатов, Озенбашлы, К. Усеинов, А. Челебиев и Дж. Сейдамет. В газете «Миллет» Кермин Чакли «писал чисто большевистские статьи: «долой войну, довольно крови, долой империализм…» В начале 1919 года члены Директории заявляли, что «власть советская непобедимая, твердая, самая лучшая».
    Обвиняемые не признали себя в принадлежности РКП(б). Только Кезлевли заявил, «что в 1918 году он был товарищем Председателя Следственной Комиссии в Совете Р. и К. Депутатов. В 1919 году он был товарищем Председателя Военно Революционного Совета, в круг обязанностей которого входило наблюдение за правильностью реквизиций всякого рода продуктов и вещей для войск Красной армии; затем был назначен товарищем Председателя Следственной Комиссии, переименованной впоследствии в Чрезвычайную Комиссию»[74].
    Отделить зерна от плевел, распутать этот клубок, где слились султанская Турция и Украина, Германия и Советская Россия, младотурки и большевики — все против белых, — чрезвычайно сложно. Документы, проливающие свет на то, чем завершилось следствие, нам не известны. Вывод, однако, напрашивается: противоречия между крымскотатарским и белым движением приобретают к концу 1919 года антагонистический характер. Усиление крена первого в сторону большевизма стало неизбежным.
    Активное сопротивление белым оказывали в основном коммунисты. Крымский ОК РКП(б) вынужден был, в связи с положением на фронте, перебраться в Одессу, где сформировалось его бюро, которое, в свою очередь, эвакуировалось сначала в Киев, затем в Москву. Подполье в Крыму переживало кризис: связи разорваны, центр отрезан, денег нет, ибо оставленные советские знаки отменены деникинцами, организация слаба и засорена случайными людьми и агентами [75]. Члены партийного цента — С. Я. Бабахан [76], А. Ольнер, Хайкевич, Шульман — были не готовы к подобной работе.
    К ноябрю 1919 года руководящий подпольный центр (временное бюро) все-таки восстановили, его возглавили С.Я. Просмушкин (Спер), С.Я. Бабахан, А.Н. Бунаков, Б. Горелик (Моисей). На переломе 1919-1920 годов — создан подпольный Крымревком и ревкомы в ряде городов. Их целью стала подготовка вооруженного восстания. В ревком, помимо большевиков, вошли два представителя Южной группы анархистов-коммунистов, левый эсер [77], социал-демократ-интернационалист (Л.П. Немченко): интернационалисты порвали с меньшевиками. Недовольство господством белых ширилось.
    Одна за одной, с помощью с огромным риском прорывавшихся из центра работников, возникают местные парторганизации. Первыми — Севастопольская (В.В. Макаров, И.А. Севастьянов, А.Н. Бунаков и другие), Симферопольская (руководители: С.Я. Просмушкин, Б. Горелик), Феодосийская (во главе с авторитетным И.А. Назукиным), Ялтинская (П.М. Ословским) и т. д.
    Диверсионные акции (например, попытка потопления крейсера «Генерал Корнилов» 22 декабря), индивидуальный террор, освобождение арестованных, повстанческое движение, подпольная печать — все это в сильной степени подрывало тыл белых и побуждало искать самые действенные формы борьбы с подпольем — от провокаторства и жестоких казней до императивных аналитических «разработок». Вот одна из них, доказывающая, что карательные органы ВСЮР имели адекватное представление о том, с каким серьезным противником они столкнулись.
    «Работа большевиков… ушла в подполье и руководящую роль в ней играют комитеты из небольшого количества вполне надежных партийных лиц. Во избежание провала, работа комитетов ведется при весьма конспиративной обстановке: заседания проходят тайно, распоряжения отдаются устно, все письменные доказательства работы, а также запасы оружия и взрывчатых веществ хранятся вне квартир, зарываются в землю или прячутся по разным потайным местам». Поэтому удар следует наносить именно по комитетам, а не вылавливать рядовой «безличный элемент». Но доказательства обыкновенно — «ничтожны и малочисленны», следовательно арестованных приходится отпускать. Желательно иметь право задерживать их на срок хотя бы до трех месяцев (не имея доказательств. — Авт.), чтобы за это время обезвредить организации и сорвать партийную работу [78].
    В январе-марте 1920 года контрразведка смогла добиться успеха. Почти все упомянутые выше лидеры большевиков были выявлены и расстреляны. Но подполье отнюдь не было уничтожено. Оно постоянно возрождалось.
    Так гражданская война, принимавшая всевозможные обличья, делала из человека все более совершенную машину для истребления соотечественников.
Правда, среди приказов Главнокомандующего мы изредка обнаруживаем нечто, напоминающее гуманность. 14 декабря было объявлено «прощение с восстановлением во всех правах, не исключая и права на чин и звание, заслуженные в старой русской армии, тем лицам, служившим в красной армии и советских учреждениях, а также способствовавшим и благоприятствовавшим деятельности советской власти и ее войскам», которые отбывают наказание, но не подлежат смертной казни и каторжным работам. Впрочем, приговоренные к каторге могут в качестве рядовых «загладить свою вину перед родиной»[79]. Но в чем смысл этого выбивающегося из общей колеи приказа? Разумеется, в том, чтобы после поражений подкрепить ВСЮР.
    Экономика продолжала дрейфовать в сторону все большей случайности и хаотичности принимаемых мер и, в то же время, полного пренебрежения интересами трудовых слоев. 12 августа вводится свобода торговли [80]. Цены сразу взлетают вверх. Первое влечет за собой второе — отмену хлебной монополии [81]. Разворачивается денационализация. Цены взлетают еще выше.
    Бессмысленно озлобляя крестьян, власти повышают арендную плату до трети урожая, вывозя при этом хлеб за границу десятками тысяч пудов: разрушается сельское хозяйство.
    Стремясь пополнить бюджет, Главноначальствующий 19 августа вводит вольную продажу вина («не выше 16-гр.»[82]), потом, с 15 ноября — водки. Но какой пассаж — ее просто нет в Крыму.
    Могли ли такие меры обеспечить хотя бы относительную стабильность экономики — одно из слагаемых победы?
    Администрация подумывает о восстановлении крымских денег. Затем Главноначальствующий обнаруживает, что «за последнее время на территории Крыма явочным порядком возникло большое количество меняльных лавок и контор разных наименований, занимающихся главным образом покупкой и продажей русской и иностранной валюты и своими действиями способствующих искусственному снижению курса рубля». Следует суровый приказ от 5 марта: все лавки закрыть, сделки в иностранной валюте — прекратить, виновных в нарушении — предавать военно-полевому суду [83].
    На фоне объявленной свободы торговли иные меры Деникина весьма напоминают военный коммунизм или грядущую «командную экономику». Например, 22 июня Главнокомандующий предписывает: «В целях своевременного успешного засева полей, впредь до разрешения земельного вопроса, вменяется в обязанность владельцам, а также и обществам, в действительном пользовании коих земля в настоящее время находится, немедленно озаботиться подготовкой полей к осеннему засеву»[84]. Не правда ли — чрезвычайно похоже на указания ЦК и обкомов райкомам и председателям колхозов?
    Или еще. 27 июля Главноуполномоченный торговли и промышленности при ВСЮР Л. Ященко сетует: «К сожалению, многие торговцы понимают свободу торговли как свободу спекуляции». И разъясняет: «Разница между предпринимательским торговым барышом и спекулятивным взвинчиванием цен каждому торговцу хорошо известна (но где же кончается одно и начинается другое? — Авт.), посему предупреждаю, что в случае обнаружения спекулятивной торговли, мною немедленно будет сообщаться военным властям для предания виновных военно-полевому суду»[85].
    Неудивительно, что уровень жизни неминуемо катился вниз. Жить стало хуже, свидетельствуют современники, чем при большевиках. Зарплата учителя, к примеру, составила в октябре 450 рублей в месяц, квалифицированного рабочего — 1200-1500. А пара сапог, по официальным — не рыночным — ценам, стоила 5500 (годовая зарплата учителя), килограмм сахара — 162, масла — 375 рублей [86].
    Закономерно растет смертность, распространяются эпидемии: в 1919 году холера, инфлюэнца, тиф, в 1920-м — то же самое плюс случаи чумы.
    Все попытки рабочих, крестьян, служащих хоть как-то улучшить свое положение караются беспощадно. В деревнях опять появляется наводящий страх и ужас своими наездами отряд Шнейдера, которого не так давно открыто требовали отдать под суд. В Ак-Мечетской волости крестьяне, не желающие отдавать неподъемную для них арендную плату, оказывают карательному отряду первое в Крыму массовое вооруженное сопротивление. Последовала неизбежная расправа.
    Жесточайший авторитарный режим, действовавший подобными методами, был, по нашему мнению, обречен. Он не имел никакой полноценной идейной, политической и экономической программы, помимо абстрактной «великой, единой и неделимой». Он не имел массовой опоры. Он существовал исключительно приказами, насилием, арестами и казнями. Он «весомо, грубо, зримо» разлагался.
    И никакая английская помощь спасти его не могла.
Добровольческий «строй» потерпел вполне заслуженное поражение.
17 марта 1920 года Деникин переносит Ставку в Крым. Остаются считанные дни до его ухода с политической сцены. За границей Антон Иванович напишет мемуары, где с редкой правдивостью подтвердит практически все, подытоженное нами.
    Его преемник сделает выводы из катастрофы «деникинщины». И у него будет программа.

ДАЛЬШЕ