КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава IV. Год 1920

Крым при Слащеве, отставка Деникина, Врангель
    Ситуацию на фронте в начале 1920 года можно охарактеризовать в нескольких словах: отступление всех белых армий, порой переходящее в бегство. Правда, 3-й — затем Крымский — корпус генерала Я.А. Слащева, остановив наступление красной бригады 46-й стрелковой дивизии в декабре, а потом, имея не более пяти тысяч, — 13-й армии в январе-марте, сумел зацепиться за Перекопом, удержав Крым [1] — последний бастион белого движения. Но это был единичный успех.
    Как в армии, так и в тылу преобладало подавленное, если не паническое, настроение. Наступили «дни общего развала, тревоги и неудовольствия»[2]. Разваливался — фронт; тревожно было — и за собственную жизнь, и — для меньшинства — за судьбы страны; растущее неудовольствие вызывал Главнокомандующий ВСЮР А.И. Деникин и его действия. «…Все громче раздавались голоса, обвинявшие Главнокомандующего в катастрофе. Враждебными элементами неудовольствие это усиленно муссировалось, распространялись слухи о «готовящемся перевороте»[3]. Причем голоса раздавались и на фронте, и позади него.
Генрал Шиллинг    Армия была травмирована неудачами, искала «козла отпущения» — в Деникине и его «злом гении», начальнике штаба И.П. Романовском (уже после отставки, 5 апреля, убитом в Константинополе поручиком М.А. Хорузиным), Н.Н. Шиллинге, особенно после беспорядочного, стоившего многих жертв оставления им Одессы в 20-х числах января, В. З. Май-Маевском… И, как водится, искала замену, спасителя.
    Тыловых возмущало и другое. «Трагедия Деникина и др. военных руководителей, — писал публицист, отражая мнение многих, — заключается в том, что вокруг них нет лиц, которые не только хотели, но и могли бы взять на себя политическое руководство возродившейся страной». Окружение Деникина отстало от жизни: не утвержден законопроект о выборах в земские собрания — земство умирает, ничего не сделано ни в крестьянском, ни в рабочем вопросе, ни в экономике, ни для оздоровления тыла [4].
    Вариант спасения, который к весне 1920 года стал просматриваться все яснее, да и подбрасывался из-за рубежа, — переговоры с Москвой. Но Деникин совершенно лишен гибкости. Он не намерен сдавать ни одну из своих позиций, считая это твердостью. Он чужд поискам и компромиссам.
    1 февраля военный корреспондент английской «Дейли Экспресс» И.Г. Гондсон взял у Главнокомандующего интервью.
«На каких условиях вы заключили бы мир с большевиками?»
«Мое единственное желание — это совершенное уничтожение советского режима. Я должен вешать всех, причастных к ужасам большевизма… Об Учредительном Собрании можно будет говорить только после наведения порядка в стране».
«Добровольческая армия — это символ монархии?»
«…Прочная демократическая армия.
(…)
Земельный вопрос — может быть разрешен только хорошо проведенной эволюцией. Пусть с ним разбирается Учредительное Собрание».
«Национальный вопрос? (…)»
«Я не могу допустить, чтобы Россия была отрезана от морей, что, кажется, проделывается на Балтийском побережье. Если Россия будет разделена на части, — рано или поздно изнутри поднимется ропот протеста для нового объединения с окраинами»[5].
Если в последнем можно усмотреть государственную мудрость, то в остальном…
    А что же Южнорусское правительство? Оно совершенно бессильно, хотя и пытается что-то сделать. В февральской его декларации мы находим пункты о восстановлении русской государственности посредством Учредительного собрания и с опорой, главным образом, на «трудящихся крестьян, казаков и рабочих» (а политика Деникина? — Авт.), передаче земли тем, в чьих руках больше нормы (какой? — Авт.), страховании рабочих и льготах кооперативам [6]. Но все остается на бумаге: Деникину не до того. Главнокомандующий «свое» правительство игнорирует.
    Интересный земельный законопроект разрабатывает министр земледелия, казак, считавшийся левым, П.М. Агеев. Волостные советы, по его проекту, производят тщательный учет земель; уезды, получив все необходимые данные, занимаются отчуждением и распределением земли среди нуждающихся; «сохраняется мелкая земельная собственность, нормы которой устанавливаются губернским советом различно по районам в зависимости от остроты малоземелья в данном районе и степени культурности хозяйства»[7]. И, кстати, никакого выкупа.
    Но плод размышлений Агеева опять-таки остается его личным делом.
Взоры все чаще и чаще останавливаются на фигуре бывшего командующего Кавказской и Добровольческой армии генерал-лейтенанте П.Н. Врангеле и его неизменном спутнике, генерале от кавалерии, бывшем начштаба П.Н. Шатилове.
    Врангель в это время в Новороссийске. После провалов в Донбассе он не у дел. Н.Н. Шиллинг предлагает ему должность своего помощника по военной части. А генерал А.С. Лукомский, влиятельный английский советник генерал Хольман, во время бездарных действий Шиллинга в Одессе, приходят к выводу, что человеком, способным остановить продвижение красных в Крым, может быть только Врангель. Однако у Главнокомандующего, чувствующего во Врангеле сильного соперника, иное мнение. Между ними и старые счеты: в бытность свою командующим Кавказским фронтом Врангель интриговал против Деникина, всячески раздувая культ самого себя. Деникин «доволен делами в Крыму и Слащевым и поэтому не считает необходимым, чтобы вас направили в Крым…» (Лукомский — Врангелю, 25 января). «Генерал Слащев исправно бьет большевиков и со своим делом справляется. В случае отхода из Одессы в командование войсками в Крыму вступит генерал Шиллинг» (Деникин — Врангелю, 25 января)[8].
    Честолюбивый Врангель взбешен. «…Сознавая, что мною воспользоваться не хотят и дела для меня ни в армии, ни в тылу не находится, не желая оставаться связанным службой и тяготясь той сетью лжи, которая беспрестанно плелась вокруг меня, я решил оставить армию»[9], — вспоминает он.
    Отставка принимается. Врангелю разрешено выехать в Крым, где у него дача. Отправив семью в Константинополь, Врангель 31 января прибывает на Севастопольский рейд. О даче он, однако, не вспоминал, предпочитая проживать на пароходе «Александр Михайлович», том самом, на котором приплыл, то есть держаться поближе к событиям.
    Интерес к опальному полководцу, да еще тесно связанному с Крымом, велик. Сразу же по прибытии просит его об интервью журналист из «Крымского Вестника».
    «Я прибыл сюда, как частное лицо, — заявил генерал.
— Ничего о положении на фронте я сказать не могу, так как остался не у дел после расформирования моей армии. Я провел 5 недель в Новороссийске как совершенно частный человек. Чувствуя себя все еще связанным по рукам и ногам, я подал в отставку.
— Долго ли вы намерены пробыть у нас?
— Здесь в Севастополе я пробуду еще несколько дней, а затем отправлюсь в Ялту, где у меня есть дача. Там я и буду жить постоянно.
— За границу я не поеду, — сказал в заключение ген. Врангель, — так как слишком люблю Россию и, быть может, еще смогу быть ей полезным»[10].
    Врангель становится очередным «возмутителем спокойствия» в Крыму. Что же происходит на полуострове, который стал теперь Черноморской губернией?
    Крым напоминает большой цыганский табор. Здесь — буржуа, служащие, интеллигенция, люмпены и всякого рода темные личности со всей России. Сюда принесло даже судно из Владивостока с банковскими служащими. Здесь собрался цвет русской литературы: А.Т. Аверченко, В.В. Версаев, М.А. Волошин, О.Э. Мандельштам, И.Д. Сургучев, К.А. Тренев, Е.Н. Чириков, И.С. Шмелев, И.Г. Эренбург и многие другие. Здесь лучшие русские журналисты, актеры и киноактеры. Здесь очень много духовных лиц. Здесь всевозможные тыловые части. Здесь, наконец, масса дезертиров, а также раненых и выздоравливающих. «В Крыму скопилось огромное количество разрозненных тыловых войск, части управлений, громадное число беженцев. Запуганные, затерянные, потерявшие связь со своими частями и управлениями, не знающие, кого слушаться, они вносили собой хаотический беспорядок»[11].
    И все хотели одного — есть и иметь хоть что-то. «…Крым был наводнен шайками голодных людей, которые жили на средства населения и грабили его. Учета не было никакого, паника была полная. Каждый мечтал только о том, чтобы побольше награбить и сесть на судно или раствориться среди незнакомого населения»[12].
    Командующий Севастопольской крепостью (комендант) и войсками Черноморской губернии генерал В.Ф. Субботин и губернатор, граф Н.А. Татищев, справиться с этим человеческим половодьем не могли никак. Базовые инстинкты множества людей оказались сильнее, чему в немалой степени способствовала разрешенная 23 декабря свободная продажа спиртного. Наверху оказывались, понятно, самые отъявленные и оборотистые. «Идет гражданская война, полная ужасов и крови. Страна разорена — нет земледельческий орудий, одежды, лекарств, нет азбуки для детей. Промышленность и транспорт погибли. Доедаются последние крохи бывших богатств.
    Мы в агонии, умираем.
    А здесь всевозможные шакалы всевозможных пород рвут последние отрепья с разграбленной, обезнищенной России: спешат вывезти за границу последнее сырье, хлеб, табак и вино, ничего не давая в обмен народу, кроме никому не нужных бумажек»[13], — сокрушался журналист.
    К растаскиванию немногого оставшегося приложили в 1920 году руку не только мелкого пошиба «предприниматели», но и сливки тогдашнего крымского общества — от генералов В.З. Май-Маевского, В.Л. Покровского до, как ни печально, будущего главы правительства А.В. Кривошеина. У многих офицеров и солдат, прошедших на фронте все круги ада, эта вакханалия не вызывала ничего, кроме озлобления.
    Хоть немного смягчить ситуацию могла, как ее тогда называли, «разгрузка» Крыма.
    Организованная эвакуация началась к середине января. Ответственным за ее проведение был назначен помощник генерала Субботина по гражданской части бывший воронежский губернатор и будущий начальник управления С.Д. Тверской. Эвакуации подлежали раненые, больные, семейства военных и чиновников, лица до 17 и после 43 лет, негодные к военной службе [14]. Их размещали в лагерях, что были устроены союзниками под Константинополем, на Принцевых островах и в Болгарии. К апрелю, с учетом беженцев, количество россиян в Турции, Болгарии и Сербии составило 45 тысяч человек (почти половина — офицеры)[15].
    О том, каким же было истинное положение дел с продовольствием в Крыму (а кормить было нужно десятки тысяч: В.И. Ленин говорил о трехстах [16]), судить непросто. Один из авторов, ссылаясь на известного крымского экономиста М.Е. Бененсона, пишет о том, что в период 1916-1918 годов Крым не только покрывал всю свою потребность — 9 миллионов пудов в год — в продовольственных хлебах, но и имел около 10 миллионов пудов излишка (во что, откровенно говоря, верится с трудом. — Авт.). А «блестящий урожай 1919 года дал избыток не менее 15 мил. пуд.» Следовательно, заключает автор, «Крым вполне обеспечен хлебом более, чем на полтора года, и для него не опасен ни недосев, ни недосбор в случае неурожая… (…) В общем и целом Крым должен быть признан, даже в условиях отрезанности от других районов, достаточно благополучным в продовольственном отношении»[17]. (Армия? Беженцы? Бесконтрольный вывоз?).
    А вот у Таврической губернской земской управы иное мнение: ввиду резкого сокращения осенних посевов Крыму угрожает голод [18].
    Или: зарисовка с натуры.
    «У пекарен длиннейшие хвосты. Хлеба нет, с каждым днем его все меньше и меньше и вольная (рыночная. — Авт.) цена его все повышается.
    Обыватель ропщет. В семьях растерянность. Потому что для трудового люда хлеб в последние дни был чуть ли не единственным источником питания, в виду невероятного повышения цен на прочие продукты»[19].
    Уместнее всего для нас объективный анализ ситуации в сельском хозяйстве. Итак, посевные площади сократились к 1920 году (с начала гражданской войны или с 1914 года? — Авт.) почти наполовину. Крестьяне сеять не желали (реквизиции, арендная плата и пр.), крупные землевладельцы — боялись (отберут). В тяжелом состоянии огородничество, заброшено две трети виноградников, особенно плохо с овцеводством (военные всех цветов любят баранину). Помещики вообще свертывают всякое производство, и «почти вся посевная площадь Крыма перешла в фактическое владение крестьян…» Даже немцы стали сокращать хозяйства. «Из групп и слоев населения крепче других держатся Болгары, экономически наиболее сильная группа населения»[20].
    Стремясь поправить положение дел за счет избыточного населения, генерал Субботин постановил 29 декабря: ввести (подобно большевикам) трудовую повинность мужчин от 17 до 45 лет включительно. Привлекаться к несению повинности должны, разъяснял он, «преимущественно люди физически здоровые, трудоспособные и не обремененные как служебными обязанностями, так и делами своей профессии»[21]. Не исключалось, а даже предполагалось несение повинности буржуазией, которая своим поведением настолько переполнила чашу терпения военных властей, что Шиллинг и Субботин подписали 3 февраля приказ (жесткий по форме, но, откровенно говоря, пустой по содержанию): «Обеспеченные классы населения, укрывающиеся за спинами моих славных бойцов фронта и часто имеющие наглость критиковать действия последнего, не оказывая ему никакой помощи, являются главными преступниками против общего дела борьбы с большевизмом и будут мною привлечены к этой борьбе материально и индивидуально»[22].
    Разумеется, буржуазия пропустила тирады, как поговаривали, нечистого на руку Шиллинга мимо ушей. Кого нужно — она всегда могла подкупить.
    А с трудовой повинностью получилось то, чего и следовало ожидать. Брали старше 45 лет, больных, — в подавляющем большинстве евреев; несмотря на то, что в приказе было выделено — «в первую очередь надлежит привлекать состоятельных лиц», — брали служащих, рабочих, даже занятых в оборонном производстве, далее — журналистов, инженеров, студентов… Не трогали только спекулянтов и аферистов. Хватали на улицах, вытаскивали из квартир, вели в участки под вооруженным конвоем. Короче, превратили «трудовую повинность в карательную экспедицию. (…) Так действовали во времена Николая, даже не второго, а первого»[23].
    Обнаруживший «отловленных» и выслушавший их генерал Слащев, рассвирепев, велел немедленно отправить их по домам.
    Обращаясь к внутрикрымской политической жизни, прежде всего отметим, что она связана не с именем бесцветного Н.Н. Шиллинга, формального правителя Крыма, запятнавшего себя Одессой, а с колоритной фигурой Слащева.
    Генерал Слащев предстает в литературе в разных ипостасях — то это жестокий тиран и истязатель, то опять-таки тиран, но при этом чуть ли не карикатурный персонаж. Булгаковский Хлудов далек от реального исторического лица. Нам представляется (речь идет только о первой половине 1920 года), что Слащев, мономан по натуре, был всецело поглощен одной идеей: Крым нужно, а главное, можно защитить. Этой идее он, со всей своей энергией, решительностью, храбростью, громадным уважением, которым он пользовался в армии, — подчинил все, часто перегибая, тратя больше, чем, по здравому смыслу, следовало бы. Отсюда — этикетка «Слащев-палач», чуть ли не первый садист в белых войсках.
    Однако Слащев не был патологически жесток, как, например, генералы А.П. Кутепов, А.Г. Шкуро, В.Л. Покровский, тем более, не сочетал в себе жестокость с беспринципностью, как двое последних. Репрессии, связанные с его именем, объяснялись именно доминантой: раз они мешают мне делать мое, самое главное, необходимое родине дело — их нужно убрать. Слащев считал, что только он на высоте положения — прочие или бегут или разлагаются в тылу (кстати, в этом была доля истины)[24]. Весь Слащев — в своих знаменитых «суворовских» приказах, над которыми издевались Врангель и другие, но которые столь по-своему замечательны, что их, право, стоило бы издать отдельной книгой. Однако ноша, которую он нес, отстаивая Крым, оказалась слишком тяжела. Здесь кроется часть объяснения странностей Слащева, наркотиков и алкоголя, неврастении и быстрого старения.
    Врангель живописал: «Я видел его в последний раз под Ставрополем, он поразил меня тогда своей молодостью и свежестью. Теперь его трудно было узнать. Бледно-землистый, с беззубым ртом и облезлыми волосами, громким ненормальным смехом и беспорядочными порывистыми движениями, он производил впечатление почти потерявшего душевное равновесие человека.
    Одет он был в какой-то фантастический костюм, — черные с серебряными лампасами брюки, обшитый куньим мехом ментик, низкую папаху «кубанку» и белую бурку.
    Перескакивая с одного предмета на другой и неожиданно прерывая рассказ громким смехом, он говорил о тех тяжелых боях, которые довелось ему вести при отходе на Крым, о тех трудностях, которые пришлось преодолеть, чтобы собрать и сколотить, сбившиеся в Крыму отдельные воинские команды и запасные части разных полков, о том, как крутыми беспощадными мерами удалось ему пресечь в самом корне, подготавливавшееся севастопольскими рабочими восстание»[25].
    Однако в чем-чем, а в честолюбии Слащева, в отличие от того же Врангеля, обвинить нельзя. К официальной власти он не рвался.
    Слащев не любил решать тыловые вопросы, не разбирался в политике, во многих аспектах гражданской жизни. Но, за неимением достойной кандидатуры, он вынужден был заниматься всем этим. Поэтому период с января по март 1920 года мы по праву можем назвать «слащевским».
Таким образом, репрессии продолжали определять собой крымскую жизнь.
    Дабы забить последний гвоздь в сложившийся карательный аппарат, Слащев издал в январе приказ по 3-му армейскому корпусу и войсковым частям Крыма: «…Учредить военно-полевые суды для рассмотрения на месте дел лиц, нарушающих государственный порядок, общественную безопасность и интересы населения, лиц, действующих во вред Добрармии, нарушая приказы Добрармии и приказы, изданные в порядке Верховного управления»[26]. Представляется, что приказ служил обоснованием учреждения как бы собственного, «параллельного» военно-полевого суда при ставке Слащева, в Джанкое, который наводил ужас на все население Крыма.
    Главным объектом неутомимых преследований служили, конечно, большевики. В ночь на 20 января был арестован севастопольский горком РКП(б). 23-го 9 человек приговорены к смертной казни, а именно: А.Н. Бунаков, И.И. Ашевский, И.М. Вайнблат, М.З. Иоффе, М.С. Кляченко, С.С. Ключников, И.А. Севастьянов, В.В. Макаров [27]. Л.Х. Шулькина. (Подсудимый М.А. Исдлович оправдан). Были схвачены и казнены руководители Феодосийского (28 человек во главе с И.А. Назукиным), Керченского (Р.В. Шмидт, И.Д. Громозда и другие — всего 4 человека), прочих большевистских комитетов. В марте арестовали членов Мусульманского бюро при Крымском областкоме РКП(б) — это: Амет Мамут-оглу (Рефатов), Асан Изет-оглу, Сеит Амет Баталов, Мухамет-джан Урманов, Казамзы Сакаев, Асан Сакаев, Мурат Рашид Асанов, Сеит Ислям Сеит Апаз-оглу, Мустафа Баличиев, Н.М. Ярко-Аптекман, Ислям Умеров, Е.Я. Жигалина. Бюро имело «своей целью, — как гласил приказ по добровольческому корпусу от 13 апреля, — путем вооруженного восстания против власти и войск вооруженных сил Юга России, изменение установленного на территории Крымского полуострова государственного строя…» [28]. Ходатайство В.А. Оболенского не возымело последствий для обвиняемых. Шестеро из шестнадцати членов бюро были в апреле приговорены к расстрелу.
    Жертвой, как и в предшествовавшем году, мог стать любой. В ночь с 6 на 7 января в Севастополе был убит гласный думы, правый эсер И.Е. Марков, известный и как убежденнейший противник большевизма, и как человек, спасший жизнь нескольким офицерам и генералу Мочульскому в дни красного террора [29]. В январе был предан суду начальник севастопольского сухопутного контрразведывательного управления С.И. Руцинский. Он обвинялся в том, что служил в Красной Армии, а затем стал большевистским агентом в контрразведке, подделав документы на имя полковника русской армии. Несмотря на столь жуткие обвинения, после 6-часового разбирательства Руцинский был оправдан [30].
    И вдруг в водовороте военных неудач, разочарований и озлобления, полного нравственного падения верхов и разгула насилия над населением, 22 февраля вспыхивает так называемый бунт капитана Орлова.
    Н.И. Орлов, командир 1-го добровольческого полка (см. с. 177; прим. 116, с. 199), получил известность еще до 1920 года, яростно выступая против злоупотреблений начальства (возможно, в этом сказывался и своеобразный комплекс неполноценности, проистекавший из «всего лишь» капитанского звания). Храбрец, имевший 10 ранений, однако, согласно Слащеву, «неудачник, за время войны не подвинувшийся выше капитана, но со страшным самолюбием и самомнением»[31].     А также, добавим, — наивностью и простодушием, что очень заметно по его многочисленным воззваниям. Орловым, как нам представляется, владели еще два сливающиеся воедино чувства: справедливости и сохранения в чистоте риз белого движения.
    В конце декабря Слащев посылает близкого ему герцога С.Г. Лейхтенбергского, князя Романовского, члена семьи царствующего дома, в Симферополь для «заведывания корпусным тылом и формированиями»[32]. Здесь герцог знакомится с Орловым. Капитан начинает сбивать из отирающихся в тылу вояк Крымский (Симферопольский) полк добровольцев. Слащев благоволит к Орлову, помогает, чем может, и к концу января полк налицо и насчитывает уже 1500 человек.
    Что было неизвестно генералу — Орлов вел переговоры (с информационной целью, пишет знаток событий [33]) с большевиками. Обе стороны стремились прощупать друг друга. Капитан, демонстрируя политическую безграмотность, дает себе загадочную характеристику: он правее левых эсеров, но левее правых эсеров. В Симферополе уже открыто поговаривают о захвате власти, но, как ни странно, до Слащева эти разговоры не доходят. Большевикам нужно от Орлова пока одно: освободить политзаключенных (в симферопольской тюрьме их более ста).
    22 января Орлов получает от Слащева приказ: выступить на фронт. Вместо этого он, распропагандировав часть полка, действуя, якобы, от имени Слащева, без сопротивления захватывает Симферополь. Располагавшиеся в городе запасные части и немецко-татарский отряд лейтенанта Гомейера, формировавшийся параллельно с орловским, объявляют нейтралитет.
    Орлов арестовал губернатора Татищева, коменданта Субботина, должностных лиц, известных своими злоупотреблениями, начальника штаба войск Новороссии, полковника В.В. Чернавина, начальника гражданской части при Шиллинге Брянского. Политзаключенных он, однако, не освободил, и большевики к Орлову охладели.
    Того же числа в срочном порядке было назначено частное совещание гласных Симферопольской городской думы для обсуждения создавшегося положения. На совещание явился некий офицер от Орлова и «сказал, что никакого переворота не произошло и что сегодняшний день является лишь результатом той спекуляции и разрухи, которая наблюдается в тылу. Не преследуя никаких других целей, участники движения считают необходимым обратить внимание людей, стоящих во главе, на то, что надо избавить большинство от эксплуататоров и грабителей. Этим путем они не играют на руку большевикам, а, наоборот, хотят облегчить положение товарищей на фронте. Отдельные представители Добровольческой Армии своим отношением к населению в тылу вызывают недовольство и местные восстания зеленых. Надо оздоровить тыл, чтобы сдержать натиск большевиков (выделено нами. — Авт.). О переменах гражданской власти не думали, так как вся мысль направлена на условия военной среды. (…) — Генералу Слащеву они подчиняются и донесли о всем происходящем. Приказ Слащева о высылке на фронт обмундирования не исполняется, и солдаты мерзнут и болеют, почему и решено исполнить это распоряжение и снабдить фронт необходимыми вещами. Согласно последним сведениям генерал Слащев вошел с капитаном Орловым в соглашение»[34].
Собственно, в этих словах и заключена программа Орлова. Более кратко ее можно представить так: «Генералы нас предают красным, они не способны спасти положение. Долой их. Станем вместо них и поведем борьбу»[35]. Таким образом, это был своеобразный бунт младшего офицерства против комсостава, сочтенного разложившимся и недееспособным. (Особенную ненависть вызывали фигуры Май-Маевского и Шиллинга).
    Кто окружал Орлова и на кого он опирался? Были в его отряде и «легальные дезертиры», и лица темные, авантюрного склада, и, видимо, просто алкавшие справедливости. Об иных, кроме Орлова, вожаках движения литература почти умалчивает. Мы выделим поручика Динцера — «идеолога Орловского движения», как сформулирует позже Симферопольская прокуратура, решительного поручика Серебрякова, настаивавшего на расстреле арестованных [36], как бы заместителя Орлова Дубинина, расстрелянного Слащевым. Есть сведения, что орловцы встретили благосклонный прием у татар горных деревень.
    Свой штаб «начальник гарнизона г. Симферополя» Орлов разместил в Европейской гостинице. Отсюда он рассылает свои многочисленные воззвания, отпечатанные типографским способом [37]. Среди них оказалось одно явно большевистского, антислащевского содержания, вряд ли вышедшее из-под пера орловцев, тем более что они сразу от него отмежевались. Скорее всего, это был остроумный ход большевиков-подпольщиков, да и бумага, на котором отпечатано воззвание, отличалась от других цветом.
    В этих документах встречаются и призывы социально-политического толка. Например: «Молодые офицеры, глубоко любящие свою Родину, решили призвать всех к порядку! Все для фронта и для успеха борьбы с коммунистами, а для этого нужен крепкий тыл. Крестьяне и рабочие должны получить немедленно землю и хлеб! (…) Необходимы гарантии законности действий граждан от произвола чрезвычаек (и) контрразведок»[38]. Лозунг «Земля — крестьянам, хлеб — рабочим!» становится «ходовым» в орловском движении.
    Читая эти листовки, вряд ли назовешь Орлова авантюристом, как повелось с легкой руки Врангеля [39] и других. Он знал, что делал. Недаром Слащев констатировал: «Орловщина была серьезным движением, с которым пришлось очень и очень считаться. Одесская эвакуация Шиллинга дала ей твердую почву»[40]. Орлову многие — иные и открыто, как в Севастополе, — сочувствовали в армии. К нему с явной симпатией относилось население, вначале (не имея никакой информации) гадавшее, кто же он: большевик, махновец, сторонник Врангеля? «Сведения о политическом настроении города Евпатории», социологическая, как бы мы сказали сейчас, сводка, составленная командиром городской стражи полковником Бертгольдтом, фиксирует:
    «…Для большинства Орлов — безусловно — честный парень, но «чересчур горячая голова»; для некоторых, правда, немногих — «опьяненный властью авантюрист и фантазер», который не побрезгует ролью «Добровольческого Махно»… (…) В широких кругах населения гор. Евпатории к капитану Орлову относятся, безусловно, сочувственно; в частности, рабочие круги считают движение, возглавляемое капитаном Орловым, глубоко-демократичным… Преобладающее мнение таково, что только будущее покажет, был ли переворот капитана Орлова «авантюрой» или последней вспышкой угасающего патриотизма русского офицерства»[41]. И если бы не Слащев, со всем своим громадным (пусть и негативным) авторитетом для крымского общества, силой влияния — для армии, и решительностью, — еще неизвестно, как повернулось бы дело…
    А Слащев, на чье содействие так рассчитывал Орлов, по-прежнему действовал, руководствуясь принципом: надежный тыл — опора фронта. Он задержал у себя посланца Орлова герцога Лейхтенбергского и отбил 24 января телеграмму: «Приказываю всем должностным лицам и прочим гражданам России в случае обнаружения в их районе предателя Орлова или его присных доставить их ко мне живыми или мертвыми. Заранее объявляю, что расстреляю всех действующих с Орловым»[42].
    Слащев не стал выдвигать против Орлова крупных сил, опасаясь оголить фронт. Он отправился в Симферополь сам. Из Севастополя двинулись два бронепоезда (один офицерский, во главе с Май-Маевским). Орлов, освободив арестованных им, ушел 24-го из Симферополя на юг с отрядом в 150 человек[43] и кассой местного банка в 2 миллиона рублей (впоследствии та же участь постигнет казначейства Ялты и Алушты). Большинство оставило его, узнав о позиции Слащева. Был арестован брат капитана, поручик Орлов, делопроизводитель его штаба. Признав свое бессилие, 7 февраля ушел в отставку Субботин. Его сменил генерал А.Ф. Турбин.
    Орлов, между тем, подошел к Ялте. Самодур М.Л. Покровский пытался организовать «сопротивление». Всех подряд, вплоть до гимназистов, ловили на улицах, вооружали, чем попало, и загоняли в окопы. Разумеется, что это воинство без единого выстрела пропустило Орлова в город [44]. Прибывшая на транспорте «Колхида» тыловая команда отнеслась к Орлову дружески, мало того, потом распространяла в Севастополе его листовки. Кое-кого Орлов арестовал, в том числе случившегося в Ялте английского полковника и самого Покровского, но вскоре отпустил, правда, пригрозив перед этим Покровскому повешением [45].
    Наконец, появился приказ Главнокомандующего с требованием Орлову немедленно отправиться на фронт, дабы загладить свою вину. В то же время, косвенно признавая известную правоту его поступка, Деникин приказал назначить комиссию для расследования причин, вызвавших смуту [46].
    При посредничестве эсера Баткина Орлов 10 февраля сдался и с нерасформированным своим отрядом отбыл на фронт.
    18 февраля в Симферополе «I Добровольческий полк под командой кап. Орлова участвовал в торжественном параде. Парад принимал ген. Слащев, оставшийся весьма довольным состоянием части и сказавший Орлову: «Не буду вас долго задерживать. Для вас у меня только два слова, которые, я знаю, вам дороже всего: «родина и дисциплина»[47].
3 марта Орлов показал, насколько ему дорога дисциплина. Он снял отряд в 500 человек с фронта и повел его на Симферополь. Для Слащева это было уже слишком. Он отправил в погоню полк 9-й Кавказской дивизии (400 шашек) с 8 орудиями и 100 шашками конвоя, двумя бронепоездами, летчиками для разведки и собственный поезд [48]. Орловцы были рассеяны. Из взятых в плен 16 человек по приказу Слащева расстреляли (во главе с князем Бебутовым). Сам капитан и 20-30 человек сумели спастись и бежали в горы.
    Отряд Орлова оказался теперь «зеленым» и действовал весь врангелевский период, базируясь у Козьмо-Демьяновского монастыря. Время от времени Орлов наезжал в Симферополь, где таилась его агентура [49]. После взятия Крыма советскими войсками он явился в особый отдел фронта и предложил свои услуги по борьбе с бандитизмом. Его просьба была удовлетворена. Однако поступил донос от симферопольских большевиков, и Орлов в декабре 1920 года был расстрелян.
    Наделавшая столько шума орловская «эпопея» стала одним из признаков загнивания добровольческого движения. Аналогов орловского феномена в истории гражданской войны мы не знаем. Разве что в наше время выступление младших против старших в армии стало явлением заурядным, особенно в странах «третьего мира».
    «Орловщина», о чем историки не писали, имела свое ответвление, связанное с именем крестьянина Афанасия Васильевича Петляка.
    Судя по выводам следствия, которое, кстати, производил председатель комиссии по расследованию выступления Орлова генерал-майор Николаев, крестьянин Евпаторийского уезда А. В. Петляк «показал, что он состоит в отряде капитана Орлова, поручившего ему вербовать в Евпаторийском уезде добровольцев и дезертиров для борьбы с большевиками, что с этой целью он, Петляк, ездил по деревням и селам, призывая записываться в его отряд»[50]. Насколько реален тесный контакт кадрового офицера Орлова с крестьянином Петляком, судить мы не можем, но вероятность его допускаем, тем более, что в некоторых из своих воззваний орловцы выдвигали крестьянский вопрос.
    Петляк выступал перед населением уезда в качестве предводителя «Второго отряда народной армии (Выделено нами. Сам Орлов при этом именовался Начальником добровольческих отрядов Крыма. — Авт.) движения Орлова». Ему удалось собрать только 25 человек.
    Сохранились отпечатанные типографским способом листовки Петляка. Самая лапидарная из них названа «Программой»:
«1) Да здравствует Всероссийское Учредительное Собрание и окончание кровопролития.
2) Каждый хозяин плодов своего труда.
3) Земля трудовому народу и государству.
4) Борьба с врагом-грабителем.
Итак борьба с грабителем, а всем остальным простираем широкие объятия.
А.В. Петляк»[51].
    Вычленим главные идеи: протест против гражданской войны, призыв к народовластию, государство на трудовых принципах, ненависть ко всевозможным реквизиторам плодов чужого труда и борьба с ними. Ключевой термин «враг-грабитель», как видно из другого документа Петляка, подразумевал и «комиссаров», и белогвардейцев (но не всех, а именно грабителей): «…Назовем одного врага — грабителем, потому, что какие у него идеи не были бы, а раз он грабит и проповедует грабеж, то есть он враг честного народа. Потому что грабеж и разгром не приносит никому пользы и так, кто-бы он не был, правый или левый, нам все равно, пощады не будет»[52].
    Для нас особенно важно в движении Петляка, каким бы мизерным по масштабам оно ни казалось, именно это отчетливое проявление психологии крестьянина-труженика, чуждого как призывам типа «грабь награбленное», так и грабежу мирного по самой сути своей человека со стороны власть и силу имущих по «праву» привилегий.
    Сильно звучит и столь наивная, казалось бы, в огне гражданской войны, где «брода нет», апелляция к заветам Спасителя, антагонистичная воинственным призывам иных иерархов типа епископа Вениамина или отца Востокова: «Оправдаем слова Христа, который сказал «Настанет время, когда я прийду к Вам, вселюсь в вас и буду вашим Богом и Вы моим народом», т. е. настанет час, когда народ сознает правду и сольется в одно и выберет себе Народное, т. е. Учредительное Собрание, которое будет править по воле народа»[53].
    И не следует удивляться тому, что «Петляк сочувствием не пользовался (хотя это резюме делается противной стороной, возможно, в реальности было иначе. — Авт.) и жители относились к нему недоверчиво, почему в состав отряда к нему добровольно не шли, а он пополнял свой отряд разоруженными воинскими чинами команд этапных Комендантов и чинов Стражи, увлекаемых с собой под угрозой…» [54]. Ибо Петляк столкнулся с тем самым менталитетом крымского крестьянина, к тому же замордованного добровольцами, глашатаем которого он же и выступал! Крестьянина, желающего только мирно и спокойно трудиться на своей земле. Петляк видел идеал в ненасильственном мире, этаком большом всенародном «общино-государстве», но достичь его пытался насилием.
    Тем не менее, никаких вооруженных нападений за петляковцами не числилось. И все же 22 февраля для ликвидации отряда Петляка была отряжена конная команда под началом поручика Ракова в составе двух младших офицеров, 34 всадников и двух пулеметов с приданными четырьмя офицерами и двумя вольноопределяющими. 24 февраля деревня Бараган, где расположились петляковцы, была окружена и 22(21) человека схвачено. Самого Петляка и его соратника Грекова определили в симферопольскую тюрьму, где и велось дознание. Его результаты нам неведомы. Судя по тому, что имя Петляка далее нигде не встречается, они однозначны.
    Смена Субботина Турбиным на посту командующего крепостью и войсками походила вначале, как будто, на потепление и породила большие надежды. Генерал Турбин выступил с заявлением о необходимости связи властей с общественностью и приступил к осмотру тюрем, которые произвели на него, по его же словам, ужасное впечатление. Из 327 узников севастопольской тюрьмы более 30 было освобождено, улучшены питание и условия содержания. 5 февраля на свободу вышел Н.Л. Канторович, 14-го — В.А. Могилевский. Прокатилась волна отставок, были заменены некоторые одиозные в глазах крымчан чиновные фигуры. И сразу же, как бы в преддверии весны, запахло в воздухе мечтами о гражданском правлении.
    «Ген. Турбин не убоялся мужественно заявить, что политика прежней власти по отношению к городскому самоуправлению была недопустима. Прекрасно. Но пусть же новая власть не ограничится порицанием прежней власти, а покажет на деле, что голос представителей населения отныне для нее не звук пустой… — призывал известный в Крыму публицист. — Только фактическое проведение в жизнь свободы собраний и неприкосновенности личности даст обществу и его представителям возможность перестать чувствовать себя, как в осажденном лагере»[55].
    Один из социал-демократических лидеров, товарищ городского головы Севастополя И.С. Пивоваров призвал через прессу отменить цензуру, прекратить материальное и моральное поощрение реакционной печати, покончить с арестами «по подозрению в большевизме», по доносам, по мотивам сведения личных счетов, с преследованием рабочих организаций [56]. Все вдруг заговорили о выборах в законодательную комиссию, не только о политических, но и социальных реформах, ибо отсутствием последних, как справедливо отмечал Канторович, убиваются гарантии окончания гражданской войны.
    Но ведь гражданское правление как будто существовало — в лице Южнорусского правительства, — и положение о законодательной комиссии оно разработало. Однако практика Южнорусской власти была подвергнута крымской общественностью беспощадной критике: власть недемократична если, во-первых; представителей Крыма там нет, во-вторых; рабочие устранены от выборов — и т. д. [57] Тем не менее, никакие «самостийные» варианты в духе Сулькевича не обсуждались. «Так как Таврический полуостров является ныне составной частью южной полосы России… возможность повторения здесь экспериментов с организацией самостоятельного «государственного образования» совершенно отпала…». [58]
    Меж тем, отсутствие каких-либо надежд на Южнорусскую власть командование ВСЮР блестяще оправдало. 11 марта правительство прибыло в Севастополь. А 17 марта было распущено, после чего большинству его членов ничего не оставалось, как эмигрировать в Константинополь, что они и сделали.
    Главнокомандующий был, как всегда, безапелляционен:
«I. В виду того, что территория, занятая вооруженными силами юга России сократилась, признаю необходимым временно изменить и упростить организацию гражданского управления (создание правительства тоже мотивировалось «упрощением». Маоисты говорили иначе: «упорядочение». — Авт.)
1) Совет министров упразднить;
2) поручить М.В. Бернацкому организовать упрощенное и сокращенное численно деловое учреждение…
3) Местную власть Крыма преобразовать, привлекши к участию в ней избранных представителей местной области.
II. Общее направление внешней и внутренней политики остается незыблемым…». [59]

    Теперь о пресловутых выборах в законодательную комиссию. 17 февраля на заседании Севастопольской и Балаклавской дум выяснилось, что социалистический блок отказывается, а демократический — воздерживается от участия в выборах. Поэтому большинством голосов думы решают: отказ.
    Того же числа состоялось собрание городских дум Симферополя и Бахчисарая, избравшее в законодательную комиссию В.А. Оболенского и П.С. Бобровского. Здесь оптимизма было поболее, поэтому выработали своеобразный наказ чаемому законодательному собранию: 1) найти «приемлемые для демократии… пути к прекращению гражданской войны… в конец разорившей Россию и питающей все худшие элементы населения»; 2) источником власти должна быть не диктатура, а «воля народа»; 3) «управлению должно быть чуждо чувство мести к инакомыслящим, отсюда признание необходимости политической амнистии»; 4) местное самоуправление на базе законодательства Временного правительства; 5) «восстановление народного хозяйства», невозможное без передачи земли трудовому крестьянству; 6) благоприятное решение вопроса о рабочих и интеллигенции, «гибель которой равносильна гибели культуры»; 7) «немедленное введение в Крыму автономного устройства» (выделено нами. — Авт.); 8) национально-персональная автономия (то есть самоидентификация и культурное обустройство всех народов Крыма. — Авт.) [60].
    Это, без сомнения, один из лучших политических программных документов, когда-либо (не только в период гражданской войны) появлявшихся в пределах Крыма. Но реальная история, увы, предпочла не прямую дорогую, а обочины, ухабы и рвы.
    Крымские татары. К описываемому времени в мусульманской среде определилось два течения: сепаратисты и автономисты («Миллет», сторонники федеративной связи с Россией). В целом же татарский актив склонялся к отказу от участия в общих выборах, требуя созыва татарского национального парламента [61].
    Несмотря на такую разноголосицу, было оформлено губернское избирательное собрание: В.С. Елпатьевский, Д.Г. Аметов, А.В. Фосс, М. Хайрутдинов, А.И. Кузнецов, Головко.
    И все закончилось фарсом: оказалось, что там, где выборы состоялись, — они прошли по недоразумению, поскольку избирательный закон еще не был утвержден — в Крым попал только его проект. По ходу заметим, что отсутствие достоверной информации, связи и личных контактов — еще один признак гражданской войны. Достаточно напомнить, что губернские собрания всех видов частенько проходили без той или иной делегации. Мотивировка: нет транспорта.

    «Оттепель», как и следовало ожидать, длилась считанные дни. 18 февраля грянул гром.
    По прямому приказу генерала Слащева и по обвинению в стремлении к захвату власти в Севастополе были арестованы: городской голова, с.-д. В.А. Могилевский, предКрымпрофа и севастопольского совета профсоюзов с.-д. Н.Л. Канторович, товарищ городского головы с.-р. И.С. Пивоваров, гласный думы с.-д. А.В. Некрасов, товарищ председателя союза торгово-промышленных служащих М.А. Пескин. Арестованные были увезены в самое страшное место Крыма — Джанкой. «Либерал» Турбин лицемерно заявил, что имеются, дескать, доказательства деятельности большевистского характера данных лиц и выпадов их против Добрармии [62].
    Спустя несколько часов, Слащев милостиво согласился «простить виновных» при условиях: первое, сохранения спокойствия в городе до 1 марта и, второе, предоставления текстов речей в думе для предварительного просмотра (!). Что и было сделано 19-го числа.
    Слащев (равно как губернатор и вице-губернатор) счел для себя возможным, при всей нелюбви к тыловой «мерзости», участвовать в работе Краевого общественного съезда 20 февраля. На речи о необходимости амнистии, установления контроля общественности над действиями администрации, воссоздании органов самоуправления в прежнем составе, разрешении земельного вопроса и пр. он ответил в обычной своей манере, что «желает соглашения с общественностью, но находит, что в настоящее время не может быть гласности и появления в печати сведений, которые волновали бы фронт. При современных условиях власть в Крыму должна быть единая (то есть диктатура. — Авт.) и только при отдалении фронта может быть организована общественная власть». И, в качестве популистского довеска: я послал телеграмму Деникину, «что урожай должен быть предоставлен тому, кто обрабатывает землю». Карательный отряд переводится из тыла на фронт. Идет расследование злоупотреблений [63].
    Прошло несколько дней — ситуация вновь обострилась. Сначала — перестрелка между подпольщиками из штаба севастопольских коммунистов и контрразведчиками в ночь на 19 февраля. Подпольщики сумели уйти, а 36 рабочих были схвачены. Из первых десяти арестованных трое были приговорены военно-полевым судом к смертной казни, двое — к 10 годам каторги и пятеро оправданы. Турбин не утвердил приговор и прервал эту «канитель», увез всю десятку в Джанкой, присовокупив к ним еще четырех, и там расстрелял [64].
    Ответ Слащева профсоюзам отдает цинизмом: «К несчастью, вы послали телеграмму мне 13 сего марта, указанные в вашей телеграмме лица расстреляны по приговору военно-полевого суда, утвержденного мною, в ночь с 11 на 12 марта. Требую от вас в будущем, если вы имеете какие-нибудь данные для заступничества, обращаться ко мне своевременно, а в данном случае вы совершили преступление. (Выделено нами. — Авт.)
    И в тот же день, в ответ на статьи эсеровской газеты «Юг» — «Вторжение в судебную сферу», «Дело десяти», «Вмешательство рабочих», «Генералу Слащеву», которые Слащев читал, и которые ясно давали понять, каково мнение рабочих, генерал с удовлетворением телеграфирует: «Утвердил приговор о расстреле предателей»[65].
    Для объективности дадим слово самому Слащеву, считая, что он кривит душой.
    «Арестовано было 14 «главарей» и им предъявлено обвинение в заговоре против «государственной» власти, улики все были налицо: «главари» захвачены были при помощи провокатора в указанный момент с поличным (но ежели так — они в любом случае подлежали расстрелу, зачем же тогда заступничество профсоюзов? — Авт.). (…) Начальник контрразведки волновался: рушится, с освобождением последних, не только вся агентурная сеть, но и выступление (то есть восстание. — Авт.) состоится. (…) Следует отметить, что ни одна рабочая организация как это делалось раньше, не обратилась с заступничеством за приговоренных. Единственно, кто это сделал, и то после казни, — это Мельников, «премьер-министр» Деникина…». [66]
    Несмотря на жестокие меры, в Крыму не спокойно. 26 февраля начинается забастовка на Севморзаводе с требованием 100%-ной надбавки к зарплате. В ответ 4 марта завод был закрыт «на неопределенное время», затем закрыт и порт; 36 человек арестовано. 10 марта как будто достигли компромисса (прибавка в 75%), и 11-го завод возобновил работу.
Но тут происходит «расстрел десяти» (четырнадцати), возмутивший рабочий Крым. 12 марта вспыхнула очередная забастовка, на сей раз — протеста. 14 марта она стала всеобщей и перекинулась на другие города Крыма.
    Политические требования смешивались с экономическими: от освобождения арестованных до выплаты задержанной с января зарплаты служащим Евпатории. Слащев объявил 14 марта осадное положение по всему Крыму, применив все средства, чтобы подавить забастовку.
    Из «Обращения рабочих завода и порта» генералу Слащеву: «(…) Рабочие портового завода понимают этот чудовищный акт (расстрел. — Авт.), как вызов рабочему классу. Принимая этот вызов, рабочие заявляют, что они никогда с подобным актом, как и с чрезвычайками, примириться не могут и будут вести с ними самую решительную борьбу.
    Кроме того, рабочие заявляют: может быть Крыму будет суждено вновь пережить ужас чрезвычаек (мы еще вспомним эти слова. — Авт.), и тогда у нас, рабочих, до сих пор успешно боровшихся с чрезвычайками в Севастополе, будет выбита из рук, действиями нынешних властей, возможность спасти жизнь многих.
    И пусть это будет на совести тех, кто творит сейчас произвол и главным образом на вашей совести, генерал»[67].
    Рабочие прекрасно понимали то, чего не понимал Слащев и ему подобные: если красный террор порождает белый, то белый, в свою очередь, с неменьшим «успехом» порождает красный. Круг замыкается.
    Тем временем «наверху» с появлением П.Н. Врангеля развернулась ожесточенная борьба за власть. Барон стремился свалить Шиллинга (вплоть до ареста), чье имя стало в армии пугалом, но за которым стоял Главнокомандующий, и готовил атаку на самого Деникина. Он сумел обеспечить себе поддержку влиятельных общественных деятелей во главе с сенатором и будущим начальником управления Г.В. Глинкой и духовенства, пастырем которого был чрезвычайно активный, хотя и несколько эксцентричный епископ Севастопольский Вениамин (Федченков).
    8 февраля Деникин отдал приказ коменданту Севастопольской крепости об увольнении со службы Лукомского, Врангеля и Шатилова, а также командующего флотом вице-адмирала Д.В. Ненюкова и его начштаба В.В. Бубнова. Попытка Деникина заменить Шиллинга Покровским, имевшим самую скверную репутацию и подтверждавшим ее на каждом шагу, вызвала на сей раз бурную ответную реакцию Слащева, заявившего, что если подобное произойдет, он немедленно оставит свой пост. Лишиться Слащева Деникин не мог, поэтому назначение Покровского не состоялось.
    В конце февраля Врангель покинул Севастополь и обосновался в стенах посольства в Константинополе, написав и размножив перед этим обширный «памфлет» с изобличениями Деникина[68] и обрисовкой собственного впечатляющего портрета, портрета человека, всегда принимавшего правильные решения.
    13-14 марта агония ВСЮР завершилась новороссийским исходом. «Рухнуло государственное образование юга, и осколки его, разбросанные далеко, катились от Каспия до Черного моря, увлекая людские волны»[69].
    В шоковое состояние повергла командование белых нота Великобритании от 2 апреля 1920 года. «…Продолжение гражданской войны в России, — говорилось в ноте, — представляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем положении Европы». Предлагалось начать переговоры с Советской Россией, имея в виду добиться амнистии личному составу Добровольческой армии. Инициативу готова была взять на себя британская сторона. В случае если генерал Деникин продолжит «явно безнадежную борьбу», «Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь, какого бы то ни было характера, генералу Деникину»[70]. Врангель ознакомился с содержанием ноты ранее других руководителей, во всяком случае, к 21 марта оно ему было известно.
    А на 21-е Главнокомандующий назначил прибытие в Севастополь для проведения военного совета всего командного состава ВСЮР [71].
    Утром 22 марта Врангель был в Севастополе. Выяснилось, что под предлогом недопущения прецедента выборного начала в управлении войсками собравшиеся настаивают на назначении Главнокомандующим своего преемника. Последний против и стоит на своем твердо. Слащев и представители Крымского корпуса, под предлогом военной надобности, убыли на позиции.
    Совет начал работу днем 22 марта. Председательствовал А. М. Драгомиров. Врангель, пребывая в глубоко пессимистическом настроении и совершенно не веря в успех борьбы, как признается он сам в мемуарах, покинул совет и отправился за утешением к Вениамину [72]. Тем временем совет единогласно высказался за Врангеля как преемника Главнокомандующего.
    Венцом совещания стали два документа. Приводим их.
«1
Генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим вооруженными силами Юга России.
2
Всем шедшим честно со мною в тяжкой борьбе — низкий поклон.
Господи, дай победу армии и спаси Россию.
Генерал Деникин»[73].
«Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с ней чашу унижения. Черпая силы в поддержке моих старых соратников, я соглашаюсь принять должность Главнокомандующего.
Генерал-лейтенант Барон П. Врангель
22-го марта 1920 года»[74].
    История добровольчества оборвалась на трагической ноте.

ДАЛЬШЕ