КРЫМ В XX ВЕКЕ

«Без победителей»
К 75-летию окончания Гражданской войны
А.Г. Зарубин, В.Г. Зарубин

Глава IV. Год 1920

Врангель и его реформы. Конец «Белого дела»[1]
Барон Врангель    Все смешалось в Крыму в разгар весны. На полуостров с Северного Кавказа хлынули остатки деникинских войск. К местному населению, беженцам, тыловым службам прибавилось 25 тысяч добровольцев, 10 тысяч донцов и кубанцев, и число их росло. «Состояние войск, прибывших в Крым из Новороссии, — вспоминает Я. А. Слащев, — было поистине ужасно: это была не армия, а банда. Орудия и обозы были брошены. Ружья и часть пулеметов сохранил еще Добровольческий корпус, в который была сведена Добровольческая армия, под командованием Кутепова[2]. Донцы и кубанцы в большинстве и этого не имели»[3].
    Не хватало всего. Обмундирование, оружие и боеприпасы, лошади были оставлены противнику. Угля не было. Бензина не было. Хлеба — могло не остаться в самом скором времени. Несытые и расхристанные орды военных грабили население, всячески над ним издеваясь. Иные офицеры, сколотив банды, становились на дорожку профессиональной преступности. Психологию войск можно обозначить словами: апатия, временами перерастающая во взвинченность, и наоборот, отсутствие малейшего намека на дисциплину, ненависть к начальству. «Пьянство, самоуправство, грабежи и даже убийства стали обычным явлением в местах стоянок большинства частей»[4]. Финал добровольчества был страшен и отвратителен одновременно.
    Вконец разложившиеся контрразведчики, осваговцы и тому подобные, предельно избалованные безнаказанностью типы нашли себе кумиров в лице псевдогенералов Покровского, Боровского — хорошо нам знакомых, а также начальника штаба генерала К.К. Мамонтова генерала Постовского. В конце концов, П.Н. Врангель выдворил всех троих за границу.
          Работа по наведению порядка предстояла огромная. Врангель взялся за нее с решимостью, энергией, знанием дела. И начал он с самого себя.
     Барон работал по 10-12 (услужливые газеты писали — 18) часов в сутки, требуя того же от подчиненных, с семи утра до полуночи. В восемь открывался прием — начштаба, комфлотом, начальника военного управления, просителей и прочих. С часу до двух — обед, с двух до пяти — опять доклады, вечером — опять приемы, работа за столом, изредка — прогулки, часто посещения воинских частей, лазаретов. Постоянно — выезды на фронт, непосредственное управление войсками.
     Газеты льстиво, но вообще-то отражая истинное положение дел, сообщали: «Ген. Врангель вникает в самую суть самых мелких вопросов, если они связаны с государственностью.
     Обладая огромной энергией, являясь образованнейшим и культурнейшим человеком, ген. Врангель сам пишет и составляет проекты важнейших государственных актов, поправляет и дополняет присланные проекты»[5].
     Врангель совмещает посты Главнокомандующего и Правителя, то есть военную и гражданскую власти. После соглашения с казачьими атаманами его полный титул — Главнокомандующий Русской армией и Правитель Юга России.
     Эвакуированные в Ялту сенаторы и местные правые подали Врангелю записку, суть которой сводилась к тому, что «другого устройства власти, кроме военной диктатуры, при настоящих условиях мы не можем принять — иначе это было бы сознательно идти на окончательную гибель того святого дела, во главе которого вы стоите». («Само собой подразумевавшаяся диктатура выдвигалась не как временное необходимое зло, а как универсальное средство для спасения Родины», — комментирует В.А. Оболенский). При диктаторе предполагался Совет из пяти начальников управления [6] — нечто типа деникинского Особого совещания, но не столь громоздкое.
     Врангель, однако, и без подсказок, сразу открыто провозгласил себя диктатором, то есть вождем, не обремененным законодательством и обладающим неограниченными полномочиями, и никогда не скрывал своей антипатии к демократической форме правления.
     Приказ от 29 марта гласил: «Правитель и Главнокомандующий вооруженных сил на Юге России обнимает всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений»[7]. И Врангель не просто провозглашает, он теоретически обосновывает диктатуру: «…В осажденной крепости должна быть единая власть — военная»[8].
     Связь с общественностью Ставка (или Главная квартира) осуществлялась через начальника штаба. Сначала это был П.С. Махров, которого считали слишком левым, «эсерствующим». В середине июня Врангель назначил генерала Махрова военным представителем в Польше, заменив его другом и сподвижником П.Н. Шатиловым[9]. Контакты с общественными кругами носили большей частью приказной или запретительный характер.
     «Идейное руководство» сосредоточилось в руках полковника Симинского (Семинского), начальника контрразведки Главной квартиры, связь с прессой была возложена на полковника Мариюшкина. Коменданта крепости Турбина Врангель снял с должности, поставив на его место генерал-лейтенанта П.К. Писарева, а когда тот понадобился на фронте, — комендантом стал генерал Н.Н. Стогов.
     Врангель давал уничтожающие характеристики людям «кадетского» склада, окружавшим А. И. Деникина: «были неспособны к творческой работе», «люди слов, а не дела»[10] и т. п. Мало кто из прежней администрации остался наверху, разве что М.В. Бернацкий. Почвой, из которой Врангель черпал силы и где искал сотрудников-сомышленников, были правые, внешне консервативные, жесткие, однако способные к учету меняющейся реальности, принятию и выполнению определенных решений круги.
     Врангель не терпел ни левых, ни крайне правых, открытых реакционеров. Первые его отталкивали словоблудием и перманентной критикой, «зубры» — неумением извлекать уроки, приспосабливаться к действительности и, в то же время, изменять ее в направлении созревших тенденций.
     Самого Врангеля-политика можно квалифицировать как консервативного оппортуниста[11], прагматика, реформатора столыпинского типа. Его взгляды оттачивались в беседах с близкими по менталитету людьми: П.Н. Шатиловым, А.В. Кривошеиным, П.Б. Струве, в анализе причин поражения Деникина и Колчака. Но Врангель не раз повторял, что готов работать с кем угодно, хоть с социалистами, лишь бы они делали дело. Ему недаром приписывали фразу: «хоть с чертом, но против большевиков».
     Собственная биография, привычный круг общения диктовали Врангелю монархические пристрастия, да и психологический строй у него был соответствующий. Однако Врангель умел подчинить личное интересам целого, как он их понимал. «Мои личные вкусы не имеют никакого значения»[12], — говорил он, сознавая себя не частным, а «государственным лицом», понимающим, что возродить в России монархию немыслимо[13].
     Формируя администрацию, Врангель постоянно сталкивался с кадровой, как бы мы сказали, проблемой: эмиграция не верила в прочность его режима. Страшновато было покидать теплое, уже освоенное место и отправляться в крымскую неизвестность, откуда можно было и не вернуться — на это решился А.В. Кривошеин. Призывы к патриотизму уже не помогали. Так что, возможно, не все высшие врангелевские чиновники были адекватны своим должностям.
     Гражданское управление представлял первоначально Совет начальников управлений при Главнокомандующем (Правителе). В него вошли: Управление внутренних дел, объединявшие ведомства собственно внутренних дел, земледелия, торговли и путей сообщения (таврический губернатор Д.П. Перлик, которого сменил в двадцатых числах мая, бывший во времена командования Врангелем Добровольческой армией его помощником по гражданской части, С.Д. Тверской; пост вице-губернатора занял А.А. Лодыженский); финансов (М.В. Бернацкий); иностранных дел — внешних сношений (П.Б. Струве [14]); юстиции (Н.Н. Таганцев), военное (генерал-лейтенант В.Е. Вязьмитинов). Струве большую часть времени пребывал за границей, и его обязанности на месте исполнял Г.Н. Трубецкой. По прошествии некоторого времени на место начальника выделенного Управления торговли и промышленности был назначен единственный «местный» в Совете — В.С. Налбандов. Кстати, левее его (октябриста) около Врангеля не было никого.
     В связи с намеченной аграрной реформой возникло отдельное Управление землеустройства во главе с сенатором Г.В. Глинкой.
     Должность государственного контролера получил бывший член Государственной думы Н.В. Савич. Оба отличались устойчиво правыми взглядами.
     20 мая, после настойчивых уговоров Врангеля, в Севастополь прибыл А.В. Кривошеин[15], который хотел вначале осмотреться, разобраться в крымских реалиях и воздерживался от каких-либо обещаний. Но в разгар удачного наступления, наконец, решился на отчаянный, по мнению многих, ценивших его (к примеру, П.Н. Милюкова), шаг, остался в Крыму, был 6 июня назначен помощником Врангеля и не покинул его до конца крымской эпопеи.
     Личность Кривошеина вызывала у современников противоречивые чувства. Некоторых, того же бессребреника Слащева, раздражала его предпринимательская жилка. Да и в Крыму, занимая второй после диктатора, пост, Кривошеин не мог удержаться от участия в акционерных предприятиях, сделок, которые могли во времена всеобщего бедствия показаться сомнительными с точки зрения нравственности. Но в знании дела, незаурядности, умении объединить вокруг себя людей разных взглядов ему не могли отказать даже его недоброжелатели.
     Врангель буквально преклонялся перед Кривошеиным. «Человек выдающегося ума, исключительной работоспособности», «выдающийся администратор», «человек исключительной эрудиции, культурности и широкого кругозора»… Дальше особенно важно: «Принадлежа всей своей предыдущей службой к государственным умам старой школы, он, конечно, не мог быть в числе тех, кто готов был принять революцию, но он ясно сознавал необходимость ее учесть. Он умел примениться к новым условиям работы, требующей необыкновенного импульса и не терпящей шаблона»[16].
     Газеты тех лет периодически помещали выражения благодарности Кривошеину, подписанные Правителем. Лазарету Корниловской ударной дивизии было присвоено имя Александра Васильевича Кривошеина[17]. Это, конечно, выглядит анекдотично, но звучит по-своему символически: ведь Кривошеин и был приглашен для того, чтобы извлечь тяжелобольного — «Белое дело».
     Оппонент Кривошеина Оболенский смотрит на эту личность как бы с другого конца. Да, Кривошеин — искренний патриот, да, он — «человек большого ума, лучше многих понимавший всю глубину происходивших в русской жизни изменений и ясно представлявший себе, что возврата к прошлому нет. Но… (отточие Оболенского. — Авт.) он все-таки был плоть от плоти бюрократического режима. …Долгая бюрократическая служба создала в нем известные привычки и связи с определенным кругом людей». И если «по основным чертам психологии» Врангель «оставался ротмистром Кавалергардского его величества полка», то Кривошеин — «тайным советником и министром большой самодержавной России»[18]. И тот и другой дальше «реформ сверху» пойти не смогли при любых обстоятельствах.
     Врангель был единственным из вождей белого движения, кто, взяв власть, имел уже четкую программу действий на ближайшее будущее, причем программу развернутую, охватывающую все стороны жизни. Непредсказуемые и мало чем обусловленные экспромты в деникинском духе были чужды его натуре.
     В.А. Оболенский считает, что в политике Врангеля где-то в начале мая произошел резкий поворот. Если он дебютировал отказом от похода на Москву в пользу укрепления южнорусской государственности, с решения предоставить широкую автономию народам и пойти, при посредничестве союзников, на перемирие с большевиками, то вскоре, сменив курс, перешел к брутальной воинственности [19]. Нам так не кажется — и вот почему. Тщательно проанализировав все декларации, программного рода документы, заявления, приказы и интервью Врангеля с апреля по октябрь, видишь, что связывающей нитью проходят через них те же идеи, что были сформулированы в начале правления. Конечно, неизбежным стали коррективы и модификации, но суть, показывающая, что диктатор оставался верен избранной стратегии, оставалась прежней. И, наверное, не его, точнее, не только его вина в том, что достичь цели так и не удалось.
     Первой, заслуживающей пристального внимания программой врангелевского режима мы склонны считать беседу Главнокомандующего с представителями печати 9 апреля[20].
     Начнем с середины, с изложения «методологии». Врангель выступает как решительный «сменовеховец» (в широком смысле): «Я вижу к воссозданию России совершенно новый путь. Пусть среди разлагающегося больного тела свободно оживают отдельные клеточки и долг искусного врача должен быть в объединении их, не разрушая каждой в отдельности. Чем больше будет здоровых клеток, тем процесс разложения будет скорее пресечен. В конечном итоге все омертвелые части организма распадутся, и новая молодая ткань заменит потерявшее жизнеспособность больное тело».
     (Первой такой клеточкой суждено стать Крыму[21]).
     Что планируется в Крыму? «Наладить совершенно расстроенный промышленный аппарат, обеспечить население продовольствием, используя самым широким образом естественные богатства края…» Свобода торговли — но пока карточная система. Безопасность населения. Земельная реформа: «Мелкому крестьянину собственнику принадлежит сельскохозяйственная будущность России. Посредником по передаче земли в руки малого собственника должно явиться государство».
     Рабочим: повышение уровня жизни, в частности, путем открытия лавок «Добрармия — населению» с продажей предметов первой необходимости по сниженным ценам; удовлетворение профессиональных нужд. (Врангель не питал враждебных чувств к рабочим, как Слащев, принимал их делегации и т. д.). Национальный вопрос: «…Национальные нужды населения, в частности, татарского, приняты во внимание самым тщательным образом».
     Власть: снова о том же. «Мы в осажденной крепости и лишь единая твердая власть может спасти положение». Но управление невозможно без привлечения общественных сил.
     Союзники и помощники: внутренние — «Для меня нет ни монархистов, ни республиканца[ев], а есть лишь люди знания и труда». Внешние: Врангель отмежевывается от «добровольческой, какой-то частной политики» Деникина. «Вместо того, чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевиками и коммуной… дрались и с большевиками и с украинцами и с Грузией и с Азербайджаном, и лишь немногого не хватало, чтобы начать драться с казаками, которые составляли половину нашей армии…»
     Вывод: «Не триумфальным маршем из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке Русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».
     Впервые, кажется, в белом стане появляется и обретает плоть не реставрационная, а прогрессивная идея, впервые захватнические импульсы уступают место преобразовательным.
     Но… как быть с этим?
     «Однажды утром дети, идущие в школы и гимназии, увидели висящих на фонарях Симферополя страшных мертвецов с высунутыми языками…
     Этого Симферополь еще не видывал за все время гражданской войны. Даже большевики творили свои кровавые дела без такого доказательства»[22].
     генерал-майор КутеповСимферопольский городской голова А.С. Усов прибыл, по приглашению Врангеля, раздраженного ропотом общественности, в Севастополь. Описание их встречи в мемуарах Главнокомандующего читать муторно — от него так и разит самодовольной «психологией ротмистра»: «Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались вы». Усов, вернувшись, отказался передавать содержание разговора, заболел и подал в отставку[23]. Его можно понять.
     2 мая Врангель отменил публичные казни. И не из каких-то там гуманных соображений или под давлением снизу: как он сам пояснял, они уже не устрашают, а отупляют население.
     Пост начальника Особого отдела главного штаба, который ведал разведкой и контрразведкой, был предложен бывшему директору Департамента полиции сенатору Е.К. Климовичу, сидевшему в тюрьме и при Временном правительстве и при большевиках, которые его и выпустили. Для Климовича все левые от большевиков до эсеров и чуть ли не кадетов были одной масти. Однако Врангель вышел на Климовича, не смущаясь его одиозностью, с дальним прицелом: это был профессионал высочайшего класса, что он и доказал своей деятельностью.
     Помимо особого отдела наличествовала масса иных карательных органов, которыми Крым буквально был нашпигован: армейская контрразведка при каждом более или менее крупном соединении (жупелом для населения была кутеповская: живыми оттуда не выходили), морская, уголовно-розыскное отделение, военно-полевые суды, которые, не признавая середины, либо оправдывали, либо, чаще, приговаривали к расстрелу. Все они пользовались неограниченными правами, были бесконтрольны и творили что им вздумается, не чувствуя при этом противодействия ни Врангеля, ни его правительства.
     Н.В. Савич пишет: «В Крыму не было ни погромов, ни грабежей со стороны воинских частей, которые получали регулярно свое довольствие и не были вынуждены прибегать к самоснабжению, что было одной из наиболее вопиющих язв 1919 года. Совершенно невозможно было существование таких начальников, как Шкуро или Покровский, о грабежах коих слагались легенды»[24].
     Массовых бесчинств, аналогичных творимым добровольцами Деникина в Крыму, с апреля действительно не было (мы говорим именно о Крыме, не о Северной Таврии). Однако насилия и реквизиции, особенно в связи с мобилизацией, отнюдь не были редкостью. Очевидец событий, укрывшийся под инициалами А.П., вспоминал: «Грабежи, разбои и другие имущественные преступления не подвергались надлежащему преследованию, стали в войсках обыденным явлением. Честный солдат обращался в гнусного мародера, исчезла всякая идейность и даже порядочность, и на смену им приходили низкие корыстные мотивы и грубый произвол»[25]. От солдат не отставали военачальники, сколачивая себе состояния для безбедной жизни за границей.
     А от грабежей было рукой подать до арестов и казней или просто расстрелов на месте. Начало правления Врангеля ознаменовалось вереницей массовых экзекуций: мусульманская группа, матросы-севастопольцы, обвинявшиеся в подготовке восстания, 13 подпольщиков в Симферополе, члены городского комитета большевиков Керчи, руководство ялтинского комсомола… Приказом Кутепова по делу Союза коммунистической молодежи было предано военно-полевому суду 15 человек, из них 10 приговорены к повешению (включая Воловича (Зиновьева), Б. Горелика, Ф. Шполянскую) [26]. По данным тюремной администрации, на 1 августа 1920 года в тюрьмах находилось заподозренных в большевизме: в Севастополе — 90 человек и в Симферополе — 160, а на 1 октября в Севастополе — 190 человек, в Симферополе — 373[27].
     Не надо думать, что профессионализм Климовича был надежным средством отделения «агнцев от козлищ», то есть небольшевиков от большевиков. «…При Климовиче, как и до него, тюрьмы были переполнены случайными людьми, что нисколько не мешало, а скорее помогало работе оставшихся на свободе большевистских агитаторов»[28]. Особенно много сидело военнослужащих — для этого было достаточно одного неосторожного слова или критического замечания.
     Разрозненные факты. Начальник Управления юстиции Н.Н. Таганцев отрешает от должности всех мировых судей-социалистов. Арестован народный социалист А.П. Лурья (Лурье), соредактор либеральных «Южных Ведомостей»[29]. 1 сентября арестованы контрразведкой товарищ председателя рабочего клуба союза моряков Пчелин, секретарь клуба Рулькевич, член правления Гапонов; все — правые эсеры [30]. Дошло и до литераторов: 22 июля в Феодосии арестован О.Э. Мандельштам, уже претерпевший от добровольцев. Он подозревается в коммунистической деятельности, что грозило высшей мерой, но, благодаря заступничеству М.А. Волошина, освобожден[31].
     Продолжало тянуться следствие по делам как будто оправданного С.И. Руцинского и убитого эсера И.Е. Маркова (см. с. 242). Что касается контрразведчика Руцинского, то морской суд признал его виновным в присвоении звания и чина полковника и вымогательстве (но никак не в содействии большевикам) и приговорил к лишению прав состояния и ссылке в каторжные работы[32]. А дело Маркова вытащило на свет «картину страшного морального распада уголовно розыскного отделения и отделения государственного розыска при б. начальнике Белоусове», которого сменил не менее омерзительный Кривошеев (Севастополь).
     «Это была академия преступников, вертеп преступников, банда вымогателей», — патетически восклицал на августовском судебном заседании товарищ прокурора А.П. Гукович. Арестованный вместе с Марковым, но отпущенный, эсер А.В. Некрасов называл «уголовный розыск застенком, а сидящих на скамье подсудимых сравнивает с заплечных дел мастерами». Марков был убит якобы при попытке к бегству. Двое убийц получили по 20 лет, а организатор, войсковой старшина В.И. Кривошеев, — всего 4 месяца заключения в крепости[33].
     Насколько нам известно, это был единственный случай наказания «заплечных дел мастеров» при Врангеле, да и то потому, что Марков являлся известной фигурой, и расправа с ним получила большой общественный резонанс. Можно себе представить, какие факты вскрылись бы, если бы на скамье подсудимых оказались не мелкие сошки из уголовного розыска, а матерые волки из кутеповской контрразведки…
     Врангель придумал и более гуманный метод борьбы с политическими противниками. 11 мая он установил приказом административную меру[34]: «Высылка в Советскую Россию лиц, изобличенных в явном сочувствии большевизму, в непомерной личной наживе на почве тяжелого экономического положения края и пр.» [35] Насчет последних у нас никаких сведений нет, а вот что касается первых — мера действительно нашла широкое применение.
     В газетах стали обычными объявления типа: «Жительницу города Севастополя Зинаиду Александровну Сосновскую, изобличенную в явном сочувствии большевикам, как бывшую сотрудницу большевистской газеты «Известия» и высказывающуюся всегда за избиение офицеров и духовенства…» — выслать; надворного советника Кузанова Петра Соломоновича, двухкратно служившего большевикам, приговоренного к 20 г. каторги и помилованного, но продолжающего сочувствовать большевикам», — выслать[36] и т. д.
     Сидевший, в который раз с 1905 года, председатель Крымпрофа, председатель Севастопольского совета профсоюзов, товарищ председателя городской думы Севастополя, почетный мировой судья Н.Л. Канторович также был приговорен к высылке в Советскую Россию. Уже был назначен отъезд — 23 августа. Но гласные думы, М.К. Рыбарский и Н.И. Емельянов, учитывая, что у большевиков Канторовича тоже, скорее всего, ждет тюрьма, добились аудиенции у Врангеля и изменения места высылки — в Грузию или Константинополь — по желанию. 15(28) сентября на пароходе «Возрождение» старый шлиссельбуржец, не сумевший ужиться с врангелевскими реформаторами, вместе с семьей отплыл в Грузию. Вместе с ним выехали товарищ председателя союза металлистов С.Г. Тимченко, секретарь союза И.Е. Дьяченко, член правления Кошелев и председатель старост портового завода Горячко [37].
     Под предлогом контактов с Москвой — а торговые связи действительно были — власти разгромили Центросоюз, главный кооперативный орган Крыма, и его отделения. Врангель видел в нем скопище агентов Кремля, а местные спекулянты — сильного конкурента.
     На все просьбы Симферопольской думы об упразднении контрразведки, отмене военно-полевых судов и смертной казни, назначении комиссий с председателями от общественных организаций для расследования действий контрразведки генерал Шатилов отвечал неизменным «нет» с оговоркой, что против комиссий он лично ничего не имеет[38]. Но, видимо, имел кто-то другой, ибо созданы они так и не были.
     Появились, однако, согласно приказам Врангеля от 14 апреля и 5 мая, другие комиссии — военно-судные, для расследования и вынесения приговоров по делам о грабежах, разбоях, самовольных реквизициях, совершаемых военнослужащими. В сентябре их было уже 28. Но эта, широко разрекламированная кампания, практически не принесла результатов. Офицеры, заседавшие в комиссиях, не желали, в силу корпоративной солидарности, судить своих товарищей. В лучшем случае крестьянам выплачивали смехотворную компенсацию. Никаких существенных изменений, в сторону хотя бы уменьшения произвола, не принесло и учреждение прокурорского надзора над политическими делами.
     Еще одной «благотворительной» акцией Врангеля было изъятие дел лиц 10-17-летнего возраста из ведения военно-полевых судов.
     Репрессивная машина при Врангеле, как бы приняв эстафету от прежних администраций, работала, не сбавляя оборотов, перемалывая и правых и виноватых. Можно ли было в таких условиях разглагольствовать о безопасности населения и защите его прав?
     Но Врангель все-таки сумел сразу же внести в крымскую жизнь новые ноты, как бы они, приятно или раздражающе, ни звучали.
     Постепенно, но последовательно, устанавливается дисциплина: замолкают или удаляются из Крыма интриганы, успокаиваются войска, преследуются уголовники.
     В то же время — затихают думы, столь буйные во времена Слащева, почти прекращаются забастовки.
     Фрондировало казачество, не скрывавшее своих чувств к добровольцам после Новороссийска, когда последние захватили корабли, бросив казаков на произвол судьбы. Врангель, которому газетные конкуренты услужливо подсунули номера «Донского Вестника», издававшегося при штабе Донского корпуса начальником его политотдела графом (?) дю Шайля[39], пришел в негодование. Газета, не стесняясь в выражениях, разоблачала «генералов и сановников», бичевала Добрармию. Врангель распорядился немедленно закрыть «Донской Вестник». Дю Шайля, отданный под суд за публикацию «статей, направленных к созданию розни между казачьими и неказачьими элементами русской армии»[40] и пропаганду отделения казачества от России; пытался покончить с собой. Под суд отдали также генералов В.И. Сидорина и А.К. Келчевского. В апреле А.М. ДрагомировСевастопольский военно-морской суд под председательством А.М. Драгомирова приговорил генералов к четырем годам каторжных работ. Врангель ограничился исключением обоих со службы, лишением мундира и высылкой за границу. Дело дю Шайля, который, тяжело раненный, лежал в лазарете, рассматривалось в августе. Как исполнитель чужой воли, он был оправдан.
     Главнокомандующему, несмотря на жесткие меры по отношению к автономистам, удалось, следуя заявленному курсу на консолидацию всех антибольшевистских сил, подписать 22 июля соглашение с атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани [41]. Суть его сводилась к следующему: казачество получает полную независимость во внутреннем устройстве и управлении, Главнокомандующий — полноту власти над всеми вооруженными силами, во внешней политике, в управлении железными дорогами и телеграфом.
     Исключительное внимание Врангель, как и его предшественники, уделял идеологии. Постулат оставался прежним: «великая, единая и неделимая», однако приобретал все новые оттенки, что лишний раз подтверждало гибкость врангелевской политики. Место скомпрометировавшего себя и ликвидированного деникинского Освага заняли церковь, официозная и монархическая пресса, субсидируемая и снабжаемая отделом печати при правительстве, привозимой из-за границы бумагой.
     Врангель, будучи глубоко верующим человеком, не уставал пропагандировать и насаждать православие как духовную опору будущей возрожденной России. Земельный закон вернул церкви ее владения. Было создано Церковное военное управление во главе с епископом Вениамином, осуществлявшее руководство священниками во всех воинских частях. Врангель, полагаясь отныне на духовенство, ликвидировал армейские политотделы.
     Повышенное внимание к религии отразилось и в учреждении 30 апреля ордена во имя Святителя Николая Чудотворца[42], кстати, именно по предложению церкви. Орден представлял собой черный металлический крест с изображением Св. Николая и надписью «Верою спасется Россия» на трехцветной ленте. Первыми награжденными, по приказу 11 июля, стали: генералы А.П. Кутепов, Я.А. Слащев, П.К. Писарев, В.К. Витковский, Н.В. Скоблин; полковники С. Дмитриев, М. Мезерницкий, Е. Глотов, Я. Петренко, Дм. Ширковский, Н. Натусь и поручики М. Редько и А. Попов [43].
     При Врангеле выходило около 20 газет. «Независимых» (не пользовавшихся материальной поддержкой правительства) среди них почти не было. Назовем: «Южные Ведомости», «Ялтинский Курьер», «Крымский Вестник», «Юг России», «Наш Путь». «Большим подспорьем для агитации против Врангеля была существовавшая у нас свобода печати. В Крыму пышно расцвело газетное дело, количество периодических изданий было очень велико, притом преимущественно левого направления. Социалистические газеты просто работали на большевиков, конечно, под сурдинку, как то умеют делать социалистические писатели». Кадетское большинство «было нам враждебно. (…) Таким образом, пресса частью сознательно, частью бессознательно делала злое дело разрушения духа»[44], — вспоминал бывший государственный контролер.
     Преобладает противоположное мнение (В.А. Оболенский, Г. Раковский, А.А. Валентинов, другие): абсолютно доминировали беззастенчиво поддерживаемые администрацией правые газеты, свирепствовала цензура. «Злоба, клевета и доносы, с одной стороны, бахвальство и «шапками закидаем», с другой — основные черты всей этой ужасной, ухудшающей (удушающей? — Авт.) прессы. (…) …Если еще можно допустить, что «правые руки могли творить левую политику» («левая политика правыми руками» — выражение П.Б. Струве, ставшее хрестоматийным для отражения сути политического курса Врангеля. — Авт.), то правая голова не могла говорить левые слова»[45]. О полном преобладании «казеннокоштной» печати пишет Валентинов[46]. Еще дальше идет Раковский. Он указывает на отсутствие, в тисках государственного патронажа, элементарной свободы печати при ее видимости. «Для будущего историка крымские газеты не представляют собой никакой ценности»[47]. Отнесем эту фразу на счет запальчивости современника.
     А предварительная цензура на повременную печать сразу после 22 марта была отменена. Редакторы и издатели взвыли: это еще хуже. «С отменой цензуры мы перестаем перед собой кого-либо видеть. Но… накопляют «преступный материал» — и в один прекрасный день, как гром среди ясного неба — беспощадная репрессия»[48].
     Цензура была восстановлена, и вскоре газеты «заполнились» белыми пятнами. Доходило до курьезов: однажды цензура выбросила официальную речь… Врангеля, как «слишком революционную», другой раз забраковала заметку Кривошеина, поскольку она «подрывает существующий государственный порядок»[49].
     Цензура приостановила либеральный «Юг России»; черносотенные «Царь-Колокол» — за обвинения правительства в демократизме, «Русскую Правду» — за погромную агитацию[50].
     В сентябре разыгрался скандал с заведующим отделом печати, журналистом Г.В. Немировичем-Данченко[51]. Оказалось, что под разными псевдонимами в печатных органах стали появляться статьи, резко критикующие работу тыловых учреждений и при этом оперирующие данными, недоступными рядовым обозревателям. Автором их был не кто иной, как Немирович-Данченко. По рекомендации Струве Врангель заменил его профессором истории Г.В. Вернадским. «Приходило, конечно, много деятелей печати, — вспоминал Вернадский о своей службе. — Почти все они понимали трудность положения и соответственно сами себя ограничивали (выделено нами. — Авт.) в своих газетных писаниях и в отношении острых политических и военных вопросов»[52].
     Дабы раз и навсегда пресечь казусы, подобные действиям Немировича-Данченко, Врангель издает 12 сентября приказ: учреждается комиссия высшего правительственного надзора (под председательством генерала Экка), «куда каждый обыватель имеет право принести жалобу на любого представителя власти», вследствие чего «огульную… критику в печати, а равно тенденциозный подбор отдельных проступков того или другого агента власти объясняю не стремлением мне помочь, а желанием дискредитировать власть в глазах населения и за такие статьи буду взыскивать, как с цензоров, пропустивших их, так и с редакторов газет»[53].
     Среди наиболее читаемых были либеральные, порой чуть с социалистическими привкусом, издания: «Юг России» (ранее «Юг») (Севастополь, сотрудники: М.В. Бернацкий, Е.Н. Чириков, А.Т. Аверченко); «Южные Ведомости» (Симферополь, редактор Н.С. Бобровский, с помощью А.Г. Лурья, С.Я. Елпатьевского, сотрудничали В.В. Вересаев, К.А. Тренев, И.С. Шмелев); «Крымский Вестник» (Севастополь, издатель И.Я. Нейман, в 1920 году газете исполнилось 33 года). Социалистических газет, как таковых, вопреки мнению Н.В. Савича, в Крыму не выходило, за единственным исключением: постоянно преследуемого «Нашего Пути», органа Совета профсоюзов Ялты, «исполняющего должность рабочей газеты»[54] (редактор В.А. Базаров[55]).
     Состав «казеннокоштного» лагеря был пестрым. Читались бывший кадетский «Таврический Голос» (Симферополь, редактор Б.И. Ивинский[56]), монархическое «Время» Б.А. Суворина (Симферополь).
     Армейские новости публиковали «Военный Голос» (Севастополь), «Голос Фронта» и «Сполох» (Мелитополь; газета казачества, была закрыта).
     На крайне правом фланге: «Вечернее Время» Суворина (Феодосия), «Вечернее Слово» А.А. Бурнакина (Севастополь), державный «Ялтинский Вечер» (сотрудничал писатель И.Д. Сургучев). Еще правее: «Царь-Колокол», «Заря России», «Святая Русь» (все — Севастополь). На отражение интересов земледельцев претендовал орган Крестьянского союза Юга Родины монархический «Крестьянский Путь» (Симферополь, редактор В.Я. Уланов) с лозунгом: «Мир — родине, Право — народу, Земля — казакам и крестьянам»[57].
     Русская национальная община Ялты издавала единственную в своем роде газету с устной, рассчитанной на самого массового читателя формой подачи материала, — «Русский Терем» (редактор Б. Смирнов) [58].
     О крымско-татарской прессе мы уже говорили.
     Врангель, считаясь с Западом, предпочитал дистанцироваться от рептильной печати. «Субсидируемые правительством органы, а таких было большинство (выделено нами. — Авт.), льстили властям самым недостойным образом, — признавался он, инициатор такой политики, — но в проведении общих руководящих мыслей государственного значения помочь правительству не могли»[59]. Поэтому Врангель сделал своим рупором умеренно-официальную «Великую Россию» (редактор В.М. Левитский, среди сотрудников — В.В. Шульгин, П.Б. Струве, Н.Н. Львов, Н.Н. Чебышев).
     Партийная жизнь во врангелевский период замирает. Умеренных социалистов не слышно. Примолкли и кадеты.
     В партии конституционных демократов не было единства взглядов на отношение к Врангелю, тем более что Главнокомандующий их третировал. В начале июля в Севастополе прошло совещание находившихся в Крыму кадетов. Из членов ЦК присутствовали П.Д. Долгоруков и В.А. Оболенский.
     Ключевым стал четвертый пункт принятой резолюции: «Главной задачей партии в настоящий момент является укрепление государственной и национальной власти, для данного времени верховная власть должна быть единоличной; эта власть при устроении тыла должна опираться на общественные элементы и на органы местного самоуправления».
     Заметны также положения о создании надпартийного союза, недопущении преобладания классовых интересов над «общегосударственными», сепаратизма, крайней реакции (при признаваемой неизбежности реакции, как таковой), свертывании критики, идущей в ущерб созидательной работе.
     Собрание избрало бюро «Временного объединения» во главе с князем П.Д. Долгоруковым[60].
     Заметных последствий севастопольское совещание не имело. Лидер партии П.Н. Милюков был настроен скептически, если не сказать больше: «безнадежное дело генерала Врангеля, граничащее с авантюрой»[61].
     Крымско-татарский вопрос при Врангеле стушевался, ушел вглубь. Правитель только единожды упомянул в своих записках о крымских татарах, что показывает степень серьезности для него этого вопроса: «Отношение местного татарского населения было в общем благожелательно. Правда, татары неохотно шли в войска, всячески уклонялись от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось»[62].
     И все. Больше ничего во втором томе воспоминаний барона мы о татарах и об отношении к ним не находим.
     16 мая в Симферополе открылся созванный по приказу Врангеля татарский съезд. Из 44 делегатов прибыло 20. Евпаторийцы приехать не смогли, «благодаря» реквизиции подвод, а феодосийцы — опасаясь грабежей на дорогах. Открытие съезда почтил своим присутствием Главнокомандующий. Из его речи: «Приветствую Вас и в Вашем лице татарское население Крыма, которое неизменно и в настоящую тяжелую годину боролось за честь и славу матери-России. (…) Выполнение татарским населением военной и конской повинности должно показать, насколько оно стремится прийти на помощь общему делу». Далее Врангель говорил об «удовлетворении культурно-просветительных и некоторых экономических нужд татарского населения», избегая конкретики [63].
     Речь Врангеля, в которой, помимо напоминания об обязанностях, так сказать — накачки, ради которой и был созван съезд, не содержалось, по сути, ничего, дополнил губернатор Перлик. Рассчитывать на получение татарами автономии не приходится, заявил он, максимум — самоуправление в религиозно-просветительской области[64]. Стоит ли удивляться после этого, что искусственный съезд прошел при полном равнодушии делегатов.

А.В. Кривошеин, П.Н. Врангель, П.Н. Шатилов. Крым 1920

     Врангель не собирался возрождать Курултай и Директорию, тем паче, что при разборке изъятых документов последней ревизия «обнаружила сношения бывшей директории с Турцией…». [65] Правитель не торопился и с решением прочих проблем: вакуфы, культурно-просветительские нужды. Кривошеин склонялся к тому, чтобы вообще заморозить на время крымско-татарский вопрос.
     В начале сентября делегация во главе с М.М. Кипчакским посетила Врангеля. Делегация просила ускорить принятие закона о татарском самоуправлении. «Представители татар всех партий» (?) побывали и у полуопального Я.А. Слащева в Ливадии, результатом чего явилась его записка Врангелю. Для решения проблемы «зеленых», писал Слащев, нужно пойти навстречу крымским татарам, а именно «1) ускорить вопрос о вакуфных землях, 2) ревизия (самая строгая) нашей местной контрразведки и 3) организация территориальных татарских войск наподобие кубанских»[66]. Врангель не отреагировал.
     В сентябре прошло экстренное собрание татар города Бахчисарая, на котором выступили курултаевцы С. Дж. Хаттатов и О. Акчокраклы, познакомившие собравшихся с ходом работы комиссии по созданию временных правил самоуправления. Что беспокоило собравшихся? Как скоро будет созван национальный совет, и появится ли типография? (Не было возможности печатать учебники).
     К этому времени татары не имели ни одного органа, а типографию, где печатались «Миллет» и «Голос Крымских Мусульман», не пользовавшиеся признанием населения, Вакуфная комиссия передала в аренду за 50 тысяч рублей «некоему лицу» которое, в свою очередь, передало ее Суворину[67].
     По всей вероятности, вразумительных ответов получено не было.
     30 августа комиссия при правительстве подготовила законопроект о крымских татарах, но дорабатывала его, не спеша, до начала октября. Процесс подтолкнул французский комиссар де Мартель. Окончательный вариант предусматривал: религиозное самоуправление — замену дореволюционного образца назначаемого мусульманского управления выборным, передачу в его ведение вакуфов и выборы муфтия общинами, а также право на создание культурно-просветительских обществ[67].
     До правительства законопроект так и не дошел.
     Наиболее активная часть крымскотатарского движения, объединенная Милли-фирка (по некоторым данным, численность партии достигла 10 тысяч человек[69]), ушла в подполье. В апреле 1920 года прошли переговоры ЦК Милли-фирка с представителями большевиков и меньшевиков о координации действий, в частности — выпуске совместного антиврангелевского воззвания. На так называемом Коктебельском съезде (конференции) Крымской организации РКП(б) было постановлено: «Усилить контакт с татарской национальной партией «Милли-фирка», которая, как выяснилось из переговоров нашего ОК с ЦК этой партии, определенно ориентировалась на Советскую власть» (воспоминания «красно-зеленого» Кургана) [70].
     Конференции не удалось закончить работу. Она была обнаружена белыми, и делегатам пришлось, отстреливаясь, уходить в горы.
     Однако, несмотря на огромный риск, увеличивалось число татар-коммунистов, уверовавших в превосходство социальных ценностей над национальными.
     Режим Врангеля мог продержаться только за счет иностранной помощи. Армия целиком зависела от нее. Приходилось брать взаймы товарами под высокие проценты или расплачиваться золотом, валютой, сырьем. Весной армия снабжалась за счет остатков кредита в 14,5 миллиона фунтов, предоставленных англичанами Деникину[71]. Великобритания настаивала на замкнутости Врангеля в Крыму. Диктатор обращается к Франции.
     Французская республика всецело поддерживала Польшу, ведущую войну с Советской Россией. Завязывался сложный дипломатический узел: Польша, которой Петлюра подарил Галицию и Волынь, желала видеть Украину своим вассалом, но Врангеля это ни в коей степени устроить не могло. Франция настаивала, чтобы Врангель пришел на помощь полякам и ударил в тыл Юго-Западному фронту красных.
     Струве в Париже, где было создано Общероссийское заграничное представительство, обхаживал французов, выторговывая помощь. Главнокомандующий решился, воспользовавшись отвлечением сил большевиков на запад, занять Северную Таврию.
     Позиция Великобритании была: скорейшее прекращение гражданской войны и установление нормальных торговых отношений с Советами. Поэтому, с одной стороны, британское правительство стало свертывать материальную помощь Врангелю, с другой — связалось с НКИД, имея целью перемирие и, в то же время, сохранение в Крыму врангелевской армии. 17 апреля (н. ст.) министр иностранных дел Великобритании Дж. Керзон обратился к наркоминдел Г.В. Чичерину с телеграммой, в которой угрожал вмешательством британского флота в случае наступления советских войск на юге и предлагал посредничество в переговорах[72].
     28 апреля Врангель провозгласил создание Русской армии. Армии — не добровольческой, а общенациональной.
     Началась мобилизация. Призыву подлежали все военнообязанные в возрасте от 18 до 34 лет (имеются данные, говорящие о том, что эти рамки расширялись от 16 до 48 лет). Крестьяне, несмотря на суровейшие меры — конфискацию земли и имущества, репрессии вплоть до физического уничтожения дезертиров и укрывающих их, — всячески пытались избежать армии. Противоармейская тенденция была всеобщей. Ничего не помогало. На воинские пункты прибывало не более трети призывников, из сотен до воинских частей доходили десятки. Это крайне усложняло действия армии, которая несла большие потери.
     Несмотря на вялую мобилизацию, Русская армия представляла к маю серьезную силу: 40 тысяч человек на фронте и в запасе, 10 танков и 20 самолетов разных марок[73]. К концу мая она насчитывала 27316 штыков и 4650 сабель против, соответственно, 12176 и 4630 — у красных[74].
     Долгие годы советская историография создавала образ вооруженной до зубов союзниками, сияющей новеньким обмундированием, защищенной мощными перекопскими укреплениями армии. А на деле?
     Русская армия выглядела так: «Загорелые, обветренные лица воинов, истоптанные порыжевшие сапоги, выцветшие потертые рубахи. У многих верхних рубах нет, их заменяют шерстяные фуфайки. Вот один, в ситцевой пестрой рубахе с нашитыми полотняными погонами, в старых выцветших защитных штанах, в желтых английских ботинках, рядом другой и вовсе без штанов, в вязаных кальсонах. Ужасающая, вопиющая бедность. Но как тщательно, как любовно пригнана ветхая амуниция, вычищено оружие, выравнены ряды»[75].
     Всего лишь за два месяца был наведен относительный порядок в развалившемся после Новороссийска тылу. «Жизнь в тылу постепенно налаживалась, стали прибывать иностранные товары, открывались магазины, театры, кинематографы. Севастополь подчистился и подтянулся. Воинские чины на улицах были одеты опрятно, тщательно отдавали честь»[76].
     В мае из-за скученности и нехватки воды[77] в Севастополе, а затем и других городах Крыма вспыхнула эпидемия холеры. Санитарная служба была поставлена хорошо, поэтому жертв оказалось меньше, чем ожидалось. В Севастополе (по сентябрь) заболело холерой 1090 человек, умерло 450, сыпным тифом — 1934 и 239[78].
     Врангель не питал иллюзий по поводу своих возможностей за пределами Крыма. П.Б. Струве трезво рассматривал вариант сосуществования двух режимов — красного и белого. «Гражданская война… продолжалась без всяких политических перспектив. На взятие Москвы, конечно, уже не рассчитывали, а пытались лишь держать военный фронт и биться с большевиками до тех пор, пока они сами как-то не разложатся и не рухнут.
     Эта психология врангелевской армии, связанная с верой не в свои победы, а лишь в прочность своей организации, которая должна пережить большевиков, психология, создавшаяся еще в Крыму, сохранилась и в изгнании…». [79]
     20 мая был подписан и 25-го обнародован знаменитый приказ ? 3226, открывающийся словами: «Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю»[80] и в двух фразах формулирующий главные пути внутренней политики: аграрную и земскую реформы.
     Приказ был приурочен к наступлению. В нем выделялось слово «хозяин», которое тут же подхватила монархическая печать и которое до сих пор не дает покоя советским историкам. Врангель вынужден был разъяснить в декларативной статье на страницах «Великой России» 5 июля: «Хозяин» — это сам русский «народ», который должен свободно выразить свою волю [81]. Кстати, термин «хозяин земли русской», как синоним народного собрания, применялся и до Врангеля.
     Врангель пока не собирался, вопреки сказанному, освобождать «родную землю». Таврическая операция имела прозаический смысл: это была «вылазка» или «экспедиция», как тогда говорили, за хлебом. Больших надежд на нее не возлагалось, а материальное подспорье, и немалое, она обещала.
     Русская армия к началу наступления представляла собой следующую структуру.
     1-й армейский корпус А.П. Кутепова: Корниловская, Марковская и Дроздовская, 1-я кавалерийская и 2-я конная дивизии.
     2-й армейский Я.А. Слащева: 13-я и 34-я пехотные дивизии и Терско-Астраханская казачья бригада.
     Сводный корпус П.К. Писарева: Кубанская и 3-я конная дивизии.
     Донской корпус Ф.Ф. Абрамова: 2-я и 3-я донские дивизии и гвардейская донская бригада.
     Кроме того, в распоряжении Главнокомандующего были воздушная эскадрилья под командованием генерала Ткачева и остатки Черноморского флота под началом вице-адмирала М.П. Саблина: линейный корабль «Воля», три крейсера, девять миноносцев и мелкие суда.
     Всего Русская армия насчитывала до 25 тысяч боевого состава.
     25 мая началось общее наступление. Днем ранее, в районе деревни Кирилловка на северном побережье Азовского моря был высажен десант войск Слащева. Используя внезапность и превосходство в силах, белые развернули наступление. Это было началом затяжных и ожесточенных боев в Северной Таврии с апреля по октябрь.
     4 августа подал в отставку Слащев. Врангель ее принял. «Ценя его заслуги в прошлом, я прощал ему многое, однако за последнее время все более убеждался, что оставление его далее во главе корпуса является невозможным. (…) Опустившийся, большей частью невменяемый, он достиг предела, когда человек не может быть ответствен за свои поступки. (…) 5-го августа генерал Слащев прибыл в Севастополь. Вид его был ужасен: мертвенно-бледный, с трясущейся челюстью. Слезы беспрерывно текли по щекам. Он вручил мне рапорт, содержание которого не оставляло сомнения, что передо мной психически больной человек»[82].
     6 августа Слащев был удостоен имени — Крымский. 20 августа он был восторженно встречен в Ялте, где «городская дума единогласно постановила: поднести генералу Слащеву-Крымскому звание почетного гражданина города Ялты (второго, после великого князя Николая Николаевича. — Авт.) и поместить портрет в здании городского управления»[83].
     Слащев остановился на отдых и лечение в Ливадии. Местная газета взяла у него интервью. «Будущее радужно, — утверждал генерал (в то время был взят Александровск и разбита 13-я армия красных. — Авт.). — Открываются широкие горизонты. (…) Политика генерала Врангеля — не делать ошибок печального прошлого, не делать пропасти между тылом и фронтом…» — верна. «Соединение славянства — вот в чем успех»[84].
     Еще одно событие промелькнуло на фоне крымской жизни и быстро забылось, но без него мозаика тех суматошных месяцев была бы неполной. Не успел Врангель отбыть на театр военных действий, как 1 июня принесли телеграмму: в Севастополе раскрыт «монархический заговор».
     Зимой 1919 года молодые офицеры флота создают орден, задачей которого было воспитание высоких понятий о чести, воинском долге, возрождение традиций армии и флота. В орден втерся, пишет Врангель, некий Логвинский-Пинхус (каким образом? — Авт.), дабы дискредитировать белое движение. Там же оказался известный бездельник и интриган князь Г.В. Романовский. По отбытии Врангеля на фронт члены ордена явились в расположение лейб-казачьего полка и пытались уговорить казаков арестовать Врангеля и высших военных, а во главе армии поставить великого князя Николая Николаевича. Все это носило опереточный характер. Врангель распорядился огласке события не предавать, князя отправить за границу, 10-12 участников — на фронт, а Пинхуса — расстрелять[84].
     Незначительный «монархический» эпизод лишний раз подтвердил, что изнутри Крыма врангелевскому режиму ничего серьезного не угрожало. О «зеленых» разговор особый, да и они представляли реальную силу лишь в кооперации с силами внешними.
     Расширение территории, находившейся под его властью, продиктовало Врангелю решение повысить статус своего административного аппарата. 6 августа было образовано Правительство Юга России во главе с А.В. Кривошеиным. Персональных изменений не произошло.
     Бюрократия, в полном противоречии с пожеланиями Кривошеина и в полном согласии с первым законом Паркинсона, размножалась с невероятной быстротой. Крым получил «двухэтажную» (если не трех-) систему управления. В Симферополе располагались губернатор, вице-губернатор и весь губернский штат; в Севастополе — управления с отделами и т. п. плюс Главная квартира командования. За границей сохранились и росли дипломатические учреждения с полным набором служащих и исключительными окладами, ибо правительство, несмотря на название, считалось всероссийским, и нужно было поддерживать реноме[86].
     В целом «создавалось впечатление ужасающего бюрократизма, канцелярщины, чисто механической работы как бы вне времени и пространства»[87]. Аппарат обслуживал сам себя.
     В таковой структуре сложившиеся после реформ Александра II самоуправления, с которыми традиционно была связана так называемая общественность, оказались звеном излишним и мешающим, пятым колесом во врангелевской телеге.
     Врангель, сочетая несочетаемое, не раз декларировал единение диктатуры с общественностью. Однако реальность брала свое: в условиях диктатуры места для гражданского общества не оставалось. И Врангель предписывал: дело самоуправлений — не политика, а продовольствие и санитария. «На весах политики сейчас поставлена гиря, которая называется ни более, ни менее: «судьба Крыма». Активные силы, внешние и внутренние, сейчас пишут пером нечто такое, что потом целое поколение не вырубит топором, а крымская общественность глухо молчит, словно посторонний равнодушный зритель»[88], — взывал публицист. Но это был воистину глас вопиющего в пустыне.
     Общественность не могла не молчать! Как ни парадоксально, для нее была ниша при Слащеве — ниша оппозиции. Теперь это место занял Врангель. Он, «право-левый», был сам себе оппозиция. Общественности оставалось разве что заниматься холерой.
     Общественность «была жалка и бессильна», — писал, фактически издеваясь над собой, В.А. Оболенский. «Я знал, что нужен Кривошеину и Врангелю лишь в качестве декорума общественности при осуществляющейся ими диктатуре…». [89]
     Квинтэссенцию внутренней политики Врангеля хорошо выражает его собственный афористический лозунг «хлеб и порядок» (из приказа ? 179) [90]. Расшифровав его, обнаружим три кита, на которых зиждились надежды режима: земельная и земская (предполагалась и городская) реформы и свободная торговля.
     8 апреля Врангель приказал начать разработку мероприятий по аграрному вопросу. В апреле (с 11-го числа) — мае интенсивно работают комиссии под председательством сенатора Г.В. Глинки, бывшего товарища министра земледелия и начальника переселенческого управления. Смысл намерений Врангеля ясно выразил глава его кабинета А.В. Кривошеин: «…Если ставка на коллективный разум хозяйственного крестьянства оправдает себя, то мы сможем с гордостью и удовлетворением сказать, что заложен прочный фундамент будущей великой России»[91]. Власти нужна была прочная опора, а таковую она видела, подобно П.А. Столыпину, в крепком, твердо стоящем на ногах земельном собственнике — крестьянине-фермере, и хлебе для армии.
     В личном архиве Врангеля сохранилась записка Глинке, где Правитель предлагает следующие основания реформы: землю, на правах частной собственности, передать тому, кто ее обрабатывает, исключая торговлю или эксплуатацию посредством аренды; площади (включая помещичьи), превышающие установленный надел, отчуждаются за определенную плату в пользу безземельных или малоземельных крестьян; высококультурные хозяйства сохраняются в неприкосновенности[92].
     На деле получилось нечто похожее, но иное. Достаточно радикальные предложения Врангеля натолкнулись на сильнейшее сопротивление крупных земельных собственников (имевших, кстати, большинство в комиссиях) помещичьей оппозиции удалось в значительной степени выхолостить их. 25 мая публикуются приказ Главнокомандующего «О земле» и примыкавший к нему пакет документов по земельному вопросу[93]. Главное в этом приказе: земли казенные и частновладельческие, за рамками не подлежащих отчуждению (определяются волостными земскими собраниями), в первую очередь — необрабатываемые или сдаваемые в аренду, передаются, через госаппарат, трудовым крестьянам из расчета уплаты 1/5 среднего урожая с десятины ежегодно в течение 25 лет. Выплаты предусматривались более низкие, чем средняя арендная цена на землю.
     Документы были написаны чрезвычайно запутанным бюрократическим слогом. Поэтому летом выходит в свет рассчитанная на массовое восприятие брошюра «Вся земля — народу в собственность (общедоступное изложение земельного закона 25 мая 1920 года)». Приведем выдержку из нее:
     «Большевики-коммунисты и другие социалисты говорят, что они отдают землю народу, но, не признавая вовсе права собственности на землю, они считают, что земля должна принадлежать либо казне, либо коммунам, а отдельные хозяева могут землею пользоваться только временно, с дозволения комиссаров, комбедов и коммун; по их законам и понятиям во всякое время каждого хозяина можно удалить с земли и отдать его землю коммуне или другому лицу.
     Новый Земельный Закон тоже отдает землю народу, но не народу вообще, а передает и закрепляет ее за каждым отдельным хозяином и притом в вечную, наследственную и нерушимую собственность. Потому в собственность, что только хозяин-собственник, твердо знающий, что земля будет всегда принадлежать ему, не пожалеет на нее труда, хорошо ее обработает и улучшит, чего не сделает ни арендатор, ни съемщик». Выкуп же объяснялся именно тем, что хозяин теперь не может быть согнан со своей земли[94].
     Как же встретило крестьянство эту вторую столыпинскую реформу и как она шла?
     Врангель оптимистичен: «Дух нового закона был понят населением»[95]. Обследование земель и определение норм землевладения в большинстве волостей закончилось. Некоторые зажиточные крестьяне предпочли сразу выплатить всю выкупную сумму помещикам и стать полноправными собственниками. Сыграли свою роль и активная пропаганда закона, и недовольство большевистской продразверсткой.
     Но очень скоро выявилось два контробстоятельства.
     Первое. Несмотря на увещевания Врангеля: «Я сам помещик и у меня первого придется делить землю!» — всяческое сопротивление проведению реформы оказывали помещики, агитируя против закона, подключая чиновные рычаги для его саботирования, сгоняя арендаторов со своих земель и т. п.
     Второе: выжидательная позиция крестьянства. Бедняки, вкусив возможности гражданской войны, привыкли действовать по принципу: все и сразу. Крестьян в целом смущали и «кабальный» срок в 25 лет, и выкуп. Многие, благодаря хорошему урожаю 1919 года, имели значительные запасы зерна. Крестьянский рассудок отказывался верить в солидность режима «одной губернии», предпочитая дожидаться исхода военных действий. Реформа была доведена до конца только в имении Акманай Филибера-Шатилова Мелитопольского уезда, где 22 крестьянина получили в собственность арендную землю. Впрочем, не было и серьезных протестов. Так что суждения о вероятных результатах земельных преобразований Врангеля в случае долговременности его режима равносильны гаданию на кофейной гуще.
     В начале июля завершила свою работу комиссия по рассмотрению законопроекта о волостном земстве, работавшая под председательством начальника гражданского управления С.Д. Тверского. Волостная реформа явилась закономерным «довеском» к земельной.
     В приказе от 15(28) июля Врангель выделил: «Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения»[96]. Восстанавливалось упраздненное деникинским правительством волостное земство. Избирательное право получили землевладельцы, духовенство, оседлые арендаторы и служащие. Речь шла, таким образом, о формировании преимущественно крестьянского самоуправления, но — с оговоркой: председатель волостной управы исполняет обязанности волостного старшины и в качестве такового подчиняется уездному начальнику. Что и обеспечивало сохранение бюрократического контроля над земскими учреждениями.
     В сентябре положение о волостном земстве было дополнено положением о земстве уездном. Согласно последнему, уездное земское собрание имело право высказать губернатору свои соображения о дальнейшей судьбе губернского земства. «Если уезды признают необходимым, губернская организация будет сохранена, но уже как добровольный союз земств, в противном случае она может быть заменена областной земской организацией или совершенно уничтожена»[97].
     Это был курс на устранение земской оппозиции. «…Вся сельская интеллигенция — учителя, врачи, фельдшера… лишались права участия в волостных земствах. (…) В сущности это было упразднение старого земства, земства, двигавшегося «цензовой» или «демократической» интеллигенцией, земства, имевшего свои навыки и традиции. Создавалось новое крестьянское самоуправление с преобладающим влиянием волостных старшин, подчиненных администрации»[98]. Ликвидировалось «средостение» между властью и народом в лице интеллигенции. Нарождалась вертикаль: бюрократия — крестьянство, не имеющая промежуточных ступеней.
     Отношение Врангеля к интеллигенции еще будет предметом нашего разговора.
     Экономическая политика врангелевского правительства носила в значительной мере импровизационный характер. Тем не менее, она имела свой стержень — июньский приказ Врангеля о введении свободы торговли, распространившейся и на зерно.
     Промышленность Крыма за годы гражданской войны пришла в полный упадок. Производство с 1919 года сократилось на 75-85%; в 1920 году работало 32 предприятия, из них всего 6 с более чем сотней рабочих. Пролетариев насчитывалось 2663 человека[99]. Большая часть предприятий обеспечивала военные нужды. Транспорт почти замер.
     Практически все экономические проекты управления экономикой остались нереализованными. Исключение — добыча угля в Бешуйских копях, да и те были взорваны повстанцами.
     Ничего не изменило и экономическое совещание, проходившее в конце сентября — начале октября, на которое прибыли общественные деятели из Константинополя, Парижа, Белграда и других городов. Совещание приняло решение «О свободном вывозе валюты и предметов роскоши, но не предметов культурного и домашнего обихода»[100]. Однако любые разумные решения не могли подняться выше благих пожеланий: торжествовала выгода и только выгода. Только с 1 февраля по 1 сентября 1920 года из Крыма было вывезено: ячменя — около 3 000 000 центнеров, соли — 830 000 центнеров, льняного семени — 110-120 тысяч центнеров, табака — 120 тысяч центнеров, шерсти — 63 тысячи центнеров и т. д., до бесконечности. Разрешение на вывоз выдавалось за взятки всем желающим[101]. Спекуляция, как всегда, шла рука об руку с коррупцией.
     Бюджетный дефицит достиг к осени 250 миллиардов рублей. Чтобы хоть как-то поправить положение, правительство принимает план начальника Управления торговли и промышленности В.С. Налбандова: вывоз хлеба государством в кооперации с частными фирмами. Заметных экономических результатов этот план, знаменовавший собой отход от «чистой» свободы торговли, не дал: было заключено контрактов на 10 миллионов пудов и вывезено полтора. Но, как подчеркивал Врангель, акция имела политическое значение — привлечь ту же Францию, испытывавшую недостаток в хлебе. Факт прибытия пароходов с хлебом, конечно, вызвал одобрение французского населения, но крупных внешних займов крымское правительство так и не получило[102]. «…Внешняя торговля врангелевского режима, — пишет современный исследователь, — свелась к обмену сырья Таврии, прежде всего зерна, на вооружение, боеприпасы и другие предметы и материалы, необходимые для ведения войны»[103].
     Внутренняя торговля свелась к поистине тотальной спекуляции. Сама торговля «валютизировалась»[104], обмен натурализовался. Роль денег стали играть табак, вино, ячмень, шерсть. 1 лира вышла в октябре на уровень 20 тысяч рублей (равно 1 пуду ячменя) [105]. Приметой времени стали фантастические по объему хищения, повальное взяточничество. «Честные — в буквальном смысле слова голодали»[106].
     Нельзя сказать, что правительство не принимало мер по борьбе со слишком уж разнузданной спекуляцией и взяточничеством. Приказы издавались — и весьма грозные. Вот один из них, от 30 сентября.
     Усилить наказания и взяточничество. Изъять дела из общей подсудности и передать в ведение военно-морских, корпусных и военно-полевых судов. Наказание: от 5 до 6 лет или отдача в каторжные работы на срок от 4 до 6 лет дающему и, соответственно, от 6 до 8 и от 8 до 10 — берущему. За недонесение — от 3 до 4 лет с лишением прав [107].
     Можно продолжить цитирование подобных актов, но мы не видим в этом смысла. Ибо ни один крупный спекулянт или взяточник не угодил на скамью подсудимых. Получило известность меланхолическое высказывание А.В. Кривошеина о том, что со спекуляцией бороться невозможно.
     Свирепствовала гиперинфляция. По имеющимся данным, с февраля по октябрь в Крыму было выпущено 176 869 295 000 рублей[108]. Экономическое совещание в пух и прах раскритиковало политику начальника Управления финансов М.В. Бернацкого, после чего он подал в отставку. Бернацкий был теоретик, пишет Врангель, а «в настоящих исключительных условиях требовался человек дела и практики»[109]. Делались предложения бывшему министру финансов Барту, председателю правления Азовско-Донского банка Каминке — они ответили отказом. «Человека дела и практики» не нашлось, да и не могло, на наш взгляд, найтись, ибо все финансы поедала армия.
     Естественно, беспрерывно росли цены. Фунт пшеничного хлеба в апреле стоил 35 рублей, в октябре — 500, говядины: 350-1800, сахара: 1000-9000, литр молока: 200-2500. При этом высшая ставка печатника выросла с 30630 до 417 000 рублей, металлиста — с 36 125 до 262 000, торгово-промышленного рабочего — с 24 000 до 467 800, строителя — с 40 000 до 600 000. Максимальная зарплата штаб-офицера достигала 132 000 рублей, генерала — 240 000. Прожиточный минимум для семьи из трех человек составил в октябре 534 725 рублей[110].
     В целом уровень жизни, особенно рабочих, для которых Врангель создал режим наибольшего благоприятствования, был выше, чем в центре России. Позитивную роль играла правительственная практика торговли хлебом по умеренным ценам. Но промышленные товары были не по карману никому, разве что кроме спекулянтов.
     В.В. Шульгин, приехавший 27 июля из Одессы в Севастополь, обнаружил, что: «обувь — 90 000 рублей, рубашка — 30 000, брюки холщовые — 40 000…
     — Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!
     Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все «миллионеры»… в этом смысле…» [111] (отточие автора мемуаров).
     Совсем плачевным было положение интеллигенции и служащих (тех, кто не брал взяток). Они получали в 3-7 раз меньше рабочих, вынуждены были, чтобы не умереть с голоду, подрабатывать — как у кого получится. Председатель Таврической губернской земской управы В.А. Оболенский получал, например, в два раза меньше, чем наборщик подведомственной ему типографии. Профессора, инженеры, учителя, чиновники уходили в дворники, чернорабочие, сторожа, грузчики. «Если правительство Врангеля считалось с рабочими, как с реальной силой (и необходимой для армии! — Авт.), то с интеллигенцией не было нужды считаться»[112].
     Профсоюзы, несмотря на гонения[113], действовали относительно свободно и, согласно положению от 23 октября, имели право оказывать помощь — материальную, юридическую и медицинскую — своим членам. Это давало рабочим дополнительное подспорье. Забастовки же пресекались простым средством — отправкой на фронт.
     Упоминавшееся экономическое совещание закончило свою работу радужной резолюцией 5 октября: «Общее экономическое положение земель, занятых Русской армией, оказывается, при непосредственном соприкосновении с действительностью, несравненно лучше, нежели это представляется в Западной Европе не только иностранцам, но даже и проживающим там русским людям.
     Производительные силы края и платежные силы населения используются в настоящее время скорее недостаточно и с избытком покрывают текущие расходы управления.
     Средства нужны лишь для покрытия чрезвычайных военных издержек и в особенности для снаряжения армии, крепкой духом, идущей к близкой окончательной победе и нуждающейся исключительно в материальном снабжении и обмундировании»[114].
     Однако приехавшие из Европы авторы этой рекламной картинки предпочли вернуться обратно.
     Врангель же чрезвычайно удачно обрисовал тот заколдованный круг, в котором оказался крымский режим: «Маленькая территория Крыма не могла… прокормить армию», а «расширение занятой территории требовало увеличения численности армии»[115]. Так вызрел замысел августовских десантов — Кубанского и Донского, которые потерпели неудачу.
     Исчерпанными были и людские ресурсы. 10 тысяч кубанских казаков и столько же ранее интернированных в Польше войск генерала Н.Э. Бредова были последними. Судьба Правительства Юга России стала целиком зависеть от исхода войны Советской России и Польши. «Принятие Польшей мира, усиленно предлагаемого большевиками, и на котором настаивало правительство Ллойд-Джорджа (Англия. — Авт.), было бы для нас роковым»[116].
     Италия, Бельгия, США, Япония благожелательно относились к режиму Врангеля, но признавать его не спешили. На это решилась союзница Польши Франция, выдвинув, однако, ряд условий: признание долговых обязательств предыдущих русских правительств, перехода земли в руки крестьян и создание народного представительства на демократических основах.
     Из английской печати стало известно, что французское правительство Мильерана выдвигает еще ряд требований, причем весьма жестких: передача Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на определенный срок, права взимания таможенных и торговых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей, излишка хлеба на Украине и Кубани, 3/4 добычи нефти и бензина, 1/4 добытого донецкого угля. Некоторые авторы считают, что врангелевское правительство согласилось на эти условия[117]. У нас таких данных нет.
     31 июля министр-президент Франции Мильеран заявил о признании правительства Врангеля. Это был единственный случай официального международного признания белого правительства за весь период гражданской войны. 6 октября в Севастополь прибыл верховный комиссар Франции граф де Мартель.
     Врангель неоднократно заявлял о своей поддержке федеративного устройства России в случае победы над большевизмом. Он допускал независимость прибалтийских государств, однозначно признавал независимость Польши. Последнее инициировало, в частности, воззвание маршала Пилсудского к народу Польши. «Старые розни между поляками и русскими должны быть забыты. Мы на дороге того, что нам будут даны правительством Юга России твердые гарантии нашей неприкосновенности и самостоятельности. Польша готова идти рука об руку с русскими. Польша готова вместе с ними ликвидировать и уничтожить навсегда красную опасность. Большевики страшны не только России и не только ее ближайшим соседям, но и всему культурному миру»[118]. Добрые отношения установились у Крыма с Грузией. Наконец, о своем подчинении врангелевскому правительству заявил атаман Г.М. Семенов.
     Как бы ни относиться к этим разнородным фактам, нельзя не признать значительной гибкости барона сравнительно со своим предшественником, Деникиным, бескомпромиссным сторонником «единой и неделимой». Однако мы не отрицаем того, что Врангель вел своеобразную дипломатическую игру.
     Тактической целью Врангеля было сколачивание единого антибольшевистского фронта. В поисках союзников он порой не брезговал ничем. Так идефикс Главнокомандующего стало заключение соглашения с Н.И. Махно, сыгравшего со своей Повстанческой армией роковую роль в разгроме добровольцев.
     Неоднократно к Махно посылались парламентеры. Еще в марте батьке было отправлено письмо, в котором говорилось о том, что русская армия стремится к тому же, что и Махно, — освобождению страны от насильников и вольной жизни для всех. Послание перехватили красные. В августе очередного курьера доставили к самому Махно. Дневник оперативного отдела махновской армии сохранил запись: «Принимали посланного от Врангеля с письмом делегата, которого заседание командного состава приговорило к расстрелу и постановило опубликовать в печати содержание письма и наше отношение к белым»[119].
     Стремясь обеспечить себе поддержку Махно, Врангель задал соответствующий, благожелательный для него тон в печати, выпустил из заключения откровенных бандитов во главе с атаманом Володиным. Кредо последнего, руководителя «Объединенной организации дезертиров», явствует из приводимого мемуаристом откровения:
     «Я воюю… за веру, царя и отечество. Царя нет теперь. Я воюю за веру и отечество. Неукоснительно всюду и везде бью жидов. Образ правления пусть устанавливает сам народ. Я пойду с народом хоть за монархию, хоть за анархию. Кто против народа, — тот мой враг»[120].
     «Союзник» был отправлен со своим отрядом на фронт и в конце концов расстрелян за бесчинства в Мелитопольском уезде.
     Приглядывался Врангель даже к красным. В приказе от 29 апреля читаем: «1) Безжалостно расстреливать всех комиссаров и других активных коммунистов, захваченных во время сражения». Остальных — принимать на службу[121]. Любопытный документ хранится в архиве барона: начштаба П.Н. Шатилов обращается к… командующему 1-й конной армией красных С.М. Буденному: в случае его перехода на сторону Русской армии — «лично Вам присваиваются права и соответствующий чин командующего Армией… все прошлое будет забыто; законному преследованию подвергнутся лишь лица согласно Вашего указания»[122].
     Особняком — по своей значимости — стоял вопрос об отношениях с Украиной.
     Вопрос этот был поставлен впервые Я.А. Слащевым в июле и «составлял, — по мнению генерала, — наиболее большое место во всей политике правительства генерала Врангеля»[123]. Слащев не раз обращался к Главнокомандующему с проектами, содержащими, к примеру, такие положения: автономия Украины, образование Украинской Народной Громады и украинской армии, избрание Наказного Украинского Атамана, подчиненного Главкому, установление флага: «национального желто-синего с бело-сине-красным углом»[124] и пр. Вразумительных ответов Слащев не получал.
     Однако обвинения в адрес Врангеля, будто бы недооценивавшего украинский вопрос, несправедливы: Главнокомандующий, кажется, просто не желал иметь дело со Слащевым. В том же августе, когда был составлен последний слащевский проект, Врангель от своего имени публикует воззвание «Сыны Украины!»: «Стоя во главе русской армии, я обращаюсь к вам, братья. Сомкнем ряды против врагов, попирающих веру, народность и достояние, потом и кровью накопленное отцами и дедами. (…) Не восстанавливать старые порядки идем мы, а боремся за то, чтобы дать народу возможность самому быть хозяином своей земли…» [125]
     В начале сентября Главнокомандующий принимает делегацию от армии одного из повстанческих украинских генералов Омельяновича-Павленко, приехавшую «для информации и выяснения условий возможного соглашения». Договорились, как сказано в «коммюнике» встречи, «бить общего врага» и добиваться того, «чтобы общественные умеренные круги и лица, не преследующие личных выгод, обуздывали бы шовинистов той и другой стороны и не давали бы им мутить и без того взбаламученное море, в котором будут ловить рыбу люди ничего общего ни с Украиной, ни с Великороссией и вообще с Россией не имеющие»[126].
     Тогда же генерал В.Ф. Кирей[127], для поручений по делам Украины при начштаба (поддерживавший контакты с украинскими повстанцами), набросал контуры отношения Правительства Юга России к Украине. Это: волеизъявление народа, назначение высшей гражданской администрации только из уроженцев Украины и выборы низшей самим народом, формирование украинских воинских частей[128]. Создается специальная комиссия по украинским делам.
     Спустя два месяца Врангель дополняет программу вопросом о языке: «Признавая, что украинский язык является, наравне с российским, полноправным языком Украины, приказываю: всем учебным заведениям, как правительственным, так и частным, в коих преподавание ведется на украинском языке, присвоить все права, установленные существующими законоположениями для учебных заведений той и другой категории с общегосударственным языком преподавания. Генерал Врангель»[129].
     Наиболее тесные отношения сложились у Правительства Юга России с Украинским Национальным Комитетом. Эта организация была создана в ноябре 1919 года в Париже, имела свои представительства в США, славянских странах, Константинополе. По сути своей она представляла беспартийный союз федералистов Украины, противостоящий «самостийникам».
     Лидеры УНК — председатель С.К. Маркотун[130], генеральный секретарь Б.В. Цитович и член комитета профессор П.М. Могилянский[131] — удостоились приема у Правителя Юга России, где присутствовали Кривошеин, Струве и Шатилов. «Выразив свое принципиальное согласие с положениями, изложенными делегацией, Главнокомандующий заявил, что в основу проводимой правительством юга России политики полагается принцип федерации и земельная реформа». Соглашение возможно в общей борьбе с любыми, но только не с сепаратистскими силами[132].
     Тогда же Маркотун, дав интервью газете «Время», разъяснил позицию УНК: русская федерация в смысле сочетания сильной центральной власти с самым широким самоуправлением. К политике Петлюры, заметил он, УНК «относится совершенно отрицательно. Мы считаем, что самостийническое движение является делом рук иностранных политиков, имеющих целью расчленение России во что бы то ни стало. Вся их деятельность, как это показывал Петлюра, немыслима без иностранной помощи. Раньше самостийников поддерживали немецкие штыки, а теперь польские»[133].
     Средоточием украинской политической жизни в Крыму стал в это время Севастополь, где можно было встретить представителей чуть ли не всех направлений, «за исключением крайних левых. Доминирующую роль в этом конгломерате партий и течений, — отмечает газета, — играют представители союза хлеборобов, «авторы» гетманщины. В последнее время между этими политическими деятелями заключен блок. Кардинальный вопрос — о самостийности, решено до известного времени (выделено нами. — Авт.) не затрагивать вовсе»[134].
     2 октября в 7 часов вечера в помещении украинской гимназии им. Т.Г. Шевченко (Севастополь) открылся первый и последний съезд блока, получившего название национально-демократического. На съезде были представлены самые разнообразные организации: собственно блок и его ЦК, Симферопольская, Феодосийская и Потийская громады, крестьянский союз, «украинцы Грузии», екатеринославское землячество, севастопольское отделение «Днепросоюза», «украинская народная армия». Член ЦК А.Г. Безрадецкий сформулировал задачи блока:
     «…Объединение украинской общественности: 1) за независимую украинскую государственность, федеративно входящую в состав единой России; 2) за объединение всего славянства и 3) за подготовку, в данный момент, наступления русской армии на Украину… Оратор отозвался с большой симпатией о ген. Врангеле…». [135]
     Съезд принял, по сути, единственную резолюцию — «Об украинской армии»: «…Возможно скорее начать формирование украинской национальной армии под предводительством ген. Врангеля». Резолюция, предлагавшая пока воздержаться от создания правительства Украины, большинством была отклонена. Было отвергнуто также предложение Маркотуна о слиянии севастопольских организаций с УНК, «в виду того, что нападки Маркотуна на Петлюру оттолкнули от него украинскую общественность»[136].
     Съезд избрал так называемую комиссию шести — президиум ЦК национально-демократического блока. В нее вошли: О.Г. Шульга, М.Г. Шлевченко, И.Г. Пащевский, А.Г. Безрадецкий, В.И. Овсянко-Вильчинский, В.М. Лащенко.
     11 октября президиум ЦК блока был принят Главнокомандующим и передал ему меморандум:
     «1) Провозглашение Украины совершенно самостоятельной во внутренней жизни, но находящейся в федеративной связи с Россией. Окончательное утверждение конституции Украины произойдет на Украинском Учредительном Собрании, а конституции России — на Учредительном Собрании всех народов России.
     2) Дела, касающиеся внутреннего гражданского и военного управления Украины, ведаются специальными украинскими учреждениями, подчиненными непосредственно ген. Врангелю, в порядке Главного Военного командования и Верховного управления.
     3) Возможно скорейшее формирование на особых основаниях украинской национальной армии под Верховным водительством»[137].
     Таким образом, украинская политика Правительства Юга России в общем и целом совпала с линией, выработанной частью украинских политиков под вывеской национально-демократического блока. Однако в гражданской войне, в конечном счете, все решает сила. А сила была на стороне Советской России и Польши. Поэтому блок разделил судьбу белого движения.
     Практическим следствием образования блока было создание украинских воинских частей, которые влились в 3-ю русскую армию
     К концу сентября Русская армия вышла к Екатеринославу и Донбассу[138]. Однако развить наступление дальше врангелевцы не смогли. Заднепровская и Донбасская операции потерпели провал: сказалась невозможность обеспечить их людскими и материальными ресурсами. Армия выдыхалась.
     Тем временем, в конце сентября Польша заключила перемирие с Советской Россией[139]. А 29 сентября (12 октября н. ст.) в Риге был подписан мир. Это стало одновременно и подписанием смертного приговора врангелевскому режиму.
     Южный фронт под командованием М. В. Фрунзе[140] усиливается за счет войск Западного и других. Соотношение сил на 14(27) октября было следующим:
     штыки (в тысячах) 99,5 / 20,84 — 8:1
     сабли 43,7 / 17,3 — 2,5:1
     итого 143,2 / 38,1 — 3,8:1[141].
     Итак, перевес, необходимый для успеха наступления, был достигнут.
     Общее наступление войск Южного фронта началось 15 октября. «Не имея тыла, окруженные врагом со всех сторон, потрясенные жестокими испытаниями, войска дрались вяло, — с горечью пишет Врангель. — Сами начальники не проявляли уже должной уверенности»[142]. 21 октября красные овладели всей Северной Таврией. Русская армия откатилась за Перекоп. «Армия осталась цела, однако боеспособность ее не была уже прежней»[143]. Оставалась только надежда на перекопские укрепления.
     По поводу этих укреплений сложилась чуть ли не целая литература. Строились целенаправленно они шесть месяцев. Врангель считал, что сделано максимум возможного, не закончены лишь блиндажи и укрытия для войск. Слащев, разумеется, был противоположного мнения. Советские историки создали картину чуть ли не неприступных позиций[144]. Истина, скорее всего, где-то посередине.
     Врангель не питал большого оптимизма по поводу судьбы Русской армии. Еще до наступления красных в Северной Таврии он предусмотрительно отдал распоряжение проверить уже составленный штабом и командующим флотом М.П. Саблиным[145] план эвакуации и подготовить суда (помимо Севастополя) в Керчи, Феодосии и Ялте из расчета не на 60 тысяч человек, как предлагалось ранее, а на 75.
     Немалую роль в крушении врангелевского режима сыграли «зеленые». Массовость этого явления была следствием ненависти к мобилизациям, к войне, желания выжить. Население устало от не имеющей, казалось, конца бойни. «Характерной особенностью зеленоармейского движения в Крыму было желание отдохнуть, уйти от какой бы то ни было войны»[146]. Именно этот, чисто народный исход, проявление стихийного, «нутряного» пацифизма подтверждает, что гражданская война была Крыму навязана, что воинственность и агрессивность чужеродны менталитету его жителей.
     Бороться с процессом повсеместного уклонения от воинской службы оказалось невозможным. Что только не предпринимали власти — конфискацию имущества, систему заложничества, тюрьмы и расстрелы — все напрасно: количество дезертиров — «зеленых» росло с каждым днем, чему очень благоприятствовал крымский ландшафт — леса и горы. Слащев считал, явно преувеличивая, что «зеленых насчитывалось до десяти тысяч человек»[147].
     «Зеленые» вызывали всеобщую симпатию, что также весьма показательно и о чем пишут буквально все современники[148]. Им помогали и многие стражники.
     С января 1920 года отряды «зеленых» начинают стремительно «краснеть», чему причинами были: усиление репрессий, влекущее жажду мести; бегство в горы большевиков и пленных красноармейцев и коммунистическая пропаганда; наконец, стремление появившихся «красно-зеленых» втянуть в свои ряды как можно больше людей[149].
     Так «зеленые», промышлявшие до этого грабежами и набегами, становятся повстанцами.
     Зародышами «красно-зеленого» движения, или Повстанческой армии, стали в начале 1920 года: группа П.В. Макарова (дер. Ай-Тодор Севастопольского района, от 12 до — в июне — 80 человек), 1-й Альминский повстанческий отряд (до 100 человек; стержень — бежавшие заключенные Симферопольской тюрьмы), Феодосийский отряд (70 человек бывших пленных красноармейцев), конный отряд П. Глямжо (Карасубазар, 15 человек), 2-й Повстанческий отряд Комарова-Фирсова (организован Областкомом РКП(б), 60 человек), отряд Ялтинского подпольного партийного комитета П.М. Ословского. В июле общая численность повстанцев достигла 800 человек[150].
     Разгромы контрразведкой подпольной сети большевиков весной, побудили их перенести основную деятельность в леса. В июне ОК РКП(б) и Крымревком объявили мобилизацию в (Советскую) Повстанческую армию всех партийцев, комсомольцев, членов профсоюзов (армия, как таковая, была создана в мае Крымревкомом). Началась реорганизация по образцу регулярной армии. Были созданы полки (условно: численность, конечно же, не дотягивала до полков): 3-й Симферопольский П. В. Макарова, 1-й конный бывшего сотника Галько, 2-й Карасубазарский Бородина, 1-й Феодосийский Надолинского, затем 5-й Татарский и 4-й в районе Баксан. Командующим армией стал секретарь подпольного ОК С.Я. Бабаханян.
     (Был еще Зуйский отряд — явно разбойничьего толка, а также весьма многочисленный Орловский[151]).
     Повстанцы нападали на стражников, срывали заготовку дров для железных дорог и городов, что грозило топливным кризисом и прекращением железнодорожного сообщения, и вообще старались держать противника в постоянном напряжении. Только в течение мая-июня повстанцы провели свыше 20 операций, многие — под личным руководством Бабаханяна. «Зеленые» оттягивали на себя не менее 4-5 тысяч штыков[152].
     В августе, по решению РВС фронта, в Крым для командования повстанцами прибыл А.В. Мокроусов. С его появлением деятельность повстанцев, несомненно, получила новый импульс: бесконечные рейды по тылам белых, нападение на артиллерийский транспорт, ограбление Массандровского лесничества на миллион рублей, уничтожение Бешуйских копей.
     Наконец, налет на Судак. Знамена были свернуты. Мокроусов надел погоны полковника. Повстанцы были приняты за белых и спокойно заняли большую часть Судака. И только после того, как один из повстанцев развернул знамя, белые, находившиеся здесь на излечении, оказали отпор. «Собственно, Судак, — пишет Мокроусов, — нам нужен был для того, чтобы захватить в гарнизоне и у местных богачей необходимое количество одежды. Самое же главное — необходимо было нанести сильный моральный удар по противнику, заставить его отвлечь на нас большие силы с фронта»[153].
     «Красно-зеленые» достигли своих целей. Недаром генерал-квартирмейстер Г.И. Коновалов на одном из совещаний в Ставке, посвященном повстанцам, в сердцах выразился, «что дальнейшее игнорирование этого движения угрожает самому существованию Крыма»[154]. Врангелю пришлось держать целый войсковой контингент для нейтрализации «зеленых» в тылу. Им командовал генерал-майор А.Л. Носович. Каких-либо успехов он не достиг. Главнокомандующий сделал специальное разъяснение, что служба в частях, ведущих борьбу с зеленоармейцами, приравнивается к боевой фронтовой службе.
     Много споров было о том, какой же тактики придерживаться в борьбе с этим злом. В крымских лесах «зеленые» были неуловимы. Розыск констатировал: «Нужно отметить, что практикующийся способ вооруженной борьбы с «зелеными» в виде посылок в леса и горы маленьких отрядов в 20-30 чел. совершенно не достигает цели в смысле окончательной ликвидации и в лучшем случае заставляет «зеленых» отступать в глубь гор. Возможность совершения дерзких и смелых нападений на густо заселенные пункты, как например, ближние окрестности Карасубазара, объясняется наличием у «зеленых» связей с местной стражей и, вследствие этого, уверенностью в благополучном исходе нападения»[156].
     Очень глубокомысленно. Ведь попытки направить против повстанцев крупные соединения были бы в горных условиях заведомо абсурдны и обречены на провал. Главное — «зеленые» опирались на местных жителей и сами были таковыми.
     Ослабляли повстанцев внутренние распри, в частности, конфликт двух руководителей — Бабаханяна и Мокроусова.
     Мокроусов сменил Бабаханяна на посту командующего 23 августа н. ст. Позднее бывшая подпольщица Е.Н. Григорович-Гордиенко утверждала (письмо в РВС СССР 1930 года), что «тов. Бабахан, бывший командующий Повстанческой армией Крыма, проявил в подполье настолько слабое руководство повстанческим движением, что РВС фронта вынужден был его заменить другим командующим Мокроусовым»[157]. Ответ на это обвинение был дан завИстпартом Крымского ОК ВКП(б) в ЦКК ВКП(б) 27 ноября 1930 года: «Утверждение Григорович неверно. Назначая Мокроусова, РВС фронта не руководствовался мотивом замены «плохого» командующего Бабахана (не имевшего военного опыта, в отличие от Мокроусова. — Авт.) «хорошим» командующим Мокроусовым: РВС послал Мокроусова с группой военных работников в Крым для усиления партизанского движения, не противопоставляя его Бабахану, за которым как секретарем подпольного ОК и председателем областного ревкома осталось право контроля и политического руководства Повстанческой армией»[158].
     Что же было подоплекой этой неприятной истории, которая как бы проложила мостки к последующей трагической судьбе Бабаханяна?
     Личные мотивы. «Е.Н. Григорович-Гордиенко была членом подпольного горкома партии гор. Симферополя. В подполье стала женой Бабаханьяна, а когда он расстался с ней, оскорбленная женщина начала писать о нем порочащие его заявления во все инстанции. Особенно усилила она свои клеветнические наветы в годы культа»[159].
     Мотивы принципиальные. Мокроусов, как анархист, питал антипатию к «политиканам», каковым считали Бабаханяна. Он придерживался мнения, что Повстанческая армия призвана решать только военные задачи. Позднее, возводя напраслину на уже расстрелянного Бабаханяна, Мокроусов интерпретировал это так: «Надо было вести единую, неразрывную работу как политическую, так и боевую. Из этого само собой разумеется вытекала необходимость постоянной совместной работы руководства. Однако не заинтересованный в развертывании партизанского движения Бабахан предпочитал находиться отдельно от штаба, который по условиям боевой обстановки не мог находиться на одном месте»[160].
     С августа по ноябрь повстанцы провели до 80 крупных операций. Заметно возросла численность полков: 3-го — до 279 человек, 1-го — до 90, 5-го — до 69[161]. Когда красные войска вступили в Крым, повстанцы, насчитывавшие, по сводным данным, до двух тысяч штыков, оказали им непосредственную помощь, отрезав белым путь на Феодосию и разбив несколько частей. В ноябре отряды Повстанческой армии были влиты в состав армии Красной.
     Всего в 1918-1920 годах в крымском подполье, — считает местный историк, — действовало свыше 5 тысяч человек, объединенных в почти 100 вооруженных формирований[162].
     К началу ноября все подступы к полуострову Крым были блокированы войсками Южного фронта под командованием М.В. Фрунзе. Приближались дни решающего сражения.
     25 октября (7 ноября) Главнокомандующий вводит в Крыму осадное положение. Исполняющим обязанности таврического губернатора, начальника гражданского управления и командующим войсками армейского тылового района был назначен энергичный генерал М.Н. Скалон.
     А жизнь в Севастополе, — вспоминает Врангель, — «текла своим чередом. Бойко торговали магазины. Театры и кинематографы были полны»[163].
     Подспудно идет подготовка к эмиграции. Решительно и умело действовал сменивший умершего Саблина адмирал Кедров.
     26 октября (8 ноября) усилилось давление красных. Для Шатилова, «как и для меня, — пишет Врангель, — было ясно, что рассчитывать на дальнейшее сопротивление войск уже нельзя, что предел сопротивляемости армии уже превзойден, и что никакие укрепления врага уже не остановят»[164].
     Подготовка кораблей резко ускорилась. 29 октября (11 ноября) Правительство Юга России выпустило официальное сообщение, которое Слащев оценил как «Спасайся, кто может»: «В виду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств, правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. (…) Все заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственная опасность от насилия врага — остаться в Крыму». Параллельно подписывается приказ Главнокомандующего с аналогичным содержанием[165].
     Вопросом жизни и смерти становится судьба тех, кто не пожелает или не сможет уйти в эмиграцию. Проблема амнистии возникла еще в апреле-мае (см. прим. 72, с. 315). 12 сентября н. ст. (далее все даты приводятся по н. ст.) «Правда» за авторитетнейшими подписями Председателя ВЦИК М.И. Калинина, Председателя СНК В.И. Ленина, наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого, Главкома С.С. Каменева и председателя Особого совещания при Главкоме А.А. Брусилова публикует «Воззвание к офицерам армии барона Врангеля», в котором говорилось: «…Честно и добровольно перешедшие на сторону Советской власти не понесут кары. Полную амнистию мы гарантируем всем переходящим на сторону Советской власти. Офицеры армии Врангеля! Рабоче-крестьянская власть последний раз протягивает вам руку примирения»[166].
     Поводом для воззвания, кстати, послужила загадочная история с поручиком Яковлевым. Он, перебежав к красным, заявил, что во врангелевской армии образовалась тайная организация офицеров, которая «намерена низложить Врангеля и объявить его армию красной Крымской под командой Брусилова» при условии амнистии[167]. Поскольку никаких сведений о заговоре более нет, позволительно будет считать его фикцией.
     Наконец, 10 ноября в 24 часа РВС Южного фронта направляет телеграмму Главнокомандующему Врангелю, где всем сдавшимся, включая высший комсостав, гарантировалась амнистия. «Красное командование, — так говорит об этом Врангель, — предлагало мне сдачу, гарантируя жизнь и неприкосновенность всему высшему составу армии и всем положившим оружие. Я приказал закрыть все радиостанции за исключением одной, обслуживаемой офицерами»[168].
     Позиция В.И. Ленина тем временем ужесточилась. Если ранее он был не против амнистии, то теперь, узнав о предложении РВС, телеграфировал: «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно» (выделено нами. — Авт.) [169].

На 1 ноября численность Русской армии составила 41 тысячу штыков и сабель. На ее вооружении было свыше 200 орудий, до 20 бронеавтомобилей, 3 танка, 5 бронепоездов. Войска Южного фронта к 8 ноября насчитывали 158,7 тысячи штыков, 39,7 тысячи сабель, имея на вооружении 3059 пулеметов, 550 орудий, 57 бронеавтомобилей, 23 бронепоезда, 84 самолета[170].
     Окончательный план, утвержденный Фрунзе за два дня до операции, предусматривал нанесение главного удара по перекопским укреплениям с обходным маневром через Сиваш и Литовский полуостров и вспомогательного — на чонгарском направлении и Арабатской стрелке. Затем предполагалось расчленить войска белых и разгромить их, не допустив эмиграции.
     В ночь на 8 ноября начался переход через Сиваш. Надо сказать, что стояли беспримерные для этого времени года 15-градусные морозы, от которых страдали обе стороны сражающихся, однако врангелевцам приходилось хуже — у них не было теплой одежды. Транспорт «Рион» привез обмундирование, когда все уже было решено.
     Утром, когда часть сил белых была снята с главного направления и переброшена к Литовскому полуострову, после 4-часовой артиллерийской подготовки, не давшей ожидаемых результатов, начался штурм Перекопа. Людей не жалели. В целом потери красных составили 10 тысяч человек убитыми и ранеными[171].
     Продвигаться по Арабатской стрелке оказалось невозможно из-за корабельного огня противника. Зато 9 ноября был высажен десант в районе Судака.
     В ночь на 9 ноября дивизия В.К. Блюхера овладела Турецким валом — главным укреплением Перекопа. 11-го был взят Чонгар. Этот день и стал переломным в ходе боев.
     10 ноября в Симферополе власть взял в свои руки ревком во главе с членом ОК В.С. Васильевым. Ревкомы возникают и в других городах Крыма.
     13 ноября части 2-й Конной армии Ф.К. Миронова вошли в Симферополь. Командующий вспоминал: «13 ноября полуостров Крым в величайшем молчании принимал красные войска, направлявшиеся для занятия городов: Евпатории, Севастополя… Феодосии, Керчи»[172].
     14 ноября войска 4-й армии вступили в Феодосию, 16 ноября 3-й конный корпус — в Керчь.
     Врангелевцы отступали в полном порядке, почти без контакта с противником. Сорвать эвакуацию не удалось. 11 ноября началась погрузка на корабли. Де Мартель выразил согласие принять всех оставляющих Крым под покровительство Франции. Для покрытия расходов французское правительство брало в залог российские корабли.
     Никто не мешал эвакуации. «Остающиеся говорили, что устали от междоусобной войны, что будет с них кровопролития, что они не верят в возможность успешного продолжения борьбы. Поэтому они хотят, пока можно, рассосаться среди населения и тем избегнуть мести победителей»[173]. Участь многих из них будет незавидной.
     Отплывало все, что могло плыть. Это было невероятно рискованное предприятие. Малейшее волнение и… Но море было спокойным.
     Утром 14 ноября Главнокомандующий объехал на катере суда. Сошел на берег. Выступил перед группой юнкеров: «Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга»[174]. В 2 часа 40 минут, видя, что погрузились все, Врангель взошел на катер и направился к крейсеру «Генерал Корнилов».
     В Евпатории эвакуация прошла нормально. Врангель объехал Ялту, Феодосию, Керчь, чтобы лично проследить за погрузкой. Около четырех последний транспорт — «Россия» — покинул Керчь.
     На 126 судах было вывезено 145 693 человека, не считая команд. За исключением погибшего миноносца «Живой», все корабли прибыли в Константинополь[175].
     Было эвакуировано: до 15 тысяч казаков, 12 тысяч офицеров, 4-5 тысяч солдат регулярных частей, более 30 тысяч офицеров и чиновников тыловых частей, 10 тысяч юнкеров и до 60 тысяч гражданских лиц, в большинстве своем семей офицеров и чиновников[176].
     За время боевых действий — 28 октября — 16 ноября — войска Южного фронта взяли в плен 52,1 тысячи солдат и офицеров[177].
     Начинался «пир победителей»…

ДАЛЬШЕ